Тёмка

Начало сентября 2023 года

— Ты же будешь рядом? — мальчик проговорил это, опустив голову.
— Тёма, рядом? — мужчина присел напротив, пытаясь поймать его взгляд. — Тебе только это и нужно? Чтобы кто-то был рядом?
— Да. Чтобы не пропадал, — Артём положил руки ему на плечи и отодвинулся. — Все бросают, понимаешь?
— Нет, — мужчина покачал головой. — Я их не понимаю. Может, не смогу часто быть рядом, но буду приезжать и не брошу. Договор?
— Договор, — мальчик улыбнулся и кивнул.

Стояла ранняя осень. В лесу пахло мокрой листвой и чем-то сладким — вроде рябины. Ветер провожал мужчину. Мальчик сел на лавочку и смотрел ему в спину. Достал телефон, надел наушники, откинулся — и замер.

Так мне запомнилось наше знакомство с дядей Мишей. Я — обычный мальчик из детского дома, которому трижды обещали не бросать и забрать.

Мне было двенадцать, когда он приехал. Казалось, я был в центре внимания: подарки он раздал всем, но всё время проводил со мной. В первый же приезд мы пошли гулять вдвоём в соседний лесопарк.

Когда Михаил уходил, спеша на самолёт, я, как всегда, сел на лавочку и, включив музыку, пытался собрать себя по кусочкам. Было страшно, но я привык делать вид, что уже взрослый и стойкий.

Стоило мне хоть немного поверить взрослым — поднимался страх. Я не мог понять его, но знал: он проходит только со временем и в одиночестве.

Просидев там с час, я пошёл обратно в детский дом. За эти два года мне стало всё в детском доме родным: и охрана на входе, и зал, и столовая, и воспитатели. Я всегда возвращался молча, с высоко поднятой головой и ровной спиной.

— Ну чё? — русый мальчик, мой ровесник, сразу подбежал. — Поверил?
— Ден, ты всё здесь торчал?! — я улыбнулся, глядя в его блестящие серые глаза.
— Не уйдёшь! — Денис попытался схватить меня за руку, пока я шёл в нашу комнату.

В комнате горел свет лампы на большом столе, мягко растекаясь по крашеным стенам. Я лёг в кровать. Денис сел напротив — на свою.

— Ты опять поверил, да?
— Поверил, — я закутался в одеяло, будто прячась.

Страх стоял в голове, прорывался в мысли. Чувство, что я снова сделал глупость, накрывало и выходило слезами.

— Ты знаешь, — Денис выпрямился и посмотрел на меня, — вдруг он лучше остальных?
— Пусть обманет, — я крепче обнял подушку, — сейчас с ним хорошо.
Конец сентября 2023 года

— Проходи, — дядя Ваня кивнул на кабинет.

Он стоял в белом халате, с чёрным платком в точку в кармане. Рядом — воспитатель. Я замялся и зашёл, закрыв за собой дверь.

Подойдя к мягкой кушетке у стены с бежевым кафелем, я лёг на спину и закрыл лицо локтем. В этой комнате мне по-настоящему хорошо: я перестаю стесняться, бояться, винить себя. Ненадолго — но именно здесь. Странный запах лекарств, валерьянки и мандаринов будто обещал: рядом взрослый, который не обманет.

Возможно, дядя Ваня — психотерапевт детского дома — специально оставляет меня одного. Я всегда начинаю с того, что плачу минут пять.

Сейчас лежу и реву. Становится легче. В голове проносятся страхи: друг предаст, взрослый обманет, мама снова появится.

Тянущееся шуршание резиновой подкладки под дверью, лёгкий щелчок — он пришёл. Как всегда тихо.

— Как себя чувствуешь? — его голос, мягкий, успокаивающий, донёсся до меня.
— Хорошо, — я вытер слёзы и шмыгнул носом.
— Кхм… Слышал, она снова тебя караулила?
— Угу, — кулаки сжались сами. — Почему вы её не выгоняете?
— Тём, — доктор сел в кресло напротив кушетки, — как с чувствами?
— Отлично. Я сильный. — Голос дрожал, и это злило ещё сильнее.

Дядя Ваня всегда знает, когда я вру. Я не умею иначе: мне становится стыдно даже перед самим собой.

— Ничего… просто застыл, — я положил руки на кушетку и, открыв глаза, уставился в потолок. — За что она так?
— Не знаю, малыш. Взрослые часто делают глупости.

Дядя Ваня приглушил свет — в кабинете стало уютнее. Я расслабился и повернулся к нему.

— Значит, все взрослые обманывают?
— В какой-то мере — да. Но, знаешь, очень немногие делают это специально.

Нога дёрнулась и снова опустилась на кушетку. В голове крутилась мысль: дядя Миша тоже предаст. Обманет. Нарушит свой договор.

— Не специально дают слово и исчезают?
— А вот это уже подлость. Особенно для взрослого. Тёма, хочешь поделиться?
— Нет.

Я натянул капюшон, подтянул колени — и уснул.
Начало октября 2023 года

Мы сидели на лавочке в лесу. Дядя Миша ничего не спрашивал — и за это я был ему особенно благодарен. Мокрый снег падал крупными хлопьями. Он сидел рядом и улыбался — по-настоящему.

— Снежок на ресницах. Тебе идёт.
— Хи-хи, — я сильнее прижался к нему. — Красиво сейчас.
— Хочешь поиграть? — он замялся. — Или так посидим?

Я знал: взрослый хочет разговора. Хочет, чтобы я рассказал о себе, об увлечениях, о прошлом. Но мысль о том, что он узнает, как я плохо себя вёл, что папа бил, — пугала. По телу проходила дрожь: мне казалось, стоит ему это узнать — и он уйдёт.

Наверное, поэтому я молчал с ним уже второй месяц.

— Не могу пока говорить, — я уткнулся ему в бок.
— Эй, — он положил руку мне на затылок, голос стал твёрже, — ты ничего не должен, понял? Можно и просто посидеть. Молча.
— Ты хороший, — я выдохнул и почувствовал, как расслабились плечи.
— Ты лучше. И это нормально.

Его запах был непривычным, но почему-то от него хотелось вжаться в дядю Мишу и уснуть. Я испугался этого и резко отодвинулся.

— А расскажите про самолёты, — затараторил я. — Как там, на небе?

Он рассказывал, как устроены самолёты, какие над облаками небо и свет. Я слушал, будто заворожённый, пытаясь всё это представить.

Мимо проходили дети с родителями. Мальчик слепил снежок и кинул в женщину — она засмеялась и попыталась убежать.

Я вскочил, кинул в дядю Мишу снежным комком. Снег кружил, заполняя всё вокруг. Он засмеялся, а мне стало хорошо и тревожно — я посмотрел на дорожку, по которой только что прошёл тот мальчик.

— Ответочка! — в лицо прилетел мокрый снег.
— Хи-хи-хи, — я нагнулся, но он подскочил и поднял меня на руки.
— А вот и не успеешь!

Его запах, как одеяло, накрыл меня целиком, и я обмяк у него на руках. Я не понимал, почему веду себя так, но мне было спокойно. Безопасно.

— Я… — я уткнулся носом ему в шею, — наверное, усну.

Он покачивал меня на руках посреди дорожки в сосновом лесу. Я не услышал ответа — тело уже не хотело ничего. Я уснул.
— Сюда кладите, — сказал охранник.

Я понимал: мы уже в детском доме. По запаху знал — он рядом. Пора прощаться, и этого не хотелось больше всего. Я дождался, пока меня разденут.

Дядя Миша поцеловал меня в лоб и тихо сказал на ухо:
— До встречи, боец.

Почему в такие моменты я всегда боялся смотреть на уходящего взрослого — не знаю. Но давно понял: легче, когда не видишь.

В груди щемило. Я уткнулся лицом в спинку дивана — и снова провалился в сон.

Во сне я стоял в центре круглого зала. По краям — люди: хорошо одетые, аккуратные, с ровными стрижками. В первом ряду — родители. Рядом ещё три семьи — те, что обещали и не вернулись.

Напротив, тоже в первом ряду, сидел дядя Миша.

А я — неказистый, в рваной одежде, как илот из Спарты. Я опустил голову, рассматривал грязные руки и колени. Стоял босой и чувствовал себя голым.

Раздался стук молотка. Голос человека в чёрной мантии прозвучал ровно:

— Считаю, юношу следует наказать за плохое поведение.
— Плохое поведение? — дядя Миша встал.
— Именно, — судья указал на моих родителей. — Неуважение. Клевета. Осуждение тех, кто дал жизнь.

Я посмотрел на дядю Мишу. Он встретился взглядом с судьёй, кивнул — и сел обратно.

В ушах застучало.
«Я плохой. Я виноват».

— Он отказался прощать мать, — отец захлёбывался от возмущения. — Мать, которая дала ему право жить!

Их улыбки, равнодушие — и моё молчание. Всё совпало так, что слова не находились.

— Я на коленях просила его простить, — мать пустила слезу. — Он убегал.
— Ты, — судья указал на меня молотком, — скажешь что-нибудь?

Я хотел. Рассказать, как он бил меня. Как я боялся даже попадаться ему на глаза. Как она приходила в больницы — и снова уходила. Даже когда я просил забрать меня.
Но не смог произнести ни слова.

— Виновен. Дело закрыто, — сказал судья и ударил молотком.


Я проснулся, будто не хватало воздуха. Открыл глаза — передо мной коричневая ткань дивана. Я боялся обернуться. Сзади кто-то тихо посапывал, дышал мне в шею, положив руку на бок.

Рука Дениса — я сразу узнал по переводной татуировке из жвачки.

Стоило это понять — слёзы сами потекли. Я всё думал: как же это было несправедливо. Почему я промолчал? Почему не сказал правду?

Я протянул руку к ткани и водил пальцем, будто пытаясь протереть в ней дырку. В голове была каша. И вдруг стало странно: почему я вообще плачу?

В детский дом я попал в апреле 2021 года — мне только исполнилось десять. Я никому не доверял и всегда держался. Так почему теперь плачу — рядом с братиком или у психолога?

Я же всегда всех защищаю, всегда помогаю. Я не реву. Мужчинам нельзя.
А слезам было всё равно. Они текли, как вода.

Конец октября 2023 года

— Этот сон… — дядя Ваня говорил медленно, низким голосом. — Ты правда считаешь, что виноват в том, что с тобой делали?
— Ну… — я подтянул колени, отвернулся к стене. — Я довёл папу. Другие же не доводят родителей. Вот он и наказывал.

За дверью играли ребята. Смех, топот — без конца. Хотелось слушать только их. Лишь бы не быть здесь.

— Знаешь, есть одно странное взрослое правило, — дядя Ваня сделал паузу. — Если ребёнок делает что-то плохое или сильно злит, взрослый должен уметь остановиться. Словами. Или взять паузу.

Его голос звучал так, будто он делится секретом. Я перевернулся на другой бок и посмотрел на него.

— Ударить или сделать больно — это не наказание. Это значит, что взрослый не справился со своей злостью.

Он смотрел мне в глаза. В его лице не было ни жалости, ни сожаления. Поэтому хотелось слушать.

— Ответственность за то, что взрослый поднял руку, всегда лежит на взрослом. Даже если ребёнок вёл себя ужасно, — он чуть улыбнулся, спокойно, и продолжил: — Ты знал об этом?
— Нет, — я замотал головой. — А все взрослые знают?
— Каждый. Без исключения, — он подался вперёд. — Посмотри на меня. Я тебе вру?

Я знал дядю Ваню: он соврал лишь однажды — и то не специально. Я тогда сказал ему, что врать плохо. С тех пор он не врал. И сейчас — тоже.

— Дядя Ваня… — я ловил воздух, которого вдруг не хватало. — А как это — ужасно себя вести?
— По-разному, Артём, — он то ли смутился, то ли не сразу нашёл ответ.
— Ну… — я пытался вспомнить самое плохое. — Если я описался — это ужасно?
— Смотри. Представь малыша лет двух. Он описался. Плачет. Что делает взрослый, который справился со своей злостью? Вздыхает, может, ворчит: «Ну ёлки-палки, опять стирка». И несёт сухие штаны.
А что делает взрослый, который не справился? — он посмотрел на меня, ожидая ответа.
— Бьёт? — я почувствовал, как глаза становятся мокрыми.

Он не ответил. Просто придвинулся и обнял меня.

В который раз взрослые пытаются сказать, что я не виноват в поведении родителей. Я и сам это понимаю — и всё равно снова и снова возвращаюсь к мысли: это я виноват.

— Ладно… вы меня задушите, — прохрипел я спустя минут пять крепких объятий.

Я встал с кушетки и сразу повернулся к нему.

— Я боюсь, что дядя Миша… — голова сама опустилась, тело сжалось. — Он тоже уйдёт. Бросит меня.
— Он волонтёр, — голос доктора стал твёрже. — Рано или поздно уйдёт. Не потому, что ты плохой. Ты это знаешь.
— Ну… — я вспомнил, как мы гуляли. — А вдруг?

Дядя Ваня покачал головой и отошёл к столу.

Хотелось спорить. Но я верил и ему, и себе — одновременно.

Начало ноября 2023 года

Дядя Миша подарил братику на день рождения машинку на пульте управления. Денис со слезами смотрел на меня — он понял: это я рассказал взрослому о его мечте.

Дядя Миша вышел из комнаты, сказав, что будет ждать меня внизу. Я остался с братишкой. Он уже разорвал коробку и доставал игрушку.

— Офигеть, она крутая! — Денис вертел синюю машинку. — Она же пипец дорогая!
— Хи-хи-хи… — я улыбнулся. Мне было приятно видеть его радость.

Пока он прыгал, я подошёл к шкафу и достал уличную одежду. Внутри было странно: будто поймал счастливый момент — прямо перед бедой. Я пытался отогнать это чувство и верить в хорошее.

— Сегодня я с ним поговорю, — вдруг сказал я. — По-настоящему. Я скучаю, Ден…
— Ну, если сможешь, — Денис пожал плечами, — почему нет?
— Хочу ему всё рассказать, — от одной мысли внутри становилось тревожно и радостно одновременно.

Денис не ответил — он уже играл с пультом. Я оделся и вышел из комнаты. Спускаясь вниз, подпрыгивая на каждой ступеньке, я ловил себя на мысли: сейчас всё изменится.

На первом этаже стояли взрослые — наш доктор и дядя Миша. Психотерапевт что-то объяснял, активно размахивая руками. Тот стоял, держась за подбородок, — в глубокой задумчивости.

Я остановился у входа в зал, будто боясь подслушать. Дядя Ваня заметил меня и помахал рукой.

— Чего стоишь? — спросил он.
— Не хотел мешать, — ответил я, так и не подняв головы.
— Никому ты не мешаешь, — дядя Миша поднял меня на руки. — Больше не стесняйся, хорошо?

Я кивнул и уткнулся носом ему в шею. Он пошёл к выходу. Я оглянулся: дядя Ваня смотрел вслед, напряжённо, будто чем-то недоволен.

Свежий воздух, скрип входной двери — и мы снова вместе. Внутри жила тревога: вдруг дядя Ваня рассказал ему обо мне. Вдруг теперь он считает меня плохим.

— Ты меня бросишь? — вырвалось шёпотом ему в ухо.
— Никогда, — он положил руку мне на спину, отодвинулся и посмотрел в глаза. — Мы же договорились, помнишь?
— Я правда не плохой… знаешь?

Он усмехнулся и ткнулся носом мне в грудь — щекотно.

— Конечно знаю, Тём. С чего такие вопросы?
— Боюсь, что дядя Ваня сказал про меня что-то плохое.

Мы подошли к перекрёстку и остановились на красный. Рядом шумели машины, переговаривались прохожие. Но для меня были только мы двое.

— Нет, Тём. Он просто сказал, чем тебя можно кормить, — дядя Миша чуть подбросил меня, перехватив поудобнее. — Сам знаешь, как всё непросто, да?
— Прости, пожалуйста, — я снова попытался спрятаться в воротнике, уткнувшись ему в шею.

Я слышал, как бьётся его сердце. Дядя Миша перешёл дорогу к лесу и сел на лавочку у входа.

— А ты ведь впервые со мной заговорил, — его 1 были чуть красными. Мне показалось: он переживает.
Я улыбнулся:
— Ага. Теперь могу.
— Я… — он запнулся. — Спасибо тебе. Слышишь?

Я не понял, за что он благодарит, и от этого стало не по себе. Но я решился — попробовать рассказать о себе.

Мы пошли молча к застывшему озеру.

Дорожка казалась сказочной: снег лежал на елях и соснах, тропинка была вымощена камнем. Иногда мелькали белки — перебегали по веткам, и с них тихо сыпался снег.

Морозный воздух с запахом пихты обжигал, но хотелось вдохнуть ещё. Вокруг — никого: только свист ветра, хруст наста и редкое покачивание веток.

— Ты знаешь правило взрослых?
— Их много, — он нехотя оторвался от леса. — О каком?
— Ну… — внутри поднимался стыд, но я всё же сказал: — что нельзя бить детей.
— Хм, — он присел на корточки и поставил меня на ноги. — Это не просто правило, Тём. Это закон. Знаешь разницу?
— Не-а, — я замотал головой.
— Правило можно нарушить — и иногда ничего не будет. А закон — нельзя. Особенно такой.
— Но…
— Понимаешь, — он мягко перебил, — бить детей — это преступление. Так нельзя никогда.
— Понятно… Значит, мой папа нарушал закон?
— Да. Значит, так.

Внутри вдруг всё задрожало — как будто сейчас прорвётся. Страх, волнение, какая-то нервная дрожь — не разобрать. Я не удержал ни слёз, ни крика. Меня трясло. В голове билась одна мысль: почему папа так со мной поступил?

Дядя Миша так и стоял на корточках, с мокрыми глазами, шмыгал носом. Я видел, как дрожат его руки: поднимаются — и снова опускаются.
Через мгновение он всё-таки притянул меня к себе и, падая на спину, увлёк за собой.

Холод успокаивал. Ещё с минуту я всхлипывал, и вдруг внутри стало по-особенному легко.

— Ты дрожишь, — я почувствовал, как его тело вздрагивает. — Пойдём?
— А погнали!

Мы шли обратно, и я рассказывал ему про папу. Про то, что всё равно его люблю, хоть он и нарушил этот «закон».

Уже в тёплом углу кафе дядя Миша перестал только слушать.

— И ты боялся, что я такой же? — его голос был тихий, чуть грустный.
— Я боялся, что я плохой, — я сглотнул и отвернулся. — Мне казалось: я провинился, вот он и наказывал.
— Тём, ты не плохой. Ты просто ребёнок.
— Я ещё хочу… — я протянул ему пустой стакан из-под горячего шоколада. — Можно?

Мы гуляли до самого вечера. Я рассказывал, как пытаюсь писать стихи, как плохо у меня получается рисовать, как мне нравится писать перьевой ручкой.

