О любви после смерти

Мне с детства нравилась работа патологоанатома. Теперь я понимаю: кровь, к которой я тогда не могла прикоснуться, была не просто телесной жидкостью. Это была живая, неподконтрольная жизнь — та, что пульсирует без спросу, причиняет боль и требует немедленного ответа. Я боялась испачкаться в чужом аффекте, потерять собственный контур. Скальпель хотелось держать в руках, но исключительно над неподвижным телом — над душой, которая уже не дышит в лицо.

В тринадцать лет я нашла способ. Хрестоматия Гиппенрейтер легла в руки идеальным инструментом — мир раскололся на «до» и «после». Отныне каждая встреченная душа подлежала препарированию. Я раскладывала людей на механизмы, когнитивные искажения и защитные схемы, маркировала и отправляла в хранилище памяти к подобным экземплярам. Это была любовь после смерти — когда объект уже завершён, обездвижен пониманием, разъят на составные части и больше не может ранить.

Обнаружив в себе сверхэмпатию — ту самую, что грозит растворить границы и залить меня чужой кровью, — я отшатнулась от клинической психологии. Стать психологом означало похоронить себя в расцвете лет, лечь в ту же могилу, куда я с нежностью укладывала других. Я выбрала педагогику, детей и патологии развития. И там обнаружила неожиданное: живые души, которые не обжигают. Дети бескорыстны; их мотивы — обида, любовь, жажда внимания — настолько просты и ясны, что в них невозможно раствориться полностью. Их души ещё слишком маленькие, чтобы поглотить меня; им предстоит долго расти и усложняться, прежде чем попасть в моё хранилище. С детьми я могла общаться, не теряя себя, отдавать всю любовь без истощения — потому что они отдавали любовь в ответ. Как ни странно, сильнее всего меня тянуло к самым проблемным детям, и эта тяга была взаимной.

Сейчас я пишу разборы встреченных душ с азартом Эммета Брауна, запирающего временные парадоксы в потоковый конденсатор. Каждый текст — контролируемое оживление: ровно настолько, чтобы увидеть механику, и ни вдохом больше. Здесь, за рабочим столом, я — учёный с отключённой эмпатией. Не потому что не умею. Потому что иначе не разглядеть структуру. Лаборатория заставлена банками с заспиртованными мотивами. Со стороны — некрофилия по Фромму. Я и сама так думаю. Но это не трикстерство.

Раньше я примеряла на себя слово «трикстер». Теперь, разъяв и этот мотив, вижу: я не сею хаос. Я изучаю правила до последней запятой, а потом медленно, по миллиметру, переписываю их под себя. Без свидетелей. Бунт без пожара. Там, где трикстер опрокинул бы стол, я нахожу зазор и зажигаю в нём узкий луч света. Каталогизация продолжается.

Мой чёрный смех беззвучен. Ловушки в текстах расставлены не ради забавы — чтобы кто-то споткнулся об собственное отражение и, возможно, проснулся интересным собеседником. Контакт — только в тексте, куда не долетает ни капли горячей крови. Это и есть любовь после смерти: взять Другого в руки, не умерев в нём.