Ничего в этом мире не меняется

             – Ой! А кто это к нам приехал? Как ты выросла?! – восклицала бабушка.
             – Бабушка, ты снова меня не узнала. Это я, Настя, – ответила внучка и притянула маму к себе, шепча последней на ушко: “Мам, а бабушка совсем плохая стала?”. Так прошла очередная встреча. Она была традиционная, если говорить про причитания взволнованной старой женщины. Это был обычный день приезда.
             Гости отведали бабушкиных угощений. Маленьких, точнее очень маленьких, пельменей, которые могла лепить только бабушка Тося. Они были такие крохотные, что в столовую ложку умещались сразу два или даже три. Это какое терпение надо, лепить таких малышей! Но это было хобби бабули. И она им занималась, когда вся семья в доме укладывалась спать. Сова по натуре могла себе это позволить, чтобы жаворонку-мужу, на утро, как и всей её большой семье в прошлые годы, было что поставить на стол. А ещё главным угощением, кроме обычных салатов, супов и каш, были испеченные в духовке треугольники – так называла их бабушка Тося. Хотя это были традиционные печёные башкирские вак-беляши с сырой картошкой и мясом. И традиционно запивались парным молочком или компотом, который дед доставал из подпола. Он всегда говаривал, вылезая из подполья: «Бабушка, там твоих солений-варений ещё на два года хватит. Остановись!».
             Дед у бабушки был самостоятельный. Вставал рано и успевал сделать все дела по хозяйству. Как его когда-то, ещё ребёнком, научила мама, «кормить натощак» всю домашнюю живность. Чтобы все были сыты и здоровы, он свиньям, курам и гусям менял воду. Кроме того, картошку по холодку полол. И, если не был к этому времени готов завтрак, сам мог найти кастрюлю, налить в нее воду и нужное количество соли добавить и даже лавровый лист не забыть, если это были не вареники. В таких случаях на столе была записка, написанная накануне со следующим содержанием: «Я легла поздно. Пельмени в холодильнике».
             Следующее утро после приезда дорогих гостей началось с обязательной работы. В деревенском доме, как и в прошлом и в позапрошлом веках работа никогда не заканчивалась. Только лентяй не мог найти себе занятие. «Дом невелик, а сидеть не велит», – так гласила народная мудрость. Дед уже дал задание внучке прореживать морковь и контролировал её, чтобы не получилось как в прошлый раз, когда трудолюбивая помощница удалила все пёрышки с грядки лука вместо семенных стрелок. Мама Насти усиленно следила за своей фигурой. Она была в спортивном костюме и в руках держала гантельки. Дед, увидев это «безобразие», погладил свои усы и бороду, и побрел в противоположную от необходимой сторону. Где же, если не у мамы, можно было расслабиться и подготовится к пляжному сезону? Ну, не у свекрови же! У себя дома времени на это не было. Да, что там времени! Даже мыслей таких не было.
             Так и начался день, который, как и любой другой, имел свойство заканчиваться.
             За ужином Настя спросила: “Бабушка, а правда, что раньше не было подгузников и стиральных машин-автоматов?” Баба Тося ответила: “Чего только не было в наше время. И подгузников, и стиралок, и газового отопления, и воды в доме. А хочешь, я тебе расскажу: чего не было у моей мамы? И как она вела домашнее хозяйство в деревне в прошлом веке?” Дед ушёл на улицу курить да найти себе ещё работу пока солнце не село. Женщины дружно прибрали со стола. Отложили по требованию бабушки свои телефоны. И последняя начала свой рассказ:
             «Я знаю, что моя мама с нетерпением ждала выходной. И не потому, чтобы полежать на диване и почитать книжки или посмотреть телевизор. А потому, что в этот день можно было переделать те дела, которые не успевала в рабочие дни. А работала она продавцом в магазине, и выходные у неё были по вторникам.