Где-то по дороге обратно я понял: он стал для меня другим взрослым. Не таким, как воспитатели или дядя Ваня. Каким — я не мог объяснить. И это пугало.

Мы уже подошли к детскому дому, как вдруг дядя Миша остановился и, присев напротив, сказал:

— Можно тебя кое о чём попросить?
— А? — я удивлённо посмотрел ему в глаза.
— Я не хочу, чтобы ты снова убегал, — он поджал губы; в глазах читалось беспокойство.
— Я не убегал! — я топнул ногой, сжал кулаки — внутри вспыхнула обида.
— Гулять ночью опасно. Особенно одному, без взрослых. Понимаешь?

В конце октября я действительно вышел ночью: прокрался мимо спящего воспитателя и охранника и пошёл в лес. Хотел посмотреть на звёзды — не убегать. Внутри стыд боролся с упрямым чувством, что я имею право выйти сам.

— Тёма, — он слегка встряхнул меня за плечи, возвращая из мыслей, — я очень переживаю. Понимаешь?
— Да… прости, — я опустил голову.

Дядя Миша крепко обнял меня — и снова стало обидно прощаться. Я вдыхал его запах, будто пытался запомнить на месяц вперёд. Он отстранил меня, вытер слёзы и мягко подтолкнул к дверям.

Конец ноября 2023 года

В этот раз всё было иначе. На столе лежали стопки тетрадей — помятые, местами рваные, исписанные до краёв. Я остановился у двери и замер, глядя на них. Не понимал, как они здесь оказались.

— Ой… — дядя Ваня зашёл, как всегда тихо, и наткнулся на меня. — Чего стоишь?
— Почему? — я показал на тетради.
— А ты против? — он обошёл меня и сел в кресло. — Это важно. Чтобы понимать тебя.
— Вы читали?
— Да. Это моя работа, — он положил руку на маленькую стопку рядом с большой. — И у тебя есть талант.
— Талант… — я повторил, будто пробуя слово на вкус. — Писать всякую чушь?
— Сказки — это чушь? — он взял одну из тетрадей. — Знаешь, у меня даже есть любимые.

Я стоял и смотрел на него, пытаясь уловить хоть намёк на шутку. Но он читал — серьёзно, увлечённо. Останавливался, спрашивал, как я это придумал, объяснял, что такое метафоры.
— А зачем ты их выкидывал? — он положил тетрадь обратно в стопку.
— Ну… — я теребил ткань штанов. — Туда уже ничего не написать.
— Не хотелось дописать сказку, а не начинать заново?

— Хотелось. Но место заканчивалось. А когда брал новую — уже приходили другие идеи.

Дядя Ваня наклонился к столу. Скользнул ящик. Пошуршав, он выпрямился с толстой тетрадью в синей, будто кожаной, обложке.

— Хочешь такую? — он протянул её мне. — Ну, смелее.

Я взял тетрадь и, боясь уронить, держал её на двух ладонях. Ощущение было странным: в голове уже рождались миры, которые можно уместить в этой тяжёлой книге.

— Это мне? — я не мог оторвать от неё взгляда. — Дорогая, наверное?
— Тебе. Нет, мы их бесплатно получаем.

Он снова наклонился и достал ещё несколько таких же тетрадей.

— Давай договоримся? — он положил их на стол. — Испишешь одну — не выкидывай. Принеси мне, а я дам новую. Согласен?
— Будете читать? — слова вырвались сами. — И всё? Просто принести — и дадите новую?
— Дам… ну? — он протянул ладонь. — Договор?

Я кивнул, но уже просто водил ладонью по плотным листам.

Окинув взглядом стол и стопки тетрадей, я вдруг развеселился. Даже слишком — рассмеялся.

— А зачем вам это? Представляете, сколько их будет?
— Чтобы отдать тебе, когда вырастешь, — он смотрел на меня с тихой радостью, чуть щурясь.
— Зачем они мне?
— О… ты не представляешь, как это классно, — он понизил голос, почти заговорщицки. — Иметь вещи, которые напоминают детство. Которые остаются.
— Остаются? — внутри что-то дрогнуло, но я не понял что. Я пожал плечами.

Я отошёл к кушетке и лёг. Положил тетрадь на грудь, прижал руками. Дядя Ваня снова приглушил свет.

«В этот раз всё по-другому. Я не хочу плакать».
Мысль вспыхнула и пропала. Но здесь нужно говорить о том, что болит — так потом становится легче. Я это уже понял. Сложно вытаскивать плохое, когда внутри тепло.

— Зачем вы сказали дяде Мише, — вырвалось само, — что я якобы убегал?
— Он переживает за тебя. Почему бы ему не знать о твоих проделках?
— Я не убегал! — пробормотал я.
— А прокрасться незаметно, никому ничего не сказать и выйти ночью — это не убежать?

Обидно, когда взрослые правы. Но ты всё равно чувствуешь: ты не такой плохой, каким тебя видят.

— Вы же знаете… Я хотел посмотреть на ночь. Почему мне нельзя?

Дядя Ваня снова оказался напротив — с блокнотом и своей аккуратной ручкой. Эта его серьёзность всегда меня смешила. За эти два года он ни разу ей не изменил.

— Посмотреть можно, Тём. Просто ты был один. И вспомни, чем закончился твой прошлый поход, — его голос чуть дрогнул и стал тише.

Он говорил о том, как год назад папа нашёл меня на улице и забрал. Теперь вспоминать об этом было легче. Даже раздражало.

— Я сам ему сказал, где я, — вдруг признался я.
— А… вот даже как, — дядя Ваня удивился. — Расскажешь подробнее?
— Я ему позвонил из школы, — я закрыл глаза, вспоминая обрывками. — Извинялся. Говорил, что люблю его.

Мне показалось, дядя Ваня задержал дыхание. Он не записывал — просто смотрел на меня, замерев, и ждал.

— Злитесь на меня?
— Было бы за что, — он чуть наклонил голову. — Так ты ему адрес дал?
— Я просто думал, что обидел его. Рассказал всё в больнице — и его наказали. А я ведь не хотел… — я на секунду посмотрел на него.
— А чего ты хотел?
— Чтобы он не бил… — слова будто сами выходили. — Чтобы просто любил. Понимаете?
— Конечно, — врач кивнул. — Это нормально. А сейчас? Простил его?

Я вспомнил, как папа посадил меня в машину. Обещал, что увезёт в другую страну и больше не будет бить. Говорил, что это всё из-за мамы, что она нас бросила и он запил.
А через час — ударил снова. Сильно. Как всегда. Я даже не понял за что.

— Нет, — я замотал головой. — Никогда не прощу. Ненавижу его.

Глаза снова намокли, в груди стало тяжело. Сколько раз мы об этом говорили — а вспоминать всё равно трудно.

— Тёма, — его голос изменился, стал серьёзнее, — ты не виноват в его смерти. Понимаешь?
— А если бы я не позвонил?

Он говорил, что отец погиб не по моей вине. Его и так разыскивали, он бы оказался в тюрьме.

— Но… — я всё пытался спорить. — Они же из-за меня узнали. Из-за меня его побили. Если бы я молчал…
— Нет, — дядя Ваня резко хлопнул ладонью по блокноту. — Ты спас себя, когда рассказал всё. Понял?

Я вдруг задумался. Меня не мучило, что папу убили в тюрьме. Я понимал: это какие-то взрослые правила. Денис говорил, что взрослые не прощают тех, кто обижает детей — может, и так.

Меня мучило другое. То, какой я.

— Я монстр… — я подумал, что сказал это про себя, но слова прозвучали вслух.
— Не понял… — дядя Ваня поднял на меня глаза.
— Мне стало хорошо, когда он умер, — я повернулся к нему, вытирая слёзы. — Разве я не монстр?

— Ты — Артём. Ты — ребёнок. И уж точно не монстр, — он придвинулся ближе и провёл рукой по моей голове. — И хорошо тебе стало не из-за его смерти. Понимаешь?

Я пытался понять. Обычно получалось. Сейчас — нет.

— Нет… — я даже перестал плакать от удивления. — Как это?
— Ты сам говорил, что боишься. Что он снова тебя заберёт. Снова побьёт. Помнишь?
— Да…
— Ты порадовался тому, что этого больше не будет, — он говорил медленно, почти по слогам. — Ты порадовался безопасности.

Внутри всё будто перевернулось. Странно. Непонятно — пугает это или, наоборот, успокаивает. Как будто кто-то сменил воду в моём аквариуме.

Я пытался прислушаться к себе — и ничего не понимал.

— Можно я пойду? — я встал с кушетки, всё так же сжимая тетрадь.
— Только после обнимашек! — он встал и раскинул руки.

Середина декабря 2023 года

— Позовём Ваську? — спросил Денис.
— Давай… — мне было неловко. — Ты давай.

Денис всегда был смелее. Мог прямо сказать, чего хочет. Даже надавить на жалость взрослых.

Мы собирались пойти в поморскую филармонию — я давно туда хотел. Но денег у нас не было, значит, нужно просить. Если обратиться к старшим, они договаривались с воспитателями — и нас пускали официально.

Я оделся так, как представлял себя: тёмное — с яркими деталями. Новые спонсорские вещи: тёмно-зелёная куртка, штаны цвета хаки, оранжевые перчатки, ботинки, шапка.

У детского дома стояла площадка, но ребята её почему-то не любили. А мне нравился красный клён и качели под ним.

Денису предстояло уговорить Ваську — минут пять, не меньше.

Как раз успею покачаться.

Покачавшись минут десять, я перестал чувствовать сладковатый запах дерева. Недовольно спрыгнул и пошёл ко входу.

— А… — Васька открыл дверь прямо перед носом. — Клён, блин!

Он, как обычно, схватил меня за руку, втащил внутрь и, отряхнув от снега, начал раздевать.

— Не пойдём? — я с досадой посмотрел на старшего.
— Нет, карантин ввели, — его голос был мягкий, с лёгкой горчинкой. — В следующий раз, Тём.
— Карантин? А посещения?
— Не, забудь пока.

Внутри вдруг поднялся гнев — не обида. Значит, дядя Миша не приедет. Мы не погуляем.
Слёзы накрыли сразу.

Я прислонился к стене и стоял, тихо всхлипывая. Обычно в такие моменты кто-то подходил — ребята или воспитатели. Поэтому я и уходил подальше. В одиночестве было странное чувство: будто справился сам.

Я смотрел в окно. Сквозь изморось снег казался балеринами — они кружились, как под Чайковского.

Постепенно отпускало.
Через полчаса я уже мог смеяться.
Пусть и здесь. Взаперти.

— Дети, — воспитательница стояла передо мной, только что подошедшим к залу, — сегодня вводится карантин. Учёба переходит на дистанционный формат.

Я всё ещё стоял в нерешительности, но вдруг — сам удивившись — спросил:
— А посещения?

— Посещения… — её взгляд скользнул по мне, липкий, сочувственный. — Увы, запрещены. Как и прогулки.
«Ненавижу взрослых».
Я сам не понимал, почему каждый раз думаю так, когда на меня смотрят с жалостью. Но именно это и мучило: их сочувствие, их слова — и поступки, которые им противоречат.

Я сел на диван в углу зала, натянул капюшон и впервые задумался о них. И о себе.

Почему они говорят одно, а делают другое?

Именно тогда во мне начала появляться странная способность — наблюдать за собой. Разбирать свои чувства. Искать причины.

Я представлял это как суд: обвиняемые, присяжные, судья — всё внутри.

Сейчас, спустя почти три года, это кажется странным.
А тогда я мог проводить в таких «залах» целый день.

И мне было интересно.

Едва ли можно было предугадать, чем обернётся для меня этот интерес.

А пока я сидел и молча наблюдал за взрослыми и подростками, которые украшали зал к Новому году.

Васька развешивал гирлянды под самым потолком. Другие собирали ёлку. Кто-то тащил большую коробку с игрушками.

— Вставай, смотри чё! — Денис стоял рядом, улыбаясь до ушей, и держал вырезанные нами бумажные снежинки. — Го повесим? В этом году здесь будут наши!

Мне было трудно ответить так, чтобы не испортить ему настроение. Я выдавил улыбку и стал помогать.

Денис не отставал: стоило закончить с украшениями, как он потащил меня играть в настолки с младшими.

И если бы нас не позвали ужинать, я бы и не заметил, как вечер мягко опустился на землю. Скоро он станет постоянным — начиналась полярная ночь.

Конец декабря 2023 года
До Нового года оставалось несколько дней, когда меня позвали в администрацию. Туда обычно зовут на серьёзные разговоры: про усыновление, поведение, планы взрослых.

Я спускался по лестнице медленно, будто не сам. Шаги были лёгкие, почти невесомые. Я понимал: ничего плохого не сделал. Но тело всё равно сжимал страх.

Это было похоже на зыбучий песок: чем дальше, тем глубже проваливаешься, а сознание остаётся в стороне.

Снова это состояние — телу страшно, а сделать ничего нельзя.

Внутри я даже хихикал: уже не так страшно, как раньше. Но хуже всего — воспоминания. Они приходили сразу, стоило «уйти».

Я снова спускался по школьной лестнице. Знал: за мной пришёл отец. В дневнике — четвёрка. Он говорил, что это самая плохая оценка: ты знаешь, но не собран, чтобы ответить на пять.

В тот раз он сломал мне руку.

Я плакал — это злило его ещё больше. Пощёчины заставляли замолчать.

Он не повёл меня в больницу. Сказал: ты знаешь дорогу.

Каждый шаг отдавался болью. Но я шёл — как по маршруту, без остановки.

Дошёл до приёмного отделения.
И стало темно.

Я лежал в больнице и думал: какого чёрта я такой плохой? Почему опять довёл отца? Мне хотелось увидеть его и извиниться, попросить прощения. Тогда у меня не было ни малейшего сомнения в своей виновности.

— Тёма, — голос Дениса звучал будто через толщу воды, — чувствуй меня.

Я уже знал: сейчас он меня вытащит. Но теперь мне хотелось сказать себе, что я не виноват. А если и виноват — то в том, что снова ничего не сказал взрослым.

Соврал врачам.
Медсёстрам.
Опеке.

Я слышал, как братик кричит о помощи. Сначала глухо, издалека. Потом — ближе. Или просто громче.

Передо мной снова крутился момент, когда отец ломал меня. Ощущение странное: будто ты совсем маленький, лёгкий, как пушинка. Ничего не можешь. Только смотришь.
И вдруг — внутренний смешок: теперь я достаточно сильный, чтобы смотреть.

Тело начало возвращаться: дрожь, сбитое дыхание. Влажные руки Дениса. Его серые, широко раскрытые глаза.

Дядя Ваня прибежал вместе с Васькой. Он поднял меня и понёс в кабинет.

Я смотрел на Дениса.
И мне было так хорошо, что он есть.

— Дядя Вань, — я говорил тихо, всё ещё у него на руках, — я смог.
— Молодец, малыш, — он отвечал, не сбавляя шага.
— Простите, что не заметил…
— Прекрати, — его ладонь мягко гладила меня по спине. — Не нужно извиняться. Ты ни в чём не виноват, понял?

Ощущение было привычное: будто пробежал марафон. Тело пустое, тяжёлое.

Но в голове мелькнула мысль: «А что он подумал?»

Странно — раньше я бы испугался. А сейчас это ощущалось иначе. Как будто внутри появилась опора.

Мы давно договорились: если подступает паника — дышать и считать. В этот раз я сбился. Но успел сделать главное — посмотреть на воспоминание.

У меня был голос.
Я сказал себе, что не виноват.

Это было новым. Тёплым. Тихим.

Я улыбался.
И позволил себе уснуть. Прямо у него на руках.

Когда просыпаешься после такого — всегда тяжело. Всё «слишком»: ярко, громко, сильно.

Я привык к этим пробуждениям и знал: глаза лучше не открывать — свет ударит. Поэтому просто дышал. Запах валерьянки и мандаринов сказал: я у дяди Вани.

Приоткрыл глаза. Врач спал в кресле у изголовья кушетки. Правая рука держала синюю ручку, лежавшую на папке на коленях.

Я узнал её: он всегда записывал туда наши разговоры. Теперь я мог рассмотреть.

Дело №…
Воспитанник: «Артём Клён».
И какие-то коды. Один — жирнее остальных: «Т74.2».

Грудь поднималась ровно. Но лицо даже во сне оставалось напряжённым.

Я посмотрел в окно за его спиной. Как всегда — ночь. Здесь это ничего не значило.

Тихо встав, я подошёл к столу. На мониторе — четыре часа.

Моё личное дело.

Я прокручивал страницу, почти с удовольствием. Ничего не понимал — но было интересно.

В самом низу я напечатал:

«Хороший мальчик. Дать папу».

Зевнул. Посмотрел на строчку.

И вернулся к кушетке.

К девяти утра я проснулся. Дядя Ваня всё ещё спал — ручка упала на пол. Я быстро поднялся, поднял её и осторожно потряс его за плечо.

— Ну блин… — тихо сказал я, так и не разбудив.

Положил ручку и папку на стол и вышел из кабинета.

Я оказался в административном крыле и сразу пошёл к секретарю — узнать, зачем меня звали.

Оказалось, дядя Миша передал новогодний подарок. Он приезжал. Не забыл.

Девушка протянула мне тяжёлый свёрток, пожелала хорошего дня — мягко давая понять, что мне пора идти.

Дальше всё помню кусками. Я вернулся с подарком к дяде Ване и всё-таки разбудил его. Мы открыли свёрток.

Аудиоплеер.
И наушники.

В них не было слышно ничего — даже без музыки. Только густая тишина.

И это нравилось больше всего.

Потом дядя Ваня показал, как добавлять музыку. Это было лучше телефона: тот быстро садился, и памяти почти не было. Дядя Миша это знал.

С тех пор, когда я включал музыку, становилось тепло.
Будто он рядом.

Начало января 2024 года
Как бы сильно я ни ругал полярную ночь — иногда она мне нравилась. Карантин закончился, и нам снова разрешили гулять.

Для меня это всегда был почти комичный вопрос: куда идти? Стоило выйти одному — и обязательно случалось что-нибудь.

За это время в детском доме я успел доказать: я из тех мальчишек, которые уверены — все дороги ведут обратно. Моё новое умение замечать себя подсказывало: я довольно эгоистичный ребёнок. Никого не предупреждаю, куда иду. И часто всё заканчивается одинаково — я еду домой с полицейскими, даже прошу включить мигалки.

Но в этот раз я шёл по знакомым улицам.

Мне нравилось разглядывать прохожих. Иногда — подслушивать. Особенно родителей с детьми.

Я шёл в ночной темноте и сам не знал зачем — к памятнику Петру Первому. В последние разы проходил почти четыре километра. Садился на лавочку у пушки и смотрел в сторону залива.

В ушах играла музыка.
Я вспоминал.

Здесь мы сидели с дядей Мишей — он покупал мне горячий шоколад.
А в той кафешке я обжёгся сыром из жульена.

По дороге ветер играл со мной — как шаловливый кот. Я шёл вприпрыжку, растопырив пальцы, и представлял, что глажу его по шёрстке.

Меня грела эта мысль: я — часть этой природы. Пусть маленькая, но живая. Такая же — прыгающая.

У пристани я остановился, выдохнул и стал всматриваться в горизонт. На том берегу пускали фейерверки. Я смотрел не отрываясь — даже моргать не хотелось.

Но зима брала своё. Я сел на скамейку, прячась от ветра — чтобы он не обжигал порывами.

Взрослые шли медленно, втягивая головы в воротники — как пингвины. И только мои ровесники рядом с ними дурачились, играли, шумели.

Женщина в сиреневом пальто и белой шапке подошла к площадке с двумя мальчиками. Они кидались снежками. Она стояла рядом и смотрела на них — спокойно, тепло.

Я даже не успел подумать: «Как это — когда на тебя так смотрят?» — как поймал её взгляд.

Она — незнакомый взрослый.
И всё равно смотрела так же.

С любовью.
С нежностью.

Слёзы подступили сразу, но я их удержал. Не отвёл глаз. Хотел запомнить этот взгляд. Спрятать. Сохранить.

Я вдохнул холодный воздух, обжёг горло. Провёл ладонями по холодной доске скамейки.

И пытался наполниться этим теплом.
Которое мне не принадлежало — но на мгновение досталось.

— Тёма! — голос матери раздался за спиной. — Не убегай, умоляю!

В голове будто сорвался ураган. Я ждал худшего. Встречи с ней всегда были против правил. Но она не раз показывала: ей плевать на любые правила. На мои — тоже.

Я держал руку на холодной доске скамейки. Старался чувствовать холод, покалывание. И сквозь этот шум в голове звучал голос. Мой. Тот, которому меня учил дядя Ваня: «дыши, всё нормально».

И это работало.

Страх отступал. Я снова чувствовал тело. Мог двигаться. Мог говорить.

С той, кого боялся видеть.
Кого просто боялся.
И кого ненавидел.

Она обошла лавочку и села с другой стороны. Я успел подумать:

Почему его я любил — несмотря ни на что,
а её — нет?

— Зачем… — я повернулся и посмотрел ей в глаза. — Зачем пришла?

Она достала платок, провела по глазам и уставилась на меня.

И вдруг мысль:
чужая.
Совсем чужая.
А смотрит — с такой же любовью.

— Как же ты вырос… — она чуть наклонила голову. — Не бойся. Я просто хочу поговорить, ладно?
— Тебе плевать? — я протянул дрожащую руку. — Мне страшно рядом с тобой.
— За что? Я же тоже боялась!

Во мне что-то всё ещё пыталось её понять. Но я давно знал: если взрослый оставляет меня в опасности — не важно, что он говорит. Он опасен.

Я не знал, как это объяснить. И почему она — взрослая — не понимает.

— Я не люблю тебя! — голос сорвался. — Ты чужая!

Она дёрнулась. На секунду мне показалось — сейчас схватит.

Женщина на скамейке напротив всё ещё была там.
Я повернулся к ней:
— Помогите!

Рванув с места, я за секунду оказался у неё — вжался в пальто. Вдыхал резкий запах духов и прятался в складках ткани. В голове не было привычного: «беги», «опасность».

Мне стало неловко. Будто я притворяюсь, что боюсь.
Отчасти так и было: я полностью контролировал себя. И это было новым.

— Вам лучше уйти, — сказала женщина. — Я вызываю полицию.
— Это мой сын! Какая полиция? — её голос дрожал, в нём было бессилие.
— Она врёт, — я сильнее прижался к женщине. — Пожалуйста, прогоните её!

Телефон уже звонил.
Сзади раздался мужской голос — спокойный, низкий:

— Лен, всё в порядке?
— Артём, забери подарок. Оставлю его здесь, — сказала мать. Под ногами хрустнул снег.
— Кто это вообще такая? — спросил мужчина.
— Не знаю, — тёплая рука легла мне на шапку. — Вон как мальчишку напугала.
— Дела… — протянул он.

Из телефона доносился голос диспетчера. Мужчина взял его и нажал «отбой».

— Малой, — его рука легла мне на плечо, — ты чего так её боишься?
— Да пипец, дрожал… — Лена повернулась и присела рядом. — Ну ты чего? Всё хорошо?

Я смотрел на её голубые глаза, на светлые, пшеничные волосы. В такие моменты я ненавидел свою способность «считывать» людей. Мог бы представить, что она — мама, обнять. Но я видел только растерянность и испуг.

Позади мальчишки шумно сцепились из-за палки. Мужчина сразу пошёл к ним. Женщина осталась со мной.

— Успокоился? — она улыбнулась.
— Спасибо… — я опустил голову и попытался понять, как уйти.

Мужчина вернулся, взял пакет, заглянул внутрь и положил обратно.

— Так кто она такая?
— Мама… — еле слышно сказал я.
— Как мама? — Лена напряглась. — Ты же сказал…
— Я из детдома… — слёзы сами подступили. — А она меня достаёт.
— Кому ты заливаешь? — он достал коробку из пакета. — Сиротам айфоны не дарят.

Я тогда ничего не понял. Ни что такое айфон, ни при чём тут подарок.

И объяснять ничего не стал.

— Спасибо, что помогли, — я отвернулся и пошёл в сторону города.

Добравшись до тёмной площадки в Петровском парке, я сел на скамейку. Отсюда было видно, как мама подошла к тем взрослым. Они меня не замечали. И это почему-то задевало: она сейчас может всё объяснить — а я не могу.

Я надел наушники, откинулся, чтобы видеть её, натянул капюшон и попытался прийти в себя.

Именно тогда я впервые почувствовал: могу стоять над этим. Смотрю — и не проваливаюсь. Но внутри всё было не так просто.

Слишком много вопросов.
Почему я не запаниковал?
Почему не убежал?
Почему попросил помощи?
Почему поверил незнакомке?
Что со мной?

В наушниках звучал Щелкунчик.
А я думал о другом:

почему я так ненавижу маму?
почему тогда умолял не оставлять меня с ней?

Каким бы я был рядом с ней?

Внутри всё сжалось.
Не хотелось даже представлять.

Она оставила меня в пять лет — с человеком, которого я боялся. Могла забрать. Я просил. Умолял.

Она оставляла.
Приходила только в больницы.

Справедливо ли это?

Нет.

Я замотал головой.

Только сейчас понял, что без перчаток — руки уже покраснели.

Я достал телефон и написал Ваське: «я в тёмном, придёшь?».

И вдруг засмеялся. Громко. По-настоящему.
Пусть со стороны выглядело, будто я струсил. Но в этот раз я не просто справился — я перестал бояться.
Писк. Ответ:
«10 мин. ты норм? один?»

Я написал: «норм, мама рядом».

Васька: «бегу».

Я убрал телефон и спрятал руки в карманы.

— Перестал?.. — прошептал я в тёмное небо. — Тогда зачем Васька?

Я подтянул колени, сжался сильнее.
Странное чувство: вроде справляешься — а выдохнуть всё равно хочется.

Старший всегда меня защищал.
И мне не хотелось взрослеть.

Конец января 2024 года
— Пять тетрадей… — задумчиво сказал дядя Ваня.
— Ну… — я улыбнулся. — Вы же сами сказали приносить.
— Ага, — он прищурился. — Ладно, принесу тебе ещё сегодня. Хорошо?

Игривость подталкивала. Это стало почти манией — придумывать миры и жить в них. За пару месяцев я исписал пять толстых тетрадей — и нравилось всё сильнее.

Если честно, тогда мне хотелось впечатлить дядю Ваню. Он принимал каждую тетрадь с таким вниманием, что хотелось снова увидеть это в его лице.

— Тёма, — голос стал серьёзнее, — а почему про парк ты мне ничего не рассказал?
— Не хочу, — я сразу лёг на кушетку и закрылся. — Ненавижу говорить про неё.

Свет стал мягче. Скрип колёсиков, тихие шаги. Дядя Ваня снова взял ручку и папку.

Я выдохнул громко, сам удивился. Закрыл лицо локтем. Понял: он не отстанет.

— Там всё было странно… — я начал рассказывать.

Увлёкшись, я рассказывал всё, как чувствовал. Про странные ощущения и свою реакцию.

— А эта Лена, — он прервал, — как бы ты назвал тот взгляд?
— Знаете… — я задумался. — Потом так же посмотрела мама… Может, это взгляд мамы?
Ну… она же тоже мама.

Он что-то записал в папку. Я продолжил.

— Почему ты не ушёл?
— Не знаю, — я пожал плечами. — Мне было интересно посмотреть на неё.
— Как думаешь, — он не отставал, — что именно?
— Да ничего… — я перевернулся на бок, опёрся на локоть и посмотрел на него. — Я просто не понял: почему папу люблю, а её — нет?
— А ты как думаешь?
— Да никак, — я снова лёг на спину. — Просто странно.

Дядя Ваня постучал ручкой по папке и отвернулся к двери. Там ребята толкались в игре — глухие удары о стену. Я перевернулся на живот, потом на бок, потом снова на спину.

— Блин! — вырвалось у меня. — Почему я его люблю?

Дядя Ваня дёрнулся, будто его ударило током, и повернулся ко мне.

— Отца?
— Ага.
— А почему ты не должен его любить?
— Да хватит уже! — я ударил кулаком по кушетке. — Я правда не понимаю!

Стыд накатывал волнами. Я подтянул колени, сел, обхватил себя руками и начал покачиваться, украдкой поглядывая на него.

— Кхм… — он развернулся ко мне. — Может, потому что плохие поступки не отменяют любви?
— То есть можно любить и злиться? Ненавидеть? — я спрятал голову между коленями и продолжал раскачиваться.
— Конечно можно. Это нормально, Тём.

Внутри мелькнуло: «Значит, любовь не нужно заслуживать? Папа бил — а я всё равно любил».
И следом: «Почему с мамой иначе? Она же не била…»

— Тогда почему с мамой по-другому? — я перестал раскачиваться и посмотрел на него. — Она же не била…

— Давай разберёмся, — он чуть подался вперёд. — За что именно ты на неё злишься?

Сразу всплыло: палата, я кричу, выгоняю её.

— Она… — внезапно не хватило воздуха. — Бросала. Почему не забирала? Я же просил!
— Как думаешь, почему?
— В парке она сказала, что тоже боялась…
— Это возможно?

Во мне вспыхнуло — как огонь. Хотелось всё сжечь. Я начал дышать, как учил дядя Ваня. Медленно. Ровно.

— Слушай, этот гнев — на него у тебя есть право. Понимаешь?

Внутри — вспышка. И неожиданная ясность:
«Она предала. И не любила.
Папа бил. Но когда не пил — любил.
И всё равно… он был рядом. Всегда».

Меня накрыло этим. Я замер и уставился на дядю Ваню. Он кивал — будто слышал мои мысли и ждал, что я скажу их вслух.

— Она не была рядом. А папа был. Она не любила… — слёзы подступили. Горечь от этих слов заполнила всё.
— Вот и ответ, — он чуть приподнял брови. — Поплачь, малыш.
— Если не любила… — я сбивался. — Почему тогда приходила?
— Тёма, это сложный во…
— Не сложный! — я сорвался. — Просто скажите правду. Я сильный!

Дядя Ваня на секунду улыбнулся и замялся — понял, что я это заметил. Я не злился: он мог себе это позволить.

— Представь: идёшь по чистой улице. Съел конфету и бросил фантик. Что почувствуешь?
— Стыдно.
— Почему?

Я покачал головой.

— Потому что есть правило. Чистота — часть культуры. Нарушаешь — становится стыдно. Что бы ты сделал?
— Поднял бы.
— Вот и здесь так же. Не принято оставлять ребёнка в опасности. Она нарушила это.
— И пыталась исправить? — я сказал это вслух. — Но почему тогда не забирала?
— Причины могут быть разные. Но важнее другое: изменилось бы что-то для тебя, если бы у неё не было денег или жилья?

Я задумался. Представил: она живёт на улице, просит еду. И я рядом с ней. Меня не бьют. Не ругают.

Это всё равно лучше.

— Нет, — я замотал головой. — Даже так было бы лучше.
— Видишь? — он внимательно посмотрел на меня. — Значит, дело не в причинах. Возможно, ты злишься, потому что нет причины, которая могла бы это оправдать. Как думаешь?
— Да… ей просто было стыдно, — я опустил ноги и сел. — На меня ей было плевать.

Я вытер слёзы низом толстовки. В тишине осталось что-то тяжёлое, но уже не рвущее — держалось внутри, спокойно.

— Я пойду. Спасибо, дядя Ваня, — я наклонился обнять его.
— Ты молодец, Тём, — он взял меня за локти. — Знаешь?
— Ага, — я улыбнулся.
— Скоро тринадцать, — он встал и быстро пошёл к столу. — У меня для тебя кое-что есть.
Он наклонился к ящикам и исчез за столом. Я стоял и не понимал, о чём он.

— Вот. Это тебе, — он протянул вытянутый синий футляр.

Я взял бархатную коробочку с надписью Waterman. Повертел в руках, не сразу понял, как открыть.

— Мне? — я поднял глаза. — За что?
— Просто так. На день рождения, — он улыбнулся. — Забыл?

Он подошёл и крепко обнял меня. Мы постояли так немного.

И вдруг я вспомнил: мне скоро тринадцать. Последний год детства — как говорил Васька.

Он показал, как открыть футляр.

Внутри — перьевая ручка. Чёрная, с серебряными вставками. Перо — с узором.

И ещё — механизм для заправки чернил. Можно набирать их самому, не мучиться с картриджами.

Впервые я вышел из этого кабинета не просто спокойным.

Счастливым.

Начало февраля 2024 года
Я проснулся, как всегда, рано. На треснутом экране телефона — шесть утра. За окном темно, но я знал: полярная ночь уже отступает.

Мысль, что скоро будет светло, грела сильнее самого дня.
Дня моего рождения.

Денис посапывал под одеялом — как всегда, свернулся, спрятал голову.

Я проверил простыню — сухо. Даже тело, кажется, решило меня побаловать. Я тихо встал, застелил кровать и пошёл в душ.

Вернувшись, начал одеваться. Наверное, даже шумел специально. Хотелось, чтобы он проснулся. Но будить не стал.

Сел за стол. Новая тетрадь. Футляр.

Я всё ещё не пользовался новой ручкой. Но в старой закончились чернила — пришлось.

Я заправил её и провёл по бумаге. Привыкал к весу, к лёгкости.

Свет начал пробиваться в окно, расползаясь по матовым стенам. Из коридора послышались шаги — я вскочил.
— Тёмка! — воспитательница улыбнулась. — Иди сюда, за уши подёргаю!
— Хочу какао! — я вырывался из объятий тёти Вали. — С молоком! И печеньки можно?
— Ха, нужно! — она легонько подтолкнула меня к кухне.

На кухонном столе стоял большой поддон из печи. На нём — праздничный торт, накрытый белой бумагой. Рядом — коробочки, подарки от ребят из группы.

И среди них — одна, от которой стало тревожно.

Белая коробка с оранжевым стикером.

Тот самый «айфон», который мама принесла в парк.

— Это зачем? — я показал на коробку.
— Подарок, — тётя Валя взяла её в руки. — А что, плохой?
— Это мамин… — я сглотнул и отступил. — Мне он не нужен. Зачем вы?..
— Так, — она отложила коробку и присела рядом. — Смотри на меня. Чувствуй. Дыши.

Если бы не она, я бы не понял — меня опять уносило. В ушах стучало, воздуха не хватало. Я пытался считать, дышать.

Постепенно вернулся.

И сразу заплакал. Без стыда.

— Зачем?.. — выдохнул я. — Тётя Валя, я ненавижу её. Пожалуйста.
— Поняла, малыш, — она крепко обняла меня. — Прости. Я не подумала.

Я не знаю почему, если взрослый признаёт, что я прав — мне становится спокойно.
И даже стыдно, что кричал.

Подойдя к столу, я взял коробку. Воспитательница отдёрнула руку, поджала губы.

Я сам не знал, что хочу сделать. Первый порыв — выкинуть в окно. Но я вспомнил Арсения — самого младшего. Он постоянно просил телефон поиграть.

На столе лежал пакет с надписью «от Сени». Я достал заламинированный рисунок — Наруто.

— Красиво, да? — голос тёти Вали чуть дрожал.
— Ага… — я вглядывался в рисунок. — Как он так рисует?
— Талантливый мальчик.
— Тёть Валь, — я повернулся к ней, — можно я подарю ему этот телефон?
— Тёма, ну он же дорогой! — она замотала головой.

Я стоял и думал: мне он не нужен. Я не хочу каждый раз вспоминать о маме. Но его подарили мне — значит, он мой.

— Нет… раз он мой, — я сжал коробку, — мне и решать.
— Так, — тётя Валя взяла у меня коробку, — давай пока уберём это, ладно?
— Но почему? Я хочу отдать его ему!

Она покачала головой, улыбаясь.

— И хорошо. Давай сначала какао с печеньками, а там все проснутся — и, если не передумаешь, подаришь.

Мне это понравилось. Радость вернулась.

Я плюхнулся на стул, придвинулся к столу и стал смотреть, как она возится у плиты.

— Тёть Валь, — я не унимался, — а почему огонь голубой?
— Ой, да бог его знает! — она засмеялась.

Я не успел допить какао, как кухня наполнилась ребятами. С торта сняли бумагу, зажгли свечи — и вот он, момент желания.

Два раза до этого я загадывал одно и то же: «пусть у меня будет хороший папа».

Дым поднимался вверх, и я снова просил — пусть сбудется.

Торт быстро съели. Дядя Ваня пришёл поздно и остался без своего кусочка. Поздравил меня.

Я рассказал ему про телефон. Он поддержал: подарить Арсению — хорошая идея.

— Сенька! — я позвал мальчика, сидевшего в углу с книжкой. — Смотри!

Он расплакался. Я знал — от радости.

Один из старших вызвался помочь. Они ушли в административный корпус за сим-картой.

Когда все разошлись, я убирал на кухне. Из коридора доносились голоса: дядя Ваня ругал тётю Валю. Говорил, что она не должна помогать моей маме.

Шёпотом — но почти как криком.

Мне стало тревожно.

— Дядя Ваня… — я выглянул в коридор. — Не ругайтесь, пожалуйста.
— Да, прости, — он кивнул.

Они разошлись.

Ближе к вечеру зашёл Игорь — старший, который помогал Арсению с телефоном. Он мялся рядом, явно не зная, как начать.

— Слушай… — он вытащил из кармана сложенный листок. — Там, в коробке, записка была. Мы её прочитали.
— Какая записка?
— Ну… от матери, кажется… — он покраснел. — Тём, я не умею такое говорить. Вот.