             День начинался в 4 утра. Мама, как всегда, поднималась по будильнику, чтобы подоить коров. У нас их было две, и доила она их не аппаратом, а руками. По пути успевала дать косточки собаке, в сарае курам бросить пшенички. В 4 часа 20 минут табун уходил в поле. Пастух уже не мог сдерживать стадо. Коровки торопились делать молоко для ребятишек. А каждой деревенской семье в то время было минимум трое детей. А часто, бывало, по шесть-семь. У Дюльдиных, я хорошо помню, было девять.
             Пока она доила коров, на плите закипал чайник. Оставалось заварить свежую заварку. И она пила свежий чай, который забеливала парным молочком. В это время я, немытая, с нечестной головой и не заплетенными косичками, накинув платье и платок на голову, провожала Ночку и Зорьку в табун. И нельзя было, чтобы наши коровы пришли последними или, совсем позор, опоздали. Поэтому я подгоняла их прутиком, подготовленным с вечера. Когда я приходила домой, мамы уже не было: она садилась на велосипед и ехала в поле полоть картошку, пока солнце ещё низко и не так жарко. В это время я должна была включить собранный мамой и готовый к работе сепаратор. Тогда у нас был уже электрический, не ручной. Так. Между прочим! Я из ведёрка ковшиком подливала молоко — это было несложно. Главное было вовремя выключить аппарат и не сжечь его. Оставалось разобрать и помыть сепаратор, чтобы остатки сметаны и молока не закисали. Сметану убирала в холодильник. В чайнике вода была уже теплая. Годков то мне было девять или десять. Надо было делать всё аккуратно, потому и получалось медленно. Более того надо было сходить и налить водички курочкам. Мама к 8 часам возвращалась с прополки.
             Папа уезжал к 9 часам на работу, и мама должна была успеть приготовить своему мужу завтрак. Отец должен быть всегда сыт. У него работа ответственная очень. Он работал шофёром, и должен приехать домой живым и здоровым. А если поломка в пути? Кто его там накормит? Бывало, приезжал и затемно. С собой он брал бутылочку молока, хлеб, иногда сало да яйца вареные. Пища должна быть свежеприготовленная и обязательно с мясом. Вся семья завтракала. Я мыла в тазике посуду, а мама в это время во дворе разжигала керогаз — керосиновую горелку. Затем ставила на него воду в 30 литровой кастрюле, куда предварительно помещала натертое на тёрке хозяйственное мыло. Хозяйка загружала в эту емкость халаты, фартуки, платки, нарукавники, то есть белую рабочую спецодежду. Эти несколько комплектов надо было кипятить, чтобы всё было белое. И чтобы на неделю этих комплектов одежды хватало. В это время на газовой двухкомфорочной газовой плите стояли два ведра.
             До обеда надо было успеть постирать. Стиральную машинку типа «Оренбург» выносили на улицу. Эта чудо-техника того времени только стирала: она не полоскала и даже не отжимала. Остальное мама делала вручную. Моих сил хватало стирать на руках деликатные вещи в тазике. Стиралке доверяли шерстяные вещи, «трекотиновые» и «кримпленовые» платья. Мама помнила голодное военное детство и берегла каждую вещь. И не могла допустить того, чтобы что-то испортилось во время стирки. Берегла не руки, а одежду. Когда мама умерла, многие ее вещи остались как новые.
             Вода для полоскания была рядом, в колодце. Зимой мама полоскала бельё в проруби. Это было самое тяжёлое. Потом мы дружно развешивали с ней постиранное. Верёвку необходимо было протереть два раза мокрой тряпкой, чтобы на белье не оставалась грязная полоса. Стирка идёт, а мама тем временем уже поставила варить мясо, чтобы вовремя приготовить обед на пять человек. Я не знаю, как она успевала всё это делать. От меня помощь была по мере сил. Например, отжать белье я не могла физически. Но к 12 дня стирку заканчивали.
             Мама оставалась готовить обед, а меня отправляла доить коров. Обеденное стойло находилось в двух километрах от деревни. Коровы молока в обед давали немного, поэтому небольшое семилитровое ведёрко надоить мне было под силу. Не делать этого днём было нельзя, так как к вечеру молоко само начинало сочиться из вымени. Там же, на стойле, принимали этот продукт для городских жителей — им ведь тоже нужны были и сметана, и молоко. Оставалось тщательно вымыть ведёрко в речке, внутри и снаружи. Мама приучила меня к порядку. У неё даже дно кастрюль было всегда чистое, хотя керогазовая горелка коптилка «дай боже». Домой приходила с пустым ведром и вешала его вверх дном на забор, чтобы солнышко его прожарило.