Игорь положил записку на стол и быстро ушёл.

Внутри сразу прозвучало: «Хороший же день. Зачем читать?»

— Хочешь, выкину? — спросил Денис с кровати.
— Что выкинешь? — в дверях стоял дядя Ваня.
— Ему записку передали. От мамы, — Денис кивнул на стол.

Дядя Ваня резко сжал губы. Нахмурился.

— Ты не обязан это читать, — сказал он. Голос — тот самый, кабинетный: спокойный, уверенный.

Я смотрел на записку. Видна была только подпись:

«с любовью, мама».

Меня передёрнуло.

Я смахнул её в сторону и продолжил писать.

Дядя Ваня подошёл ближе.

— Ты не против, если я прочту?
— Не, — я выводил слово в тетради. — Только мне не читайте.

Он взял записку и вышел. Денис сразу побежал за ним.

Я водил ручкой по полям — выводил какую-то ерунду. Снаружи — пусто. Внутри — грусть.

Денис влетел, как маленькое торнадо: споткнулся, упал, зацепился за покрывало и стянул его на себя.

— Ты больной! — я рассмеялся.
— Больная твоя мамаша! — он вскочил, отряхивая штанины. — Ты всё равно узнаешь…
— Блин, — я повернулся к нему, — чё она такая… доставучая?
— Можно? — он замялся, мял манжет, не поднимая головы.

Я знал его. Он всё равно скажет.

Кивнул.

— Она написала, что если ты её не простишь, то она… — он провёл пальцем по шее.
— Ну… — я пожал плечами. — Ничего не чувствую.
— И правильно! Дура какая-то… — он шагнул ко мне, собираясь обнять.
— Не обзывай маму… — я выставил руки.
— Ой, иди ты! — он оттолкнул их и всё равно обнял. — Мне можно, понял?

Денис баловался: щекотал меня и вдруг лизнул в щёку.

— Фу! — я рассмеялся. — Ты чё?
— Хы! Это тебе Люська передала, — он плюхнулся на спину, держась за живот.

Люська — наша собака. Большая, пушистая. Мы с Денисом тратили на её корм половину наших денег. Она любила повалить нас на спину и вылизывать.

Я подождал, пока он перестанет смеяться.

— И что дядя Ваня? Прочёл? — я посмотрел на него.
— Ага! Он даже в полицию позвонил, — Денис вскочил, размахивая руками. — Представляешь? К нам!
— Блин, — я оживился, — хочу мигалки включить. — Я скорчил хитрую мордашку. — Попросим?
— Да ну, — Денис отмахнулся. — Лучше Ваську позвать и пойти гулять. Го?

Я кивнул и пошёл переодеваться. Денис убежал за старшим.

Внутри было предвкушение — вечер, прогулка, свои.

В кармане лежали пятьсот рублей — подарок дяди Вани.

Я вышел в коридор — попить. И услышал всхлипы.

На кухне сидела тётя Валя. Плакала. Тихо, будто никого нет.

Я свернул в ванную, попил из-под крана и сделал вид, что ничего не заметил.

— Всё, Васька с нами! — Денис встретил меня у двери.
— Круто… пойду обуваться, — ответил я уже без прежнего веселья.

На улице было сухо и не так холодно. У калитки стояла полицейская машина. Братики ещё не вышли — я подбежал к ней один.

В машине никого не было. Значит, полицейские уже внутри. Что-то неприятно царапнуло внутри, когда сзади раздался голос:

— Чего жмёшься? — из-за угла вышел полицейский с сигаретой.
— Интересно же! — я ткнул пальцем в стекло. — Включите мигалку?

Он выругался и велел не стоять рядом.

Денис уже ждал у входа, подпрыгивая. Я сделал вид, что ничего не произошло, и побежал к нему.

— Там полицейский вообще чокнутый, — прошептал я.
— Чё он?
— Матюгается… и сигаретами воняет.
— Хы, — Денис отодвинулся и посмотрел на меня. — Обычный взрослый.

Дверь распахнулась. В проёме появился Васька, всё ещё без куртки.

— Мелкий, подь сюды! — он махнул мне.

Оказалось, меня зовёт полицейский.

Дядя Ваня стоял, скрестив руки. Полицейский сидел на диване и заполнял бумагу.

— О, Артём! — дядя Ваня оживился. — На секундочку.

Я подошёл и встал у него за спиной — будто прячась.

— Ты чего? — он присел. — У дяди полицейского есть вопросы. Ответишь честно, ладно?
— Ладно, — я смотрел только на него.

Полицейский спрашивал: сколько раз она приходила, пыталась ли увести меня, как я реагировал.

— Ладно, беги, — дядя Ваня подтолкнул меня к Ваське.

Тот вечер был особенным.

Мы долго гуляли — без всяких автобусов. Я впервые оказался на мосту, на который раньше боялся даже ступить. Мы втроём стояли и смотрели на залив, скованный льдом.

Почему-то мне тогда очень захотелось поверить, что сегодняшнее желание сбудется. Что у меня будут хорошие родители.

И стоило мне в это поверить, как вырвалось:
— Я же хороший?

Я смотрел в глаза Ваське.

Денис усмехнулся и обнял меня со спины. Васька растерялся — губы чуть дрогнули.

— Лучше всех, — сказал он наконец.
— Эй! А я? — обиженно донеслось из-за спины.
— А ты — лучший в мире! — я повернулся и крепко обнял Дениса.



Конец февраля 2024 года

— Тём, — дядя Миша держал меня за руку, — хотел бы жить в большом городе?
— В смысле? — я огляделся. — Это и так огромный город! — я захихикал.

Он улыбнулся.

Я так давно его не видел. И теперь он казался каким-то другим.

Большое шерстяное пальто — цвета какао с молоком. Рыжая шапка, будто из лисы. Чёрные кожаные перчатки. Лакированные туфли.

И запах. Духи — тёплые, с апельсином и чем-то древесным.

— Вы куда? — я уставился на него, когда он повёл меня в салон связи. — Зачем?
— Телефон тебе купим, — сказал он так, будто это пустяк.

Мы зашли внутрь. Он присел, расстегнул мне куртку, снял шапку. Потом — с себя.

— Ну, давай. Выбирай.

Я стоял среди витрин: телефоны, чехлы, планшеты. Глаза разбегались.

Но я не понимал, как выбирать.
Что можно.
Что нельзя.

Я стоял, не решаясь. Крутил головой. Потом поднял взгляд на дядю Мишу. Он просто улыбнулся и слегка подтолкнул меня к витринам.

Свет — холодный, яркий. Телефонов много. Цифры рядом казались не ценниками, а какими-то номерами.

Я подошёл к витрине с детскими моделями, но дядя Миша мягко отвёл меня в сторону.

— Эти совсем простые. Давай здесь посмотрим.

К нам подошёл продавец — в сорочке, с бейджем. Спросил, нужна ли помощь. Сказал про скидки на прошлую линейку Эпл.

Меня передёрнуло. Дядя Миша это заметил.

— «Огрызки» не берём, — он легко коснулся моего плеча. — Да, солдат?
— Ага! — я улыбнулся.

На соседней полке лежали складные телефоны. Мне сразу понравился один — оранжевый. На экране рядом крутилось видео, и я не мог оторваться.

— Этот не дорогой? — я указал на него.
— Самое то, — ответил он и повернулся к продавцу.

Тот вернулся быстро. Чуть наклонился, как будто перед гостями.

— Что-то выбрали?

Мне стало смешно. Я ухватился за край пальто дяди Миши, спрятался и тихо хихикал. Он придержал меня и продолжил разговор.

Потом я отошёл. Бродил между витринами: планшеты, какие-то ручки, наушники.

И вдруг — такие же наушники, как у меня. Рядом — ещё варианты: белые, чёрные, серебряные.

Ниже — приставки Нинтендо.

Я не знал, что это, но картинки с играми притягивали. Я вглядывался в них, пока меня не окликнули.

— Давай старый телефон, — дядя Миша протянул руку.

Я отдал и снова отошёл к витринам.

В салон зашли ещё покупатели. Второй продавец — грузный, с усами — прошёл мимо.

И вдруг:

— А… это детдомовец? Тут симка запломбирована. Пусть сами разбираются.

Дядя Миша коротко посмотрел на меня.

— Ладно. Просто проверьте.

Мне стало неловко. От того, как он это сказал.

Я попросился подождать снаружи.

Я сел на подоконник витрины со стороны улицы — и слёзы сами потекли.

Было неловко. Стоять рядом с ним — будто неправильно.
А теперь ещё и другие взрослые говорят о нём через меня.
Через то, кто я.

Машины проносились мимо. Я смотрел. Просто быть — не исчезнуть, как обычно.

И вдруг — страх: только бы не началась паника. Чтобы никто не видел, какой я… рядом с таким хорошим взрослым.

— Считай… — вдох. — Раз.

Я сосредоточился на пальцах. Чувствовал холод кирпича, шероховатость штукатурки.

— Два, — выдох.

Дышал. Считал. Держался.

И в этот момент вышел дядя Миша.

Он улыбался. Потрепал меня по шапке. В руках — пакет с новым телефоном.

— Отдам воспитателю, — он присел рядом, — чтобы всё сделали как надо. Ладно?
— Ага.

Я смотрел в его глаза. Он застёгивал мне куртку.
Я вдыхал его запах.
И становилось спокойнее.

— Слушай, — в его глазах было сожаление, — не обращай внимания на того идиота, ладно?

Я не сразу понял, о чём он. Но почувствовал его тёплую ладонь на щеке — он увидел слёзы.

— Я тебя позорю… — я отвёл взгляд в сторону парка.
— Это не так, — он взял меня за подбородок и повернул к себе. — Я запрещаю тебе так думать. Понял?

Хотелось спрятаться. Исчезнуть. Только бы не смотреть в эти карие, добрые глаза.

Но он не отпускал.

Смотрел так, как, наверное, смотрят отцы.

— Ну? — тихо. — Обещай.
— Обещаю, — я улыбнулся.

Но внутри ещё оставалось сомнение.

Я хотел его обнять — и обнял.
Но он вдруг повалился на спину и начал щекотать меня.

Люди выходили из салона, а мы валялись в снегу и дурачились — будто он один из моих братиков.

Ближе к вечеру я показал ему своё место в Петровском парке. Сел, как всегда, верхом на пушку. Он сделал фото.

Потом я рассказал про маму. Про то, как она меня достаёт. Про воспитательницу. И про подарок.

Мне хотелось, чтобы он похвалил меня.

Но он разозлился.

— Да куда они вообще смотрят?.. — сказал он, сдерживая раздражение.

На площадку подошли ребята: Васька, Игорь и Денис. Сели напротив, болтали о своём.
Только Денис смотрел на меня.

Не выдержал — подошёл и обнял.

Дядя Миша чуть отодвинулся и обернулся к старшим.

— Здравствуйте! — бросил Васька.
— Привет, ребята, — ответил Миша.

Васька подошёл ко мне, застегнул пуговицу на воротнике.

— Чего опять нос повесил?
— Да… всё нормально, — я опустил голову.

Денис тут же потянул меня к качелям. Старшие остались.

— Он тебя обидел?
— Не, ты чё?
— Кому ты врёшь? — он ткнул меня в щёку. — Ты вообще никакой.

Пока качались, я всё рассказал.

Он порадовался за телефон и сказал, чтобы я не переживал:
— Взрослые все такие. Их сложно понять.

Помолчал и добавил:
— Тебе вообще с волонтёром повезло. Мой со мной даже не гуляет.

— Да… — я задумался. — А мой один такой?
— Не. С Костиком из десятой тоже гуляют.

Мы вернулись к ребятам. Старшие уже уговорили дядю Мишу сходить в бургерную — мы сразу пошли туда.

— Я тогда Тёму с вами оставлю, — сказал он, оплачивая заказ. — Мне нужно успеть на самолёт.
— А вы куда летите? — спросил Игорь.
— В Москву, — он мягко посмотрел на меня.
— Ого! — Денис не скрывал удивления. — Это же далеко. Вы что, каждый раз сюда летаете?

Дядя Миша ничего не ответил. Только улыбнулся и потрепал меня по шапке.

Он отдал пакет с телефоном Ваське, попрощался — и ушёл.

— Странный какой-то мужик, — начал Васька. — Прилетать из Москвы, чтобы погулять с пацаном… что за фигня?
— Угу… — задумчиво протянул Игорь. — Может, усыновить хочет?
— С чего вдруг? — отрезал Денис. — Он же просто волонтёр.

Игорь пожал плечами. На табло загорелся наш номер — он пошёл к стойке.

Начало апреля 2024 года

— Знаешь, меня всё это бесит, — я кивнул на воспитателя.
— Чего? — Васька не понял.
— Почему они решают за меня? — я насупился. — Представляешь, говорит: «они решили» отправить меня в лицей.
— Пфф… — он потрепал меня по волосам. — Это ещё когда. Забей пока.

Но я не мог.

Они постоянно решали за меня: где учиться, с кем общаться, что правильно, что нет.

Я начал злиться. Сильнее, чем раньше.

Любое их слово — как будто проверка. Я искал подвох, даже когда его не было.

— Идиотский конкурс, — я сжал колени, сидя на диване.
— Эй, ты его вообще-то выиграл. Чё с тобой? — он толкнул меня в плечо.
— Ничего, — я отвернулся. — Теперь из-за него этот лицей.

Я правда так думал.

Рассказ был обычный. Дядя Ваня сам отправил его на конкурс. Потом меня позвали читать.

И я занял первое место.

Но это казалось чужим.

Когда объявляли, сказали: «воспитанник детского дома».
Будто это важнее всего остального.

Мне казалось, другие были лучше.
Из-за этого я не мог успокоиться.
Даже смотреть на воспитателя было трудно — он казался чужим. Почти врагом.

И с чего бы мне считать его врагом?

Я не мог смириться, что тётю Валю уволили.
Это случилось из-за меня.
Потому что мама искала любую лазейку, чтобы со мной связаться.

Я сидел на диване — в безопасности.
И почему-то именно тогда особенно тепло вспоминал её.

Пусть взрослые говорят что угодно — она делала это из доброты.

А теперь — этот мужик.
Взрослый. Лезет вечно — будто папашу из себя строит.
Проверяет домашку, как будто я не отличник, а как Игорь — остаюсь на второй год.

Но главное — его имя.

Михаил.

Странно:
один — как напоминание о том, что из-за меня уволили тётю Валю.
Другой — как хороший взрослый.

И это не сходилось.

Через пару дней я сидел в комнате воспитателей. Сбежал с уроков. И ещё этот Тимур…

Тимур — из тех, кто решил: детдомовцы — мусор.
Говорил: нас выкинули, значит, мы такие.

Я не сдержался.

Схватил учебник по истории — и швырнул в него.

Даже не думал, что попаду.

Но попал. Прямо в нос.

Я испугался. Рванул к нему — и сам упал.
Тимур не растерялся — ударил меня ногой в живот.

Потом мы стояли у кабинета директора.
Он — с ватой под носом.
Я — в слезах.

Мне всегда было непонятно, как взрослые решают, кто виноват.

Я не нашёлся, что сказать — и сразу оказался хулиганом.
Директор даже не разбиралась.

Будто всё уже решено: детдомовец — значит, виноват.

Когда дверь закрылась, Тимур крикнул:
— Видал? Мусор!

Я не вернулся на уроки.

Просто ушёл.

По дороге думал: почему я ничего не сказал?

Он ведь… прав?

Выкинули.
Не нужен.
Мусор.

Что тут отвечать?

Здесь всё изменилось.

Коричневый кожаный диван. На стене — доска с расписанием дежурств. На окне — жалюзи вместо занавесок.
И в углу — старый, но очень красивый стол.

Я подошёл к нему.

Под лаком — узоры дерева. В отражении — вся комната.
Сделан давно. И аккуратно.

На этом фоне кресло на колёсиках выглядело чужим.

— Пришёл, хулиган? — воспитатель вошёл без приветствия.

Я не собирался ничего объяснять. Решил молчать — пусть ругает.
Взрослые любят, когда ты признаёшь вину.

И если честно — я его боялся.

Когда он вошёл, я сразу уцепился взглядом за его лицо.
Ждал опасности.

Но её не было.

Спокойствие.
Я даже на секунду подумал, что разучился «считывать» людей.
Нет. Просто он был таким.

— Значит, Тимур… — он читал что-то в планшете.

Полистал. Отложил. Подошёл ко мне.

Я дёрнулся.

Он остановился.

— Я тебе не враг, Тём. И бояться меня не нужно.
— А потом бить будете? — вырвалось у меня.

Он не ответил сразу.

Присел на пол напротив. Скрестил ноги.

— Мне говорили, ты ценишь договоры.

Я молчал.
Просто смотрел.

— Давай договоримся, — его голос стал тише, глубже. — Я никогда тебя не ударю. Ни за что.
А ты будешь говорить, когда захочешь. Идёт?

В голове крутилось одно: это глупость или наивность?
Почему взрослый — и вдруг так доверяет?

— Ага… — я отодвинулся и плюхнулся на диван. — А если я что-нибудь сворую? Или подожгу тут всё?
— Ты? — он вдруг рассмеялся. — Я бы приплатил, чтобы это увидеть. Думаешь, я верю в эту ерунду? — он кивнул на планшет.
— А во что… верите?

Я не привык верить взрослым. Сразу — точно нет.
Сначала веришь, потом находятся «взрослые причины» — и всё рушится.

Но этот был другим.

Он не выглядел так, будто врёт.
И не поверил в историю про Тимура.

— В то, что ты никого не обидишь, — он закинул руки за голову и улёгся прямо на пол. — В то, что ты упрямый, но послушный. Можешь спорить — но оскорблять не будешь.
И ещё… ты пишешь очень хорошие тексты.

Он поднялся и улыбнулся.
Я не знал, что с этим делать.

— Сказка про Кащея — моя любимая, — он смотрел прямо в глаза. — Слушай, а почему он у тебя в детский дом работать пошёл?

Я завис.

Взрослый мужик, прочитал три мои тетради — и спрашивает такое.

— Он… там хотел сына найти, — выдавил я.

И сразу поймал себя: я же хотел молчать.

Он не дал мне закрыться.
Не дал вернуться к молчанию.

Мы начали придумывать продолжение.
Что если Кащею помогает Баба Яга?
Какие у него будут препятствия?

Я не понял, как это случилось — но рядом с ним стало легко.
К сумеркам я уже сидел рядом и записывал идеи в тетрадь.

— Тимур давно тебя достаёт? — его рука медленно провела по моей спине.
— С самого начала! — я вдруг начал рассказывать. Жаловаться. По-настоящему.

Как он ставил подножки.
Как бил в раздевалке.
Как цеплялся на уроках.

Я увлёкся. Меня слушали.

И я говорил всё. Даже то, что было не в мою пользу.

— …и я подкинул ему дохлую крысу в рюкзак.

— Кошмар… но смешно, — он усмехнулся. — Орал, наверное?
— Угу! — я закивал. — Девчонки потом его весь день обходили!

Я смеялся.

И не думал, правильно это или нет.

— Слушай, — воспитатель потянулся, — я не ваш этот… «мозгоправ». Не знаю, как там правильно.

Я невольно засмеялся — представил дядю Ваню.

— Но ты не мусор. И тебя не бросали. Тимур — дурак, понял?
— Но… — я замялся. — Их же… я им не нужен. Разве нет?

Он посмотрел прямо в глаза.

— Нет. Тебя забрали от людей, которые не справились. Это другое.

Я молчал.

— И да, — он чуть усмехнулся, — ты подарок. Такой, знаешь… не каждому дают.
— Чё? Я — подарок?
— Ага. Так что не слушай всяких.
— Угу… — я кивнул.

И сам не заметил, как уткнулся лбом ему в грудь.

Он не отстранился.

Просто держал.

Потом слегка потряс меня:

— Ну всё. Пошли спать.

Он поднял меня на руки и вышел в коридор.

Ребята смотрели странно — будто не верили.

Я на секунду испугался: вдруг что-то не так?

Но он просто уложил меня.

Я быстро разделся — и уснул.

Конец Мая 2024 года
Уроков уже не было. Я закончил год почти на одни пятёрки.
Воспитатель оказался… нормальным. Даже больше — он заступался за меня.

В школе он однажды устроил целое представление.

Просто зашёл со мной к директору — и начал говорить. Жёстко. Про несправедливость, про халатность, про то, что так нельзя.

Я почти ничего не понял.

Я просто смотрел.

На взрослого, который стоял и защищал меня.

Валера — мой временный товарищ из соседнего дома — не понимал, чего я радуюсь.

Лерик, как мы его называли с Денисом, был классный.
У него была мама — добрая, спокойная. И отец — моряк, который запрещал ему общаться с «такими», как я.

Мне было всё равно.

Главное — быть рядом.

Смотреть, как готовят на электрической плите.
Как открывают почтовый ящик.
Как ездят в лифте.

Обычная жизнь.

Мы сидели втроём на лавочке за школой. Болтали.
Денис тараторил без остановки, Лерик рассказывал всё подряд — а если не знал, придумывал.

Например, что газовые трубы чистят змеями.

Я верил.

А потом учебный год закончился. Вернулся его отец.

Выяснилось, что деньги на мороженое Лерик воровал у него.

Нас не ругали.

Но Лерика отправили в суворовское училище.
В Воронеж.

Дружба не успела окрепнуть.
Зато мы нагуляли, наверное, сотню километров.

И это было для меня новым.

Денис стал ближе.

Однажды я сильно испугался.
Женщина — похожа на маму.

И сразу — паника.

Денис схватил меня за руку.

— Дыши. Со мной. Давай.

Как учил дядя Ваня.

Не получилось.

Но мы старались.

Потом он позвал воспитателя. Тот приехал за нами на машине.

Я не помню, сколько тетрадей исписал к тому времени.
Точно больше пятнадцати.

Но делать было нечего.

Лерика забрали.
Дядя Миша написал, что не приедет до августа.

Оставалась библиотека.

Тётя Эмма помогала мне читать Аристотеля.
«Поэтика» и «Риторика» шли легко.

А вот с «Этикой» одному было бы трудно.

Начало Июля 2024 года

Я запомнил этот день.

Мы закончили «Этику» с тётей Эммой. Она радовалась — я нет.
В подарок дала красивое издание.

Вечером, после долгой прогулки по жаркому Архангельску с Денисом, я сидел за столом.

Меня мучил один вопрос:
почему я не могу простить маму?

Я стал писать.
Как будто готовился к суду.

Сначала — главное:
«Прощение без исправления — это одобрение несправедливости».

Дальше — по порядку.
Аристотель писал: добродетель — это выбор.
И ответственность — на том, кто выбирает.

Я записал:
«Мама знала о насилии».
«Могла защитить — но не сделала».
Значит — выбор был.

А значит — ответственность.

Я остановился.

Лёг грудью на стол.

Пытался вспомнить:
она хоть раз признавалась?
Не «прости», не «я боялась» —
а именно виновата?

Я искал.

Потому что решил:
если найду оправдание — вернусь к ней.

Прошло минут десять.

Я сел и дописал:
«Я не могу её простить.
Справедливость не восстановлена».

И вдруг понял:
даже если бы она извинилась — как это вернуть?

Пять лет.
Побои.
Больницы.

Это не уравнять.

А значит — и прощение невозможно.

Так, в тринадцать лет, с помощью старика из Древней Греции
я отпустил вину с себя.

Эту тетрадь я взял с собой на встречу с дядей Ваней.
Он даже удивился, что я прочитал «Этику».

А ближе к середине месяца мы с Денисом поссорились. Сильно.
Он устраивал бардак на моей кровати.
Я — бегал жаловаться.

Слишком часто.

Воспитатель уже начинал раздражаться, когда видел меня в десятый раз за день.

В итоге он не выдержал — и повёз нас в спортивный комплекс.

— Будете плавать, — сказал он. — Пока не надоест.

Мы плавали наперегонки.

Я никогда так не уставал.

А дядя Миша, кажется, впервые за всё это время просто сидел и отдыхал.

Когда мы еле выбрались из бассейна, он сказал:

— Ничья. Или продолжаете — или миритесь сейчас.

Я даже не успел подумать.

Денис накинулся на меня и вцепился так, что мы больше походили на какую-то медузу.

— Вот, — дядя Миша смеялся, — ещё раз поссоритесь — сразу сюда поедем.
— Да мы не ругались! — Денис зажал мне рот и сказал это слишком уверенно.

Я вывернулся — и утащил нас обоих обратно в воду.

Тогда мы и начали звать его Волком.

Это Денис придумал.
А потом вся группа переименовала его контакт — «Волк».

Я добавил: «Сибирский».

Просто так.

Впрочем, есть ещё кое-что.

Это случилось внезапно. Я собирался тихо улизнуть утром — пойти в лес.
Но наткнулся на Волка.

Он попросил прогуляться с женщиной и её сыном.

Такие прогулки — либо знакомство перед переездом, либо волонтёры.
Но у меня уже был волонтёр.

Сердце билось слишком быстро.

Каждый детдомовец знает это чувство:
сначала тебя фотографируют, ставят «как надо»,
а потом на тебя смотрят по-особенному.

Она была высокая. В светлом сарафане с мелкими цветами.
Длинные кудрявые волосы — золотистые.
Глаза — как у меня. Изумрудные.

Слишком много совпадений.

Я ловил себя на раздражении:
если бы я был рыжим — нас бы приняли за мать и сына без всяких вопросов.

Её сын — Лев — был шумным и ревнивым.
Тянул её за руку.
Стоило ей отвлечься — он орал.

Меня он раздражал.

Но я держался.

Она купила нам мороженое.
Он быстро съел своё — и выхватил моё.

Мне стало противно.

— Простите, мне пора, — сказал я и пошёл назад.
— Стой, — она резко схватила меня за руку. — Я за тебя отвечаю. Никуда не пойдёшь.

Мы стояли у частного дома. Жёлтый забор.

Я дёрнул руку.

И в тот же момент всё накрыло.

То место, за которое она держала…
так держал отец.

Первый класс.
Мне семь.

Лужа. Испачканные брюки.
Чужие — он их занял.

Он злится.

Рюкзак сполз. Лямка тянет руку.
Я говорю, что больно.

Он пьян.

Дальше — асфальт.
Удар челюстью.
Темнота.

Я смотрел на это, как кино.
Сидел где-то отдельно.

Кричал:
«Беги».
«Ты не виноват».

Но никто не слышал.

Дядя Ваня говорил: смотри честно.
Пойми, что происходит.

И я смотрел.

Это был не отец.

Это был зверь.

Мне всегда хотелось забыть тот день.

Я пришёл в себя уже в сумерках — у того же жёлтого забора.
Не помнил ни дороги, ни того, как мы сюда дошли.

Только теперь я сидел сбоку — с улицы меня не было видно.

Голова гудела. Рука, на которую я, видимо, упал, саднила.

Но эта незаметность почему-то успокоила.

Я пытался понять одно:
я спал?
или просто исчез на несколько часов?

Такого со мной ещё не было.

Я поднялся. Мир качнулся.
Опираясь на забор, сделал несколько шагов и вышел к улице.

Сел.

Машины проезжали мимо —
и казалось, будто едут у меня в голове.

Я достал телефон.

Разряжен.

Я усмехнулся.

Мой старый фокус — смеяться, когда тяжело.

Будто сказать:
«Давай ещё. Я выдержу».

Позже выяснилось: она испугалась.
Оттащила меня в сторону, уложила на бок — и ушла.

Мне не поверили.

Ни дядя Ваня. Ни воспитатель. Ни ребята.
Все решили, что я просто убежал.

Я не понимал:
почему со мной всё время происходит что-то нелепое?

Через неделю она приехала снова.
И сама всё рассказала.

И тогда — поверили.

Я был благодарен ей за это.
Хотя бы за правду.

Стало ясно: дело не в том, что я «не хочу усыновления».

А с Денисом я перестал общаться.

Даже бардак на моей кровати больше не злил.
Вообще ничего не злило.

Я прятался за этикой:
если я невиновен — значит, прав.

Месяц прошёл мимо.

Меня куда-то водили, что-то говорили —
я не слушал.

Наушники.
Капюшон.
Тишина.

Больше мне ничего не было нужно.

Конец Июля 2024 года
Взрослые всегда говорили: хуже всего — вредить себе.

Я усмехался.
Думал: каким надо быть, чтобы до этого дойти?

Но новички приходили — и пытались.

Нас учили:
представь, что есть «кнопка выхода».
Она всегда у тебя есть.
Но не нажимай сразу.
Спроси себя: что будет завтра?

Это казалось правильным.

И всё равно…

Однажды я оказался на крыше.

Спрятался ото всех.
В наушниках играл Фредерик Шопен.

И вдруг — мысль:

«А что, если?..»

Без крика.
Без отчаяния.

Просто — как вариант.

Это меня напугало.

Потому что я всегда знал:
я буду жить. Несмотря ни на что.

Я встал и пошёл к Волку.

Ничего не чувствовал.
Вообще ничего.

Мир стал серым.

Я дошёл до его комнаты, открыл дверь и упал на диван.

— Я подумал, что спрыгнуть с крыши — хорошая идея… — я закрыл лицо локтем. — Прикольно, да?

Я слышал, как Волк молча достал телефон.
Быстро набрал что-то — почти не глядя.

Мне оставалось одно:

почему?

Я столько выдержал.
Там, где другие ломались.

Меня предавали — я верил.
Меня били — я оставался.
Мне врали — я улыбался.
Меня унижали — я держал спину прямо.
И вдруг — это.

Из-за какой-то мелочи.
Глупой, случайной.

Таких ещё будет тысяча.

Так почему?..

— Чё, где… — в комнату влетел Васька. — Блин… мелкий…

Матрас прогнулся — он лёг рядом.

— Побудь с ним, — сказал Волк. — Я быстро.
— Давай, — тихо ответил Васька и прижался сильнее.

Дверь хлопнула.

Васька приподнялся.

— Ты… что было? — голос дрожал. — Тём?..
— Как ты мог подумать, что я врал? — слова вырвались сами. — Я тебе врал? Я плохой брат?..

Я сбился и замолчал.

Он тоже ничего не сказал.
Просто лёг рядом.

Я чувствовал, как его слёзы впитываются в футболку.

Впервые.

Не про мысль.
Она ещё вернётся.
Про другое.

Как будто я провалился ещё глубже.

Я лежал и ждал: что теперь со мной сделают?

В голове перебирал, как список:
паника, кошмары, срывы…
теперь ещё это.

Мысли зацепились за одно.

Волонтёр Миша.

Единственное, что оставалось тёплым.

Он не нарушит договор.

…или уже может?

Я сильнее сжал локоть.

Хотел исчезнуть.
Просто перестать быть.

Слишком тяжело — всё это.

В тринадцать.

И вдруг — злость.

Жгучая, настоящая.

— Ненавижу родителей, — сказал я.

Мне нужно было, чтобы это кто-то услышал.

Дверь распахнулась.

— Артём, вставай, — голос врача был жёсткий.

Я не шевельнулся.
Васька тоже лежал рядом.

Просто так.
Плевать на всё.

— Когда он ел в последний раз?
— Не знаю, — ответил воспитатель.
Хлопок ладоней.

— Тёма, это важно. Ответь.
— Дня четыре назад, — сказал я. — Я не хочу есть.
— Твою… — он выдохнул сквозь зубы. — Я вызываю скорую. Поедешь в больницу.
— Вызывайте, — усмехнулся я.

Я лежал и не двигался.

Но чувствовал, как Васька вжимается сильнее.
Тяжёлый. Тёплый.

И почему-то от этого становилось спокойнее.

Значит…
я всё-таки кому-то нужен.

Начало августа 2024 года
Моя палата — всегда одна и та же.
В этом здании я знаю каждый коридор, каждый поворот.

Но сейчас — одиночка.
Стекло в стене.
И ремни на руках.

Все взрослые, которым я доверял, делали для меня что-то хорошее.

Тётя Эмма — помогала с книгами.
Тётя Валя — следила, чтобы я ел.
Охранник, имени которого я так и не узнал, — прогонял маму.

И всё равно…

что-то внутри не пускало их дальше.

Как парадная комната в замке:
туда можно.
Дальше — нет.

Я никого не впускал.

Зачем?

Лёжа здесь, я придумал название:
«Замок, в котором не бывало бала».

Иногда, когда вокруг только тишина, я разбирал себя по частям.
Пытался понять, как меня «починить».
Наверное, поэтому я и тянулся к людям.
Просил помощи.
Ждал, что кто-то останется.

Хотя это было самым трудным.

Я привык — сам.
Всегда сам.

А дядя Ваня говорил:

«Тебе нужен кто-то рядом».
«Ребёнку нужен надёжный взрослый».

И что получалось?

Доверяешь — её увольняют.
Сближаешься — его увозят.

Он говорил: «просто не повезло».

Я верил.

И всё же…

Когда?

Когда мне повезёт?

В носу трубка — через неё меня кормят.

Я выберусь.
Наверное.

Но сейчас хочется одного:
чтобы рядом был кто-то настоящий.

Я давно заметил кресло.

Бежевое, кожаное.
С ножками-«лодочками», чтобы качаться.

Его принесли из третьего отделения —
там лежат самые тяжёлые.

Стоит посмотреть на него — и возникает мысль:

вдруг кто-то сядет рядом?
Дадут плеер.
Наушники.

Может, даже телефон.

Но проще — смотреть в окно.

В ночь.

Жёлтые фонари разлили свет по листьям — будто мёд.
А выше, рядом со звёздами,
сидит Селена.

Та самая, про которую я рассказывал тёте Эмме.

Так я и ушёл за Морфеем.

Проснулся от глухих стуков.
Топот. Скрежет металла.

Звуки шли из коридора.

Что-то в них было знакомое.

Я ёрзал, пытался поймать —
понять, что именно.

И как всегда:
когда уже решил, что показалось —
услышал голос.

Это был дядя Миша.

Он с кем-то спорил. Громко. Жёстко.

Мне хотелось подняться, крикнуть —
но трубка мешала.
Каждое движение отдавалось болью.

Оставалось ждать.

Верить, что он добьётся своего.
Зайдёт.
Сядет рядом.

Время растянулось.

Может, прошло немного.
А казалось — вечность.

И вот дверь открылась.

Он вошёл — в маске, в смешной синей шапочке.
Пальто цвета кофе с молоком.
Бордовый галстук.
Белая рубашка — как снег.

Я встретил его не словами — слезами.

И зря.

С трубкой в носу даже вдох даётся с трудом,
не то, что плакать.

— Один вопрос, ладно? — он встал у изголовья. — Если сниму ремни, глупостей не сделаешь?
— Нельзя же… — я поёрзал, пытаясь поймать его взгляд. — Ругаться будут.

Он будто не услышал.

Наклонился — и расстегнул ремни.

Я сразу потянулся к пульту.
Нажал кнопку — спинка поднялась.

Эти кровати мне нравились.

— Знаешь… — он поставил сумку на тумбочку, выдохнул. — Я перед тобой виноват. Можно я посижу с тобой?
— Ага, — я кивнул. Потом заметил шоколадку. — А это можно?
— Пока нет, — он покачал головой. — Врач зайдёт — спросим, хорошо?

Я кивнул.

И расслабился.

С ним было спокойно.

Он всегда выглядел собранным. Аккуратным.
От него хорошо пахло.

С волонтёрами нас учили держать дистанцию.
Не придумывать лишнего.

Они не родители.

Просто люди, которые помогают.

Я это понимал.
Но если бы не знал этих правил…
я бы хотел, чтобы он был моим папой.

— А в чём ты виноват? — спросил я.

Он ответил сразу.

Не как взрослые.

Он заплакал.

Сказал, что у него дома жена.
И ей не нравится, что он каждый месяц летает ко мне — через полстраны.

Он возвращался простуженным.
Уставшим.

И однажды почти сдался.
Почти перестал приезжать.

— Я почти предал тебя, — сказал он тихо.

Я слушал.

И вдруг понял:

даже взрослые могут говорить честно.

Он не приезжал, потому что выбирал её.
Писал, что не сможет.

— Тогда… — я не хотел додумывать. — Почему сейчас прилетел? Она же обидится.
— Нет, — он покачал головой. — Я понял одну вещь.

Я замер.

— Какую?
— Тот, кто рядом с тобой по-настоящему… не будет идти против того, что для тебя важно.

Он сказал это тихо.

С облегчением.
И с горечью.

Я не до конца понял.

Солнце било в окно.
В его глазах — карих — вспыхивали золотые искры.

Я смотрел и запоминал.

Будто боялся забыть.

— Здравствуйте, — дядя Ваня вошёл, как в свой кабинет: тот же халат, уверенная походка, бархатный голос.

Подошёл ко мне.
Проверил ремни — сначала ближние, потом дальние.

Улыбнулся.

Повернулся к дяде Мише:

— Вы бы хоть протокол не нарушали. Есть правила: либо соблюдаете — либо никаких свиданий. Мы друг друга поняли?
— Да, Вань… — дядя Миша замялся. — Прости. Не удержался.

Дядя Ваня уже гладил меня по голове.

Подмигнул.

— Ремни тут, конечно, лишнее, — сказал он, — но трубки не трогаем, да?

Я кивнул.

Ему этого хватило.

Он развернулся к двери:
— Вечером ещё зайду.

И вышел.

Это запомнилось не из-за больницы.
И даже не потому, что он был рядом.

А потому — как он был рядом.

Я знал: дядя Миша не простой взрослый.
Он знает про меня слишком много.

Но одно дело — читать отчёты дяди Вани.
И совсем другое — знать, что мне по-настоящему интересно.