             Время было уже обеденное. После еды я мыла посуду. К этому времени часть белья подсохла. Пора снимать. Что-то мама уже успевала убрать сама. И мамина дочка, то есть я, вставала к гладильному станку. Утюг был простой, пришедший на смену тому, в который закладывали угли. Его нужно было периодически выдергивать из розетки, чтобы не сжечь ни бельё, ни сам утюг. На трёх табуретках и трёх стульях высились горки обычного белья; на отдельном стуле лежала белоснежная, прокипячённая спецодежда; а на последнем — полотенца, простиранные и вымоченные в хлорке. Я помню, как каждое утро мама вешала чистое полотенце: от него пахло хлоркой, но оно было идеально белым.
             Я не знаю, удавалось ли маме поспать днём сколько-нибудь? Но если папы дома не было, она могла прилечь на полчаса, и просила меня разбудить. От жары и мух никуда не деться — скота и птицы во дворе было много. Мама пряталась от них под кроватью, на стареньком одеяле, и занавешивала простынями вход от насекомых и света. Я охраняла её покой снаружи дома. Если папа видел, что мама днём спала, он очень ругался: «Лодырь! Столько дел в доме! А она днём спит!». Сторож из меня был плохой.
             Наступало время прополки грядок. Ягоды спеют — собрать и варенье варить. Также надо и телятам пойло приготовить, и творог сварить. Воды натаскать, баню растопить. Правда, воду и дрова братья в баню носили. И сарай надо было к зиме обмазать белой глиной, которую замешивали на конском навозе. А это же надо предварительно замесить босыми ногами! Вот где была весёлая работа! Короче, заботы были ежедневно и ежечасно.
             К шести часам вечера наступало время готовить ужин. У нас на столе всегда было мясо. И если случалось, что папа не успевал зарезать барашка (он и в субботу, и в воскресенье часто был за рулём), мама легко лишала курицу головы, ощипывала её и удаляла внутренности. Курочек в сарае никто не считал: на один раз для семьи из пяти человек одной птицы хватало. Папа съедал белое мясо – грудку, мальчишки ели ножки, чтобы твёрдо стоять на земле. Мне выделяли крылышко, чтобы я улетела из семьи. Маме доставалось то, что оставалось: гузка, чтобы дома сидела, и второе крылышко – если я его не съедала, – а ещё все мелкие косточки.
             До прихода табуна поили телят, кормили гусей уток, загоняли овец. Табун встречали ребята. Вечером двух ведер для дойки на двух коров не хватало. Молоко в дом несли ребята, а я подавала маме очередное ведро.
             Снова работа с сепаратором, подготовка банок под сметану, творог. Масло приходилось взбивать вручную из сметаны. А если завтра нужно было ехать в город продавать излишки, банки требовалось тщательно вымыть, почистить и прокалить.
             После вечерней дойки укладывались спать к 23 часам, а то и в 23:30. А какой тут сон, если в четыре снова вставать? А тут ещё старший брат уходит на танцульки! Ему надо дверь открыть. И только Богу известно, во сколько он постучится. Хорошо, если придёт вовремя, возьмёт дежурную хворостину и погонит коров в стадо. Бывало и такое».
             – Бабушка, а это при царе было? – удивилась внучка.
             – Нет, милая, это было позже. Во второй половине прошлого века. При Брежневе. Был такой у нас руководитель... Ну что, девчата! Давайте в баню, а потом будем укладываться спать. Завтра много работы. Малину надо собирать, уже осыпается. Смородина созрела: и белая, и чёрная, и красная. Крыжовник уже бурый. А сколько вишни в этом году! Жалко, если пропадёт. Не каждый год она родит так обильно. – заключила бабушка.
             Ничего в этом мире не меняется. Только время.