Он начал читать про Перикла.

И я растерялся.

Настолько, что попросил:

— Давай сначала.

Он кивнул — и начал заново.

День потёк быстрее.
Легче.

Я даже не заметил, как наступил вечер.

— Так, — дядя Ваня заглянул в палату, — вы здесь на ночь?
— Если можно, — дядя Миша почему-то смотрел на меня.

И дядя Ваня тоже.

Но ему не нужны были слова.

Он всё видел.

— Можно, — сказал он и подошёл ближе.

Проверил аппараты.

— Завтра сам начнёшь есть, — строго. — И без фокусов. Понял?
— Понял, — я улыбнулся. — А шоколадку можно? — кивнул на пакет.
— Ну… — он достал плитку, разломил. — Пока так.

Маленький кусочек.

Я положил его на язык.

Закрыл глаза.

Когда он дочитал главу, меня потянуло в сон.

— Спать хочу, — я посмотрел на дядю Мишу. — Привяжешь?
— Не понял… — он нахмурился. — Зачем?

Я объяснил: ночью ворочаюсь, уже бывало — плохо заканчивалось.

Он подошёл.
Молча застегнул ремень.

И вдруг замер надо мной.

Смотрел.

Как будто хотел что-то сказать —
и не решился.
— Спокойной ночи, — сказал я и закрыл глаза.

Дни потекли один за другим.

На следующий я уже ел сам.
Немного — но врачу, который сменял дядю Ваню, этого хватило.

Дядю Мишу ругали.
Говорили: всё понимаем, но нужно есть и спать.

Самое забавное случилось на третий день.

Вернулся дядя Ваня.

Он вошёл тихо.
Дядя Миша спал в кресле — с книгой на коленях.

— Выходил? — шёпотом спросил он.

Я покачал головой.

Тогда он наклонился —
и рявкнул ему прямо в ухо.

Дядя Миша подскочил.

— В гостиницу, — спокойно сказал дядя Ваня. — Привести себя в порядок. Иначе сюда больше не пущу.

После этого Миша стал уходить — поесть, отдохнуть.

А я уже был без трубки.
Ел сам.

И вскоре дядя Ваня привёл братиков.

Я не понял, в какой момент перестал говорить с Денисом.

С тем самым зарёванным мальчишкой.

Который теперь казался самым важным.

Он молча забрался ко мне на кровать
и пролежал рядом до вечера.

Пока его и Ваську не увели.

На одиннадцатый день дядя Миша сказал, что отпуск заканчивается.
Ему нужно возвращаться в Москву.
— Но я даю тебе слово, — он взял меня за руку, — в начале сентября буду с тобой.

Хорошо?

— Я буду ждать, — ответил я.

Он собрал вещи: книги, блокноты, пальто.
Закрыл сумку.

Уже у двери остановился.

— Кстати, — прищурился, — в твоей комнате тебя ждёт подарок. Надеюсь, понравится. Напишешь?
— Хи-хи… хорошо.

Он снова посмотрел на меня.

Долго.

— Тём, — тихо сказал он, — когда-нибудь мы с тобой запустим огромный фейерверк. Веришь?

Я кивнул.

Я не до конца понимал, о чём он.
Но это звучало… правильно.

Он ушёл.

А у меня осталось десять дней,
в которых он был рядом.

Конец августа 2024 года
Больница осталась позади.

Ограничения были, но я понимал: это для меня.

В группе всё изменилось.
Братики стали тише, внимательнее.

Игорь приходил несколько раз — извинялся за ту записку.

Мы с Денисом навёрстывали.

Однажды он вытащил меня ранним утром:
— Одевайся. Расскажу кое-что про Волка. Но не здесь.

Это было первое моё возвращение в лес за весь август.
Запах пихты, смолы, сырой земли.

Утренние звуки — как музыка.

Треск веток.
Птицы.
Шорох листвы.
Свист ветра.

— Чё ты делаешь? — я вытащил его руку из моего кармана.

Внутри — леденцы.

Он прищурился:

— Соси на здоровье!

Я посмотрел на него — растрёпанного, довольного —
и выдохнул.

Внутри стало тепло.
Тихо.

— Ты про Волка обещал, — сказал я, разворачивая леденец.
— О… — он подпрыгнул, встал напротив. — Прикинь, у него дети умерли.

Меня передёрнуло.

— Чё?
— Ну там авария… — Денис уже разгонялся. — Жена везла их, врезалась в грузовик.

Мы сошли с асфальта на гравий.

— Странно, — сказал я. — Зачем тогда с нами возится?
— А ты зачем с волонтёром гуляешь? — фыркнул он. — Скучаешь по папе. Вот и он — по детям.
— Я не скучаю…
— Ага, рассказывай.

Он усмехнулся:

— И вообще, он хакер.

Я замер.
Всё сходилось.

Это он настраивал мой телефон.
Ставил программы.
Следил, где я.
— Ты откуда это взял?
— Женька в комп директора залез, — Денис засмеялся. — Скинул себе всё про него.
— Блин… — я сжал себя руками. — Он хулиган. Зря ты с ним водишься.
— А ты в деле не лазал? — он насупился. — Если он хулиган — то и ты.

Мы шли молча.

Мне было просто хорошо:
есть этот мир — и можно в нём жить.

Денис, как всегда, носился по обочине,
искал «идеальную» палку.

— Кстати, слушай, — он подбежал ко мне. — Помнишь ту толстовку?
— Волка которую?

Когда я вернулся из больницы, воспитатель подарил мне две зелёные толстовки.
С вышивкой: кленовые листочки и надпись на английском.

— Да, — он торопился, — он их принёс, когда ты ещё в больнице был. И плакал.
— Чё за бред?
— Да правда! — Денис нахмурился. — Я сам видел. Захожу — а он на коленях у твоей кровати. Держит пакет.

Я пожал плечами.

Не понял.

Да, взрослые плачут.
Но из-за такого?

— Смешной, — я усмехнулся. — Надо поменьше от него подарков брать.
— Ага! — закивал он. — А то утопит слезами, хы!

Ветер в глазах
Спустя год после этих событий я начал писать повесть «Ветер в глазах».
Она охватывает период с сентября 2024 года и до февраля 2025-го.

По стилю она близка к этой — поэтому переключиться будет легко.

Но есть вещи, которые важно прояснить.

В «Ветре» я не писал про волонтёра.
Тогда я был на него обижен и уже больше двух месяцев с ним не общался.

Образ воспитателя я изменил.
Приписал ему то, чего не было: будто он решил меня усыновить.
Я сделал это по одной причине —
мне хотелось дать герою счастье.

Там же подробно описаны переживания, к которым я не хочу возвращаться.
Но, чтобы не обманывать читателя, скажу коротко.

Дениса усыновили.

По правилам детского дома — и по моей глупости —
я узнал об этом почти в последний момент.
Меньше чем за неделю.

Волка я тогда считал предателем.
Он не сказал мне, что Дениса заберут.

Позже — простил.
Он объяснил. Искренне.

После Дениса появился Никита.
Новенький. Мой сосед по комнате.
И со временем — опора.

Саму повесть я закончил в декабре 2025 года.
Она точно передаёт события до февраля 2025-го.

С этого момента
мы и продолжим.

Начало февраля 2025 года
Никиту перевели к нам в девятую школу на новогодних праздниках.
Я радовался: теперь мы сидим за одной партой.

Взрослые опасались — думали, будем мешать друг другу.
Но мы вели себя спокойно.

Во многом — из-за меня.

Я слишком любил историю, русский и литературу.
Остальные предметы держал «на отлично» —
чтобы больше времени оставалось на любимые.

Учителя реагировали по-разному.

Кого-то раздражало, что я уже знаю программу
и не слушаю объяснений.

Другие давали задания сложнее — «на вырост».
А постоянное «считывание» людей выматывало.
Поэтому наушники, плеер и капюшон
были со мной почти всегда —
даже на уроках.

С Никитой на занятиях мы не разговаривали.

Зато по дороге —
использовали каждую секунду.

Обычное утро.
Скорее — сумерки: полярная ночь ещё держалась.

Мы шли толпой.
Васька вёл меня за руку, Никита старался не отстать.

Когда чувствуешь чужую заботу — молчишь.
Даже о самом важном.

Я ждал.

Хоть кто-нибудь скажет:
«Тёмка, с днём рождения».

Но в детском доме всё проще.

Если молчат — значит, просто забыли.

И я молчал тоже.

Тихая надежда — как вечный огонь в зимнем парке.

К полудню меня ждали две контрольные.
Потом — подоконник, тетрадка.

И я снова забыл.

Последний урок — физкультура.
Мне нельзя: врачи запретили.

Я ушёл гулять.

Сидеть полтора часа — не хотелось.

— Здарова, отшельник, — голос Никиты пробился сквозь музыку. — Чё ты вечно тут сидишь?
— Нравится, — я кивнул на площадку.
— Чё тут может нравиться? — он нагнулся, слепил снежок и швырнул в детей. — Лохи какие-то.
— Ты чё такой злой?

К нам подошёл мальчишка помладше.
Буркнул что-то Никите — и убежал к матери.

— Пошли, — Никита глянул на часы. — Мне ещё уроки делать.
— Я уже сделал. Посижу.

Он покрутился рядом — и исчез.
Я решил, что ушёл.
Сделал музыку погромче.

Расслабился.

И вдруг —
холод на затылке.
Снег посыпался за шиворот.

Я вскочил.

— Ты козёл! — я бросился на него. — Иди сюда!

Он рванул ко мне.

Быстро. Резко.

Я сразу оказался в снегу.
Он прижал мои руки и навис сверху, корчил рожицы.

Я пытался сопротивляться —
и вдруг начал смеяться.

Не мог остановиться.

Ему и этого было мало.

Он вскочил —
и начал закидывать меня снегом.

— Ну давай! — кричал он. — Чё лежишь?

Снежок — в лицо.

Ещё один.

Я не выдержал —
и бросился на него.

Мы покатились в сторону дорожки.
С площадки подбежали дети.
Начали закидывать нас снегом.

Смеялись.

— Вы вообще офигели?! — Никита уворачивался, пытаясь меня скинуть. — Пусти!

Он дёрнулся — и сбросил меня.

— Давай, помогай! — крикнул он. — Быстрее!

Снежок прилетел ему прямо в нос.

Я захохотал.

Кидал в ответ — как мог.

— Да ты косой! — ворчал он. — Дай сюда!

Я лепил снежки под крики и смех со всех сторон.

Главное — я перестал думать.
Анализировать.
Строить из себя взрослого.

С Никитой это невозможно.

Он — хаос в моём порядке.

К трём мы были мокрые, вымотанные
и счастливые.

Дети разошлись.
Мы лежали в снегу.

Он повернулся ко мне.

— Знаешь… — посмотрел прямо в глаза. — Я больше не буду сдерживаться.
— Чё?

Он помялся.
Пару секунд.

Потом встал — и протянул мне руку.

— С днём рождения, брат!

Он заплакал
и сразу обнял.

— Прости… нас просили дотерпеть до вечера… я не смог…
— Хи-хи… — я засмеялся. — Значит, не забыли?
— Ты дурак? — он отстранился. — Забыть Тёму?

Он вытер слезу, неловко хихикнул.

— Только не говори им, ладно?
— Да, — я стукнул себя в грудь. — Молчу.

Он улыбнулся.

И мы пошли домой.

Рядом с Никитой всё во мне менялось.

Мир отступал.
Становился неважным.

Хотелось просто болтать,
слушать его истории
и смотреть, как он корчит рожицы.

Когда мы вернулись в детский дом,
я и правда забыл, что взрослые что-то готовят.

Мы зашли в раздевалку.
Я надеялся проскочить незаметно.

— Вот барбосы! — Волк возник из ниоткуда. — Выжимай давай!
— Простите… — я опустил голову, выжимая шарф.

Он забрал мокрую обувь, поставил на батарею.

— Оба в душ, — с усмешкой сказал он. — В этот. Быстро.
— Да, хозяин! — Никита театрально поклонился и, увернувшись от шуточного пинка, рванул в душ.

Волк принёс нам чистую одежду.

Мне — новую.
С бирками. В пакете.

Я удивился, но спорить не стал.

Зелёная майка.
Толстовка.
Оранжевые, как апельсин, штаны.

Мне нравилось.

Когда я оделся, Никита уже убежал.

Волк стоял рядом.
Смотрел.
Улыбался, чуть склоняя голову.

— Тебе идёт, — он вдохнул. — Как же ты быстро вырос…
— Спасибо, — я сжал губы и отвёл взгляд.
— Пошли, — он хлопнул в ладоши. — Нас ждут.

Я знал это слово.

«Интроверт».

У нас его повторяют все — с детства.

И я знал про себя:

мне страшно стоять перед людьми.

Даже больше, чем больно.

Поэтому его тон не казался торжественным.
Скорее — поддержка.

Я вышел в общий зал
и пошёл за ним.

Домой.
В нашу «квартиру».

Я поднимался за ним, глядя на пятку его кроссовка.
Просто шёл.

Даже придумал игру:
наступать туда, где ступал он.

Позже я скажу себе:

я ненавижу этот праздник.

За то, что он делает меня центром.

Я люблю подарки.
Правда.

Люблю улыбки.
Да.

Но не это.

Не взгляды, которые невозможно не считать.

Не людей, которых привели «потому что нужно».

Не чужую усталость, спрятанную за словами «с днём рождения».

Не этот шум, когда внутри хочется тишины.

Я всегда верю взрослым.

Если они решили — значит, так надо.
Им виднее.

Я так задумался, что не заметил, как мы пришли.

Врезался в его спину.
Отшатнулся.

Он присел напротив.

— Я знаю, — он смотрел прямо в глаза. — Страшно, да?

Он положил руки мне на плечи.
Провёл вниз — медленно.
И ещё раз.

— А знаешь, — он кивнул на дверь, — там тебя правда ждут.
И все они тебя любят.

— Меня?.. — я даже не закрыл рот.
— Тебя.
Брата.
Друга.
Учителя.

Он приподнял мне голову за подбородок.

Стало тише внутри.

Если кто и знает, что там — за дверью,
то он.

И вдруг — мысль:

может, я ошибаюсь?

Может, то, каким я себя вижу —
не совпадает с тем, каким меня видят другие?

Это было на секунду.
Но что-то сдвинулось.

Сильно.

— Ну, — он улыбнулся, — готов запомнить один из лучших дней?
— Готов, — выдохнул я.

Волк открыл дверь.

И сразу стало видно:
всё изменилось.

Плакаты на стенах.
Повсюду конфетти.
Мишура, как на ёлке.

Я никогда не видел этого вживую.
Только в кино.

Перехватило дыхание.

Хотелось дышать, смеяться, плакать —
всё сразу.

Что-то рвалось изнутри.

Я будто под гипнозом шагнул вперёд.

Коридор стал другим.

Плакаты — вручную сделанные.
На каждом — поздравления и фотографии.

Первый — у нашей с Никитой комнаты.

С десяток снимков, соединённых ниткой-стрелкой.

Никита написал:
что я его брат.
О котором он даже не мечтал.

Второй — у комнаты Васьки и Игоря.
Три ряда фотографий.
Самых глупых.

Мне десять.
Я лежу на тринадцатилетнем Ваське.
Игорь поливает нас шоколадным соусом.

Я засмеялся —
сквозь слёзы.

Третий — у комнаты Арсения и Кирилла.

Одна фотография.

Мы в пене.
Я пытался помочь помыть Сеню.
В итоге упал Кирилл.
Я — на Кирилла.

А тётя Валя это сняла.

Дальше — Сашка и Лёва.

«Царь горы».
Сани.
И то, что я забыл.

Я делаю искусственное дыхание белке.
Мёртвой.

Пытался её спасти.

Я засмеялся — уже до боли в животе.

Неловко.
Но смешно.

Подпись:

«Спасибо за голову».

Лёва.

Он обожает, когда я рассказываю ему про философию.
Говорит: «это для головы полезно».

Последний плакат — Дима и Коля.

Обычные фотографии.
Но даже это —
радовало.

Шея начинала ныть: у каждого плаката я оборачивался — смотрел на Волка.
Он шёл рядом.

Глаза — мокрые.

Я подумал: от радости.

У последнего плаката стало ясно — дальше кухня.
Там все.

И меня сковало.

Я посмотрел на него.
Он кивнул — и взял меня за руку.

На кухне было ярко.

Ребята закричали —
кто во что горазд.

Смех, крики, поздравления.

На столе — торт.
Обычный, как у всех:
на железном поддоне, со сгущёнкой, с коржами.

А потом —
они расступились.

В углу сидел мужчина.

Я сразу отогнал мысль о дяде Мише.
Даже когда «почудился» его запах — апельсин и дерево.

Но теперь — ясно.

Это он.

С коробкой на коленях.
И улыбается.

Мне стало… спокойно.

Странно спокойно.

Может, потому что привык к объятиям.
А может — из-за коробки.

В детском доме подарки ждут все.

Я сам делал: стишки, поделки.
Выходило — так себе.

А сейчас ребята толкали его:

— Давай!
— Ты сейчас офигеешь!
— Он заплачет, смотри!

Дядя Миша поставил коробку.

Я ещё ничего не увидел —
но уже понял.

Ноутбук.

И они были правы.

Я заплакал.

Нет — упал на пол
и разревелся.

Потому что…
у других это есть.

А у меня — не было.

Я просто хотел печатать.
Не тетрадки.

— Держи, — дядя Миша включил его. — Такой один во всём мире. И он твой.

Я не сразу поверил.

Потом окажется — правда.
Рисунок на крышке — из углеродных волокон.
Неповторимый.

— Я вас люблю, — я посмотрел на всех. — Всех. Сильнее жизни.

Мы плакали.

А Васька — чтобы не расплакаться — начал кривляться:

— Иди смотри уже! А то сейчас все разрыдаемся!

Праздновали долго.
Хотя завтра — школа.

Мне разрешили не ходить целую неделю.
И я собирался этим воспользоваться.

Дядя Миша улетел ещё до ночи.
Оказалось, прилетел только на сегодня — ради меня.

Когда все разошлись, я поднялся на крышу.

Мне здесь нравилось.
Чёрное небо.
Звёзды вдалеке.
Медленные облака.

Но стоило выйти —
я увидел Волка.

Он сидел один.
С бутылкой.
Курил.

Руки дрожали.

Не нужно быть мной, чтобы понять —
он плачет.

— Ты?.. — он быстро затушил сигарету. — Блин, Тёма.

Запах алкоголя.

Я всегда его боялся.
Он напоминал отца.

Но сейчас — не страшно.

Только тяжесть.

— Я знаю, это тяжело, — я сел рядом.
— Да что ты знаешь? — он усмехнулся.

Я посмотрел на него.

Щетина.
Слеза по щеке.
И пустота во взгляде.

Такая, какую не у каждого увидишь.

— Много, — я протянул руку и вытер слезу. — Слишком много.

Он молчал.
Смотрел в темноту.

— Мне папы не хватает, — сказал я. — Каким бы он ни был. Что бы ни делал.
Но вот здесь… — я прижал ладонь к груди. — Всё равно болит.

Я сделал паузу.

— Это не пройдёт?
— Не пройдёт, — он тяжело выдохнул. — А жаль.

Мы ещё долго разговаривали.

Как-то неловко, по-новому узнавали друг друга.

Он показал фотографию — поездка в Санкт-Петербург.
Я признался: боюсь ноутбука.
Вообще не понимаю, как им пользоваться.

— Ну ты и балбес, — он растрепал мне волосы и притянул к себе. — Ладно, научу. Ещё всех обгонишь, понял?
— Угу… — я зевнул. — Жаль, Дениса нет. Он бы офигел.
— Вы больше не общаетесь? — осторожно спросил он.
— Не. Я его заблокировал.
— Кхм… — он прокашлялся. — Убегаешь от боли?
Хотя… почему нет. Тоже способ.

Конец февраля 2025 года
Я всё свободное время тратил на печать.

Волк настроил мне всё:
программы, тренажёр, саму систему.

311 знаков в минуту.
Зелёная надпись горела на экране.

— Трындец… — он уставился на результат. — Это быстро. Это… — почесал затылок. — Даже слишком.

— Вы же тоже быстро печатаете!
— У меня опыт, — он пролистал статистику. — А ты — пару недель…
И точность девяносто восемь.
Ты по засечкам?

— Угу, — я провёл пальцами по «А» и «О».
— Ну теперь хоть Ванька не будет мучиться с коробками, — он встал и растрепал мне волосы.

Был выходной.
Я только проснулся.

И вдруг понял, чего хочу.

Какао.

Того самого — от Волка.

Я просто посмотрел на него.

Он понял.

— Пошли, — бросил он уже у двери.

В коридоре меня ждал сюрприз.

Опека.

Кристина Александровна.

Когда я вышел, они замолчали.
Она кивнула Волку.

Мы прошли на кухню.

Мне стало тревожно.

После истории с Денисом
я хотел знать всё —
о каждом из братиков.

— Даже не знаю… — я прошёл мимо неё. — С чего начать.

Волк подошёл к плите.
Достал турку — ту самую, в которой варил мне какао.

— Прямо, — он обернулся. — С ним только прямо.

Я понял: речь обо мне.

Накатило.

Вспомнились прошлые попытки «познакомиться».

— Я ни с кем гулять не хочу, — вырвалось. Я уставился на неё.

— Да… — она замялась. — Мне нужно поговорить с тобой о маме.

— Нет.
Я резко замотал головой
и рванул к выходу.

— А ну стоять! — Волк поймал меня, поднял за подмышки. — Сначала выслушай. Чего ты всё время убегаешь?

— Артём, — женщина тяжело выдохнула, — ты уже не маленький. Давай поговорим. Это важно.
— Она… — я замер. — Умерла?
— Что? — она резко посмотрела на Волка, потом на меня. — Нет.

Волк достал зелёную пачку с красным логотипом.
Какао.

Во рту сразу стало сладко.

«Её здесь нет. Чего бояться?»

Я кивнул.
Просто так.

— Слушай, — она положила на стол красную папку, — подумай и ответь честно.
Ты можешь когда-нибудь согласиться жить с ней?
— Я уже говорил.
— Мне — нет.

Я вспомнил.

— Я сказал: не буду.
Если заставите — сбегу.

— Сбежишь? — Волк повернулся. — Может, нормально ответишь? В чём дело?

— Я её не люблю.
Она напоминает мне папу.
Я её боюсь.
Я запнулся.

— И… — выдохнул. — Ненавижу.

Тишина.

Волк у плиты.
Кристина Александровна смотрит в окно.

— Я правда её не люблю, — я прижал руку к груди. — Совсем.

Голос сорвался.

— Она всегда врала. Говорила, что жалеет…
— О чём?
— О том, что папа меня бил.

Я заплакал.

— Она приходила только в больницу. Садилась рядом. Улыбалась. Гладила по голове.
Я просил забрать меня.
Жить вместе.

Каждый раз.

И каждый раз она уходила.

Я уже не говорил —
я рыдал.

Обрывками.

Но становилось легче.

Кристина Александровна смотрела на меня.

В её взгляде был гнев.

И я понял:
она тоже не понимает мою маму.

Она встала.
Подошла.

Обняла меня.

Я плакал.

Просто женская ласка —
и я не понимал, что со мной.

Она чуть подрагивала,
шептала: «Тшш… всё хорошо»,
медленно покачивалась.

Когда я успокоился,
она ушла в ванную.

Я остался на кухне.

Следил за Волком.
Какао ещё не шипело — значит, рано.

Она вернулась.

Лицо красное, но свежее.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — она достала листок, исписанный синими чернилами. — Это заявление твоей мамы.
— Вау… — я попытался усмехнуться. — Хотите, тоже напишу?
— Нет. Послушай. Это серьёзно.
Я должна объяснить, почему она тебя не забирала.
— Не хочу, — я ударил по листку. — Не хочу!

Она замолчала.

Посмотрела на меня.

Потом — на Волка.

— Артём, — сказал он, — у твоей мамы был рак.
Она не знала, выживет или нет.

Я вспомнил учебник по биологии.

Картинку.

И запутался.

Просто смотрел на них.

— Причём тут рак? — я не выдержал. — При чём тут «выживет или нет»?

Взрослые переглянулись.
Волк отвёл взгляд.

— Артём, — Кристина положила руку на мою. — Рак — это болезнь, от которой часто умирают. Понимаешь?
— Она врёт.

Я не хотел понимать.
И был уверен: она умеет врать идеально.

Кристина не ответила сразу.
Выдохнула. Достала толстую стопку документов.

Медицинские.

Я узнал их —
но ничего не понимал.

— Она не врёт, — тихо сказала она и постучала по бумагам. — Смотри.

Строчка:
«Полная ремиссия».
И дата.
Мне было десять.

— Что такое ремиссия?
— Она выжила, — сказала Кристина. — Сейчас она не больна.

Я понял, к чему всё.

Не оправдать.
Не отменить.

Они хотят знать:

смогу ли я жить с ней.

Я зажал уши.
Подтянул колени.

Пытался…

не думать.

Почувствовать.

Любовь.

Хоть что-то.

Старался так,
что внутри всё сжималось.

И вдруг —
мысль:
«Почему не отдала меня?
Пока лечилась?
Меня бы не били.
Я был бы цел».

Я сорвался.

— Я не прощу её, ясно?! — голос дрогнул. — Лучше бы она сдохла!

Хлопок.

Волк ударил ладонью по столу.

— Ты что несёшь? — он смотрел на меня. — Тёма… такое говорить? Ты? Что с тобой?
— Я ненавижу её… — голос дрожал, почти шёпот. — Ненавижу, понимаешь?
Почему… я мог бы жить здесь! Меня бы не били!
Папу можно было вылечить — ты сам говорил!
— В смысле вылечить? — Кристина посмотрела на Волка, потом на меня. — Он тоже болел?
— Да идите вы!

Я не мог говорить.

Не хотел вспоминать.
Боялся.

И просто — убежал.

С другими взрослыми это легко:
они не догоняют.

Но Волк — другой.

Вечером я сидел у площадки в лесу.

Один.

Смотрел на родителей.
На детей.

Их не бросают.
Не оставляют.

— Я всё понимаю, — Волк появился рядом. — Но ты опять не ел.
— Никита сдал?
— Нет, — он показал телефон.

Карта.

Точки.

И одна — моя.

— Зачем вы про неё? — я шмыгнул носом. — Чего вы хотите?

— Это была её последняя попытка, — он выдохнул, откинулся на спинку. — Больше она мешать тебе не будет.

— В смысле — доставать?

— Нет, — он посмотрел на меня и положил руку на шапку. — Именно мешать.
У родителей много прав. Даже если их лишили — их мнение всё равно учитывают.

Я не всё понял.

Но главное — да.

Она больше не будет мешать.

Этого было достаточно.

Дорога до детского дома была красивой.
Снега стало меньше,
но лес всё ещё держал свою сказку.

Я показал ему кормушки, которые мы делали на труде.

— Блин… — он рассматривал одну из них. — Всегда уважал тех, кто руками умеет. У меня всё через… — он осёкся. — Через интересное место.

У выхода мы встретили его знакомых.

Они почему-то обрадовались мне.

Женщина потянулась к щеке:

— Какой красавец! Миш, ну ты даёшь… Я не ожидала!

Я понял не всё.

Но понял достаточно.

Они приняли меня за его сына.

Я шагнул за его спину
и прижался к куртке.

Он ничего не объяснил.

Да и не нужно.

Мы вернулись домой.

Туда, где нет опеки
и этих разговоров.

Март 2025 года

Я сидел в комнате.
Никита ушёл гулять.

Передо мной лежала папка — та самая, от классной.

Нужно было написать рассказы.
Чтобы поступить в лицей.

Я этого не хотел.

Но взрослые решили: надо.
Там лучше учителя.
Сильнее ученики.

Меня это бесило.

Хотелось написать плохо.
Или вообще сорвать всё.

Я был уверен:
я там не нужен.

Там будут такие же, как Тимур.
Только хуже.

И там не будет никого.
Ни Васьки.
Ни Никиты.

С другой стороны — Волк.

Он верил.

Без сомнений.

И мне хотелось написать так,
чтобы он мог гордиться.

Когда я закончил первый рассказ,
я смотрел на него
и не понимал:

он вообще хороший?

Меня всегда преследовало чувство:
я играю.

Как Лёва со своими рисунками —
трогательно, мило,
но пусто.

Я распечатал текст
и оставил в комнате воспитателей.

В списке вычеркнул:
«рассказ от первого лица».

Остались:
третье лицо,
поток сознания,
эпистолярная форма.

Потом я полез в поиск.

«Рассказ от второго лица».

Где-то написали:
«целиком так — невозможно».

Я не поверил.

«Сейчас докажу».

Неделю мучился с фразами.

Сюжет оказался проще:

читатель — герой.
Он идёт по сказочному миру.
Замок.
Стража.
Сады.
Тронный зал.

Награда.

Всего шесть страниц.

Для меня — подвиг.

Хотя внутри я уже понимал:
так писать — тяжело
и скучно.

Я дописал:

«второе лицо».

И зачеркнул.

Потом мы долго гуляли всей группой.
Без Арсения — он не выдерживал и начинал плакать.

Прошли почти весь город.
Встречали знакомых и нет.

Мне в этих прогулках нравилось одно —
мы были вместе.

То, чего, как говорили, у нас нет.

Игры сменялись тишиной.
Узкие улицы Архангельска.
Снег под ногами.

И вдруг я посмотрел на нас со стороны.

Стало больно.

Нас считают «слишком».
Слишком раненые.
Слишком брошенные.
Слишком трудные.

А я уже знал — это не так.

Игорь смеётся так,
как не смеются люди, которые «сломаны».

Коля улыбается по-настоящему,
хотя не знал заботы.

Васька молчит —
и всё ещё верит,
что мама найдётся.

Кирилл живёт, как Рики-Тики-Тави —
один, но держится.

Я смотрел на них
и понял:

им нужен голос.

Кто-то должен рассказать,
что мы не «такие».

Что мы — просто дети.

В груди сжалось.

Я не знал как.

Но знал — сделаю.

К концу марта я закончил рассказы для лицея.

Больше всего мне понравилась эпистолярная форма.
Я просто написал письмо.

Себе.

Елена Константиновна — мой классный руководитель.
С первого дня в девятой школе — она была рядом.

Она знала: я иду быстрее программы.
Сначала думала — из прошлой школы.

Но дело было не в этом.

Я понял простое:
если разобраться — всё становится понятным.

И тогда — получается.

Она была единственной, кто давал мне сложное.
Оставалась после уроков.
Объясняла старшие темы.

С ней школа становилась интересной.

И именно она решила:
мне нужно в лицей.

Собрала требования.
Вместе с Волком — надавили.

Я принёс рассказы.

Мы разбирали их до вечера.
Пока в школе не остались только мы
и охрана.

— Отлично, — она убрала листы в папку. — Тебя примут.

— Вы не будете скучать? — я сам услышал, как это звучит.

— Приходи, — она накинула пальто. — Я всегда рада тебе.

— Надеюсь… — я сглотнул. — Меня не примут.

Я смотрел на неё.

Худые плечи.
Платок.
Руки, застёгивающие пуговицы.

Лёгкий тремор.

Время.

Мне не хотелось думать,
что это закончится.

Что я больше не буду
сидеть с ней вот так —
до вечера.

Апрель 2025 года
Этот месяц запомнился жаждой чтения.

Я почти не отходил от тёти Эммы.
Книги сменяли друг друга.

Особенно — Антон Чехов.

В наушниках — классика.
В руках — том за томом.

Чтобы не терять навык печати,
я писал короткие заметки после каждой книги.

И вдруг заметил:

он не объясняет.

Не говорит, что чувствуют герои.
Не делит на «плохо» и «хорошо».

Просто жизнь.

— Дадите ещё? — я протянул двенадцатый том.

— Это был последний, — тётя Эмма быстро пролистала страницы. — Возьми другого автора.

Это был удар.

Я привык к этой манере.
К этому спокойствию.

— А кто похож?

— Попробуй Иван Бунин, — она протянула серую книгу. — То же время. Может зайдёт.

Она редко ошибалась.

С Платоном.
С Аристотелем.
С Альбером Камю.

Я доверял.

Иван Алексеевич Бунин. Том первый.

Я смотрел на шершавую серую обложку.

Открыл.

Стихи.

Разочарование — слабое слово.

Но возвращаться не хотелось.
Хотелось снова её удивить.

Я сел на качели под клёном
и начал читать.

Стихи шли быстрее.

И вдруг зацепило:

звук, запах, воздух —
он писал ощущениями.

— Артём! — голос Волка раздался со стороны входа. — Какого чёрта ты без телефона?

Он держал мою оранжевую раскладушку.

— Я же здесь…

— А мне откуда знать? Мы тебя обыскались.

— Простите.

— Если ты не ешь, — голос смягчился, — я должен сообщать врачу. Сначала еда, потом прогулки. Понял?

Я посмотрел на него.

Взволнованный.
Настоящий.

И почему-то стало тепло.

Я улыбнулся
и побежал к входу.

Май 2025 года
Самый странный месяц в моей жизни.

Я изменился —
и даже не понял, когда.

Стало трудно быть рядом с людьми.
Словно что-то внутри мешало.

Дядя Ваня сказал:
половое созревание.

Обычно, когда понимаешь причину — легче.

Здесь — нет.

Каждый разговор с ребятами
срывался куда-то не туда.

В эту странную, липкую тему.

Мне казалось,
что со мной что-то не так.

Васька предложил:

— Бегать.

Я согласился.

От безысходности.

По утрам мы бежали.

Сначала я отставал.
Потом перестал думать.

Иногда убегал так далеко,
что мы терялись.

И ещё — девочка.

Я влюбился.

Хотел быть рыцарем.
Завоевать её.

Потом я напишу об этом рассказ —
«Получилось громко».

С Иваном Буниным вышло иначе.

Сначала — разочарование.
Потом — третья книга.

И я втянулся.

Учился у него
ощущениям.

Дядя Миша написал:

не приедет.

Попросил разрешения.

Это казалось странным —
взрослый человек спрашивает меня.

Но я был благодарен:

он всегда говорил честно.

Я получил табель.

Как всегда — распечатка.

Пятёрки.
Везде.

Кроме одной —
физика.

Фальшивая.

Как учить предмет, который называют «наукой о мире»,
а на обложке — константы?

Меня это взбесило.

Я просто отказался понимать.

Елена Константиновна договорилась:

я хожу на олимпиады по русскому и литературе —
мне ставят нормальные оценки по физике.

Меня это устраивало.

Олимпиады — нет.

Не сами задания.

А то, как нас показывают:
«смотрите, какие у нас дети».

Меня это раздражало.

Но сильнее всего я поссорился с Волком.

Он не подписал мне разрешение на работу в бургерной.

— Сдаёшь экзамен в лицей — подпишу.

Шантаж.

Для меня эта работа была важной.

Первые деньги.
Свои.

Без советов.
Без «нельзя».

Я жаловался всем:

дяде Мише,
тёте Эмме,
даже директору.

— Ты чего хочешь? — спросила секретарь. — Его накажут, он уволится. Легче станет?

— Станет! — я топнул.

— Всё, — она махнула рукой. — Иди отсюда.

К концу мая я снова спрятался в библиотеке.

Телефон оставил в комнате.
Ушёл к тёте Эмме.

Она открыла дверь и увидела меня у входа.

— Ты чего тут?

— Книгу хочу, — я показал шестой том Иван Бунин. — Следующую.

— Кхм… — она отперла дверь. — Проходи.

Здесь пахло по-особенному.

Старая бумага — терпкая, чуть сладкая.
Дерево — глубокое, тёплое.
Кожа — мягкая, почти сливочная.

В этом запахе было время.

И тишина.

— С Мишей помирился? — она сняла шапку с платком, бросила на кресло. — Или всё ещё дуешься?

— Не буду, — я опустил голову, прислонился к стеллажу. — Он нечестно поступил.

Она улыбнулась.

Тепло.

— Негодник какой, — мягко сказала она. — В лицей тебя отправляет. Подумать только.

— Причём тут лицей и работа? — я сел на стул. — Я просто хочу заработать.

— Работа затягивает, — она вздохнула. — Это как вторая жизнь. Иногда — единственная.
А деньги… это не главное.

Я смотрел на неё.

Спокойная.
Уверенная.

— Я не хочу там жить, — я попытался объяснить. — Просто свои деньги.

— Знаешь, — она чуть прищурилась, — Аристотель бы с тобой поспорил.

— Это ещё почему?

— Миша старается для тебя. Даже ссорится. Думаешь, ему всё равно?

Она покачала головой.

Начало июня 2025 года

В городе стало тепло.

Пока все жили своей жизнью,
я продолжал злиться на Волка.

Приходил поесть.
Молчал.
Уходил.

К десятому числу приехал дядя Миша.

Я всё испортил.

Он хотел сделать сюрприз,
а я сбежал в лес — к озеру.

Сидел на берегу
и вгрызался в последний том Иван Бунин.

— Вот, — Волк показал на меня. — Удачи.

Пожал ему руку
и ушёл.

— Ну ты партизан, — Миша сел рядом. — Обнимешь?

Я не ответил.

Просто бросился на него
и повалил в траву.

Он пах иначе.
Но рядом с ним всё равно становилось спокойно.

— Я скучал, — прошептал я. — Ты знаешь, как меня достали?

Я говорил без остановки.

Он слушал.

Как губка —
и от этого становилось легче.

— Лицей? Это же круто, Артём! — он смотрел на меня. — Как можно не хотеть?

— Страшно, — я хихикнул. — Вдруг я там не буду самым умным?

— А-а… вот в чём дело, — он улыбнулся. — Это нормально.
Зато научишься большему.
А быть самым умным — скучно, правда?

Я задумался.

Он опять показал угол,
с которого я не смотрел.

И ведь правда.

Объяснять очевидное.
Ждать остальных.
Сидеть без дела.

Это утомляло.

— Наверное… — я кивнул.

— Говорят, ты печатаешь вслепую? — в голосе была гордость.

— Ага… — я замялся. — Воспитатель помог.

— Тот самый? — он кивнул в сторону дома. — На которого ты злишься?

Мне стало стыдно.

Я и сам уже понимал:
неправ.

Но признавать — не хотелось.

Мы посидели ещё немного
и пошли обратно.

— Пойдём, — сказал он. — Хочу тебе кое-что показать.

Я вошёл и сразу почувствовал себя чужим.

Волк был рядом.
Никита прилип к нему и что-то тараторил.

А я… не мог переступить через себя.

Дядя Миша достал большую коробку — ту, что оставил здесь.

Я даже попытался представить, как он её нёс —
и сам усмехнулся.

— Вот, — он протянул пакет. — Костюмы.

Я достал два кигуруми.

Один — мой.
Второй — больше.

Я поднял взгляд.

Он кивнул на Никиту.

— Так… а это, — он потянул ещё одну коробку, — чтобы вы вместе играли.

LEGO.

Огромный набор.

— Офигеть! — Никита подпрыгнул. — Вы серьёзно?

— Серьёзно, — Миша улыбнулся.

Никита утащил коробку.
Вместе с Волком начал её разбирать.

— А это тебе, — Миша достал рюкзак. — С экраном.

— Чего?..

И правда — сзади мягкий экран.
Через приложение можно менять картинки.

Он установил всё на телефон.

Я увлёкся — и не заметил, как он закончил.

— Я заберу его на пару часов? — спросил он.

— Через час обед, — Волк покачал головой. — После обеда.

— Я накормлю, — спокойно ответил Миша. — Прослежу.

Мы с Волком встретились взглядами.

Мне стало неловко.

Я чувствовал: он переживает.

Сильно.

Это не сыграешь.

Он помедлил.

И всё-таки уступил:

— Ладно. Забирайте.

Внизу дядю Мишу позвали к секретарю.

Я остался в холле.
Сел на диван.

Младшие играли в настолки.

Крики, смех, обиды —
всё привычное, почти фоном.

— Мелкий, — Васька остановился рядом. — Ты чего тут одетый?

— Волонтёра жду, — я кивнул на администрацию. — Его позвали.

— Чё? Волонтёра? — он нахмурился. — Странно… Ладно, телефон взял?

— Угу.

Он потрепал меня по шапке и ушёл.

Я не понял, чему он удивился.

Там ведь всегда решают:
кому можно гулять,
куда ехать,
что будет дальше.

Минут через пятнадцать Миша вышел.

В руках — папка.

Похожая на ту,
с которой приходила Кристина Александровна.

Он убрал её в портфель —
тот самый, что оставил со мной.

Мы вышли на улицу.

У входа стояла машина.

Матово-чёрная.

Я замер.

Такие видишь только издалека.

— Нравится? — он нажал кнопку.

Фары мигнули.

Он открыл дверь.

— Садись. Покатаемся.

— Это ваша?.. — я смотрел, не веря.

Внутри — бежевый салон.

Кожа.
Лакированное дерево.
Тишина.

Я машинально посмотрел на штаны.

Чистые.

Повезло.

Сел на переднее сиденье.

И вдруг задумался:

а можно ли мне?

Нас ведь учили правилам…

— А мне точно можно? — спросил я, когда он сел за руль.

— Тебе четырнадцать, — он улыбнулся. — Конечно можно.

Кресло было мягким.

Кожа — чуть шершавой,
и от этого ещё приятнее.

Я крутил головой.

Смотрел на всё.

Экран за рулём — огромный.
Стрелки, цифры, карты.

Тянулся почти до середины панели.

Можно было выбрать музыку.
Или включить воздух — прямо в лицо.

Двигатель звучал иначе.

Ровно.

Тише.

Я даже не почувствовал,
как мы тронулись.

Это поражало.

— А почему Волк такую не возьмёт? — спросил я.

— А зачем? — он не отрывался от дороги. — Слишком много хлопот.

Похлопал по рулю.

Улыбнулся.

— Красивая же… — выдохнул я.

— Тут согласен, — он кивнул. — Но такие машины дорогие. И ломаются чаще.

Мне стало не по себе.

Снова кольнула обида.

Я не понимал, что такое «дорого».

Нас этому не учили.

Вот мармеладки подорожали —
это я понимаю.

Минус одна пачка в месяц.

И вдруг меня осенило:

— А она откуда здесь? Вы же из Москвы!

— Приехал на ней, — он усмехнулся.

— Это же далеко!

— Часов шестнадцать, — он чуть замялся.

Я замолчал.

Пока я спал —
он ехал.

Ко мне.

Где-то по дорогам России.

Я пытался представить:

леса…
города…
может, море?..

Я хотел спросить.

Но взгляд зацепился за нишу между сиденьями.

Телефон.
И рядом — жёлтое кольцо.

То самое.

Я посмотрел на его руку.

След остался.

Почему-то вспомнился Волк.

Как он крутит своё кольцо.
И иногда плачет.

О детях.
О жене.

Внутри поднялась тревога.

Спросить —
и задеть.

Я промолчал.

Мы провели вместе больше двух часов.

Он не соврал Волку.

Мы сидели в кафе почти час,
пока он не увидел пустую тарелку.

Вечером остановились на холме.

Внизу — залив.

Закат — розово-золотой.
Свет на воде.

И маленький парусник
уходил к полуострову.

— Тёма, — сказал он, — ты когда-нибудь хотел уехать отсюда? На юг?

— Конечно! — я оживился. — Ненавижу полярную ночь. Мне здесь всегда грустно. Вырасту — уеду.

Он усмехнулся.

Не зло.

Я посмотрел на него.

Задумчивый.

Краешки губ дрогнули.
Взгляд — в горизонт.

Перед таким видом
мы все одинаковы.

Мы подъехали к детскому дому.

— Я в гостиницу, — сказал он. — Утром уеду.

Я кивнул.

Он помолчал.

— Слушай… — посмотрел на меня. — Ты мне доверяешь? По-настоящему?

Я не ожидал.

И не успел подумать.

Внутри что-то дрогнуло.

— Да.

Сказал сразу.

И понял — правда.

Он ничего не ответил.

Резко отвернулся.

На прощании я увидел:

дрожь в руках,
блеск в глазах.

Он плакал.

Конец Июня 2025 года

Мне продолжали давать таблетки.

А я чувствовал себя нормально.
И весело.
И тяжело — одновременно.

Пришло время вступительных.

Я не понимал, какими они будут.

Написал пять работ.

Каждую — переписывал.
Выкидывал куски.
Крутил.

Утром перечитал.

И понял: лучше уже не сделаю.

Это успокаивает.

Но внутри всё равно
колется:
можешь лучше.

Васька переживал сильнее всех.

Выгладил сорочку.
Нашёл костюм.

В зеркале —
будто не я.

Какой-то маленький дирижёр.

Смешно.
И немного придаёт уверенности.

По дороге в лицей меня качало.

То спокойно.
То тревожно.

Васька заметил.

Пытался успокоить.

А я понял:

я всё ещё злюсь на Волка.

Мне было не важно ни то, что «это ради меня»,
ни Аристотель.

Нельзя ломать одно,
чтобы построить другое.

— Да успокойся ты, — Васька прижал меня к себе. — Это же круто.

— Круто? — я почти сорвался. — Когда тебя шантажируют?

Дальше всё произошло быстро.

Слишком резко.

Воспитатель протянул разрешение.

— Можешь идти работать.

И я… ничего не почувствовал.

Уже не хотел.

В голове было просто:

он забрал мой шанс.

Даже если устроюсь —
не успею заработать.

Он давил.

А я этого не хотел.

Я заплакал.

И в злости
разорвал бумагу.

Побежал.

Не знал куда.

Только одно:

Васька верит в меня.
Дядя Миша — тоже.

И я…

пробежал мимо лицея —
и всё равно зашёл.

План был простой:

провалиться.

Сделать так,
чтобы меня не взяли.

Я зашёл в раздевалку.

И услышал разговор.

Учителя.

Они ждали «сироту».

Проблему.

Говорили, что таким, как я,
здесь не место.

Что мы не справимся.

Это было…

нечестно.

Внутри вспыхнула злость.

Плохая.

Но чёткая.

Я вдруг стал собран.

Как никогда.


В голове всплыло:

как мне поднимали голову.
Как учили смотреть прямо.

Не бояться.

Огонь внутри не утих.

Я выпрямился.
Поднял голову.

Хватит.

Пусть узнают.

На выходе из раздевалки я столкнулся с Волком.

— Уходите, — бросил я. — Иначе я всё провалю.

Я не думал.

Огонь жёг всё подряд.

Но где-то глубже было другое:

не злость.

Справедливость.

Я не смотрел на преподавателей.

Не заискивал.

Они зашли в актовый зал.
Я остался ждать.

— Клён.

Я пошёл.

Мне не нужна была победа.

Не нужно признание.

Только одно:

чтобы они поняли —
мы тоже люди.

Я слушал внимательно.
Отвечал спокойно.

Без срывов.

Задание:

взять рассказ
и изменить его с любого места.

Я взял первый попавшийся.

Самое трудное —
вспомнить пространство.

Запах.
Воздух.

Передо мной —
ручка, бумага, тишина.

Я писал.

Первый текст — за десять минут.

Дали тридцать.

Я взял второй.

И дописал его тоже.

— Пять минут.

Я пробежался по запятым.

Сдал.

Вышел.

И из зала.
И из лицея.

Июль 2025 года

Месяц прошёл в работе и учёбе.

Без событий.

Меня быстро научили.
Я втянулся.
Стал полезным.

Закончился Иван Бунин.

Тётя Эмма предлагала новое,
но мне не хотелось.

Как после сильного вкуса —
нужно время.

Я просто писал.

Много.

И понял:

я изменился.

Окончательно.

Васька был прав —
тринадцать заканчивается быстро.

Самостоятельность стала нормой.

Дядя Ваня радовался:
я всё чаще просил помощи,
когда не справлялся сам.

С Волком — тишина.

Он пытался говорить.

Я — нет.

Ушёл в принцип.

И держался.

Это странно просто:

молчать легче,
чем сказать.

Особенно — взрослому.

Я научился работать за компьютером.

Не просто писать —
оформлять.

Следить за текстом.

Считать символы.

До пятнадцати тысяч — разогрев.

Потом — удаляю.

Почти всё.

Мне кажется,
что это ерунда.

Но не писать
я не могу.


Конец августа 2025 года

Нам пришли результаты вступительных.

Я оказался лучшим.

Среди всех.

И всё равно я уже смирился,
что буду учиться там.

Результаты почти ничего не меняли.

Страшно было другое:

стать… неприятным.

Снобом.

Но тексты я мог оценить.

За это лето я прочитал слишком много.

И всё же главное случилось позже.

Разговор с Волком.

— Знаешь, что такое мудрость? — он стоял напротив, только что отдав мне результаты.

— Знать, что ничего не знаешь, — бросил я и повернулся к выходу.

— Нет. Но если не хочешь узнать — иди.

Я остановился.

Обернулся.

Солнце било из окна —
его лицо в тени.

Я прищурился.

— Ну? — спросил я с насмешкой.

Я был уверен, что прав.
Помнил Апологию Сократа.

— В умении первым уступить, — он присел передо мной. — Прости меня.

Я замер.

Он… извинился.

Первым.

— Вы просто… — я сбился. — Вы меня поймали.

Он ничего не сказал.

Просто обнял.

И внутри что-то оборвалось.

Я заплакал.

Тихо.

И стало стыдно.

Я не такой, каким себя сделал.

— Простите меня тоже… — выдохнул я.

Сентябрь 2025 года

В первый день меня подвёз дядя Миша.

Пытался подбодрить.
Добавить уверенности.

Это было странно:

войти сюда уже не гостем
и не абитуриентом —
а своим.

В этом было что-то… новое.

Почти волшебное.

Ребята оказались другими.

Спокойнее.
Внимательнее.
Вежливее.

Сначала напрягло одно:

все знали мою фамилию.

Знали, что Клён — первый.

Но это же и помогло:

подходили сами.
Знакомились.

Двое увлекались философией.
Пока поверхностно —
но уже интересно.

Кабинеты отличались от школы.

Чисто.
Аккуратно.

Электронные доски вместо мела.

Но программа — знакомая.

Я знал почти всё.

Как и раньше, учитель литературы
выделяла меня.

Или я сам это забирал.

Уже на второй неделе
мы разбирали мои тексты.

Я восстановил часть заметок
по Антону Чехову
и Ивану Бунину.

И тогда стало ясно:

подход здесь другой.

На третьей неделе
объявили наставников.

Мне достался студент с факультета журналистики.

Сначала я обрадовался.

Ходил к нему на кафедру.
Сидел на лекциях.

Слушал.

Но этим всё и ограничилось.

Личного времени он не давал.

И к концу сентября
я перестал приходить.

Я стал больше писать.

Пробовал подражать —
не выходило.

Это было не моё.

Под чужой голос
приходилось врать.

А я не умел.

Тексты множились.

Каждый день.

Удалять — казалось правильным.
Но и жалко.

Я придумал выход:

папка
«в мусор».

Пусть лежат.

Сначала это успокоило.

Потом стало проблемой.

Файлов — сотни.

Найти что-то — невозможно.

Пришлось навести порядок:

годы,
месяцы,
подпапки.

Со временем стало легче.

Жизнь тоже выровнялась.

Без резких скачков.

И я к этому привык.

Перестал срываться
по каждому поводу.

С Арсением занимался.

Математика, русский.

Со мной он работал спокойно.

В школе — нет.

Почему — не понял.

В лицее у меня были товарищи.

Нормальные.

Но иногда напоминали,
кто я.

Один раз пригласили домой.

И там, в коридоре,
я услышал:

«с кем ты связался…»

Этого хватило.

И странно —

мне уже было всё равно.

Не защита.

Скорее…

спокойствие.

Я понял простое:

невежество — это их проблема.

Не моя.

Октябрь 2025 года
Этот месяц всё перевернул.

Так мне казалось.

Я стоял за дверью кабинета.

Внутри — дядя Миша
и дядя Ваня.

— Почему нельзя вылечить?
— Это не лечится таблетками, — спокойно. — Нужна терапия. Долгая.

— Может, вы просто тянете время? — голос Миши стал жёстким. — Он у вас четыре с половиной года.

— Давайте без этого, — ответ стал холоднее. — Мы здесь не враги.

Шорох бумаг. Пауза.

— Сколько это займёт? — уже тише. — Я не хочу ждать.

— Придётся. расстройство пищевого поведения — не шутка.

Скрип колёс кресла.

Я знал этот звук.

— А вы о его решении подумали? — продолжил дядя Ваня.

— Он мне доверяет.

— Тогда почему не подождать?

— Я жду. И что? Крыша. Четыре дня без еды. Вы вообще понимаете? — дядя Миша злился.

— Не всё так плохо…

— Правда? — он выругался. — Он от всех закрылся. С воспитателем не говорил. Они хоть помирились?

— Вы что ещё хотите узнать?

Я вошёл.

Без стука.

Внутри было тихо.

Миша — на кушетке.
Врач — за столом.

Он поспешно убирал бумаги в папку.

Ту самую.
Куда всё записывал дядя Ваня.

— О… привет, — он вскочил.

Во мне уже ничего не было.

Пусто.

— Вы оба предатели, — сказал я тихо. — Вы обещали, что это, между нами.

Я кивнул на папку.

— «Врачебная тайна», да?

— Артём, ты сейчас злишься…

— Нет, — перебил я. — Я пустой.
И вы больше не получите моего доверия.

— Подожди, ты не понял…

Я отшатнулся.

Ударился о край двери.

В глазах вспыхнуло.

Дальше — обрывками.

Коридор.
Шаги.
Руки.

Я хотел уйти в медкабинет.

Меня схватили.

Я закричал.

Громко.

Потом — койка.
Запах антисептика.
Чьи-то голоса.

Мне что-то сделали с головой.

И уложили.

Утром я проснулся в своей кровати.

Взял телефон.
И выкинул его в окно.

С плеером — не смог.

Без музыки нельзя.

Мне было плохо.

Но ровно.

Таблетки держали.

Я только что проглотил одну.

— Проснулся? — Волк стоял в дверях.
Испуганный.

— Проснулся, — я не поднимал глаз.

Он подошёл.

Остановился рядом.

— Можно?

Я вдохнул.

Сел.

— Можно.

— Что случилось?.. — он замялся. — Почему окно открыто?

— Я выбросил телефон.

Тишина.

— Всё нормально, — добавил я. — Как и должно быть.

Он напрягся.

— Я-то чем заслужил? — голос дрогнул. — Я тебя обидел?

— Вы предатель.

Я говорил спокойно.

— Не сейчас — значит позже. Какая разница.

Я встал.

Слишком резко.

В глазах потемнело.

Пол качнулся.

И стало пусто.

Потом — темно.

Палата.

Я снова здесь.

Лежу.

Ни злости, ни страха.

Пустота.

Плотная.
Звенящая.

Я встал.

Достал одежду из рюкзака.
Оделся.

Вышел.

Я больше не собирался слушать взрослых.

Доверие всё равно предают.

Рано или поздно.

Как бы ты ни ждал.

— Ты куда? — медсестра догнала меня в коридоре.

— Домой.

— Так нельзя.

— А вы меня удержите?

Она остановилась.

— Тёма… мы же давно знакомы.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Может, всю жизнь.

— Ты же не такой…

— Какой? Самостоятельный?

Она присела передо мной.

— Давай вернёмся. Пока никто не заметил.

— Мне всё равно.

— Тебя ещё не осмотрели. Мы не знаем, почему ты потерял сознание.

— Я притворился, — сказал я и отвёл взгляд.

Пауза.

И я ушёл.

Я шёл пешком — через полуостров, через мост, через город.
И мне становилось легче. Возвращалась чувствительность: сначала гнев, потом — какая-то ясность.

Я не жертва. Я человек, который сам выбрал довериться.
Я знал, что дядя Ваня умеет врать — и всё равно поверил.
Я знал, что взрослые предают — и всё равно доверился.

Я сел в парке, чтобы передохнуть.
Это было моё место — оно знало меня с десяти лет. Здесь можно просто быть. Не отвечать. Не объяснять.

Сначала я просто сидел. Потом захотелось плакать.
Я плакал недолго — минут пятнадцать.

И вдруг в рюкзаке запищал телефон.

Я даже не сразу поверил, что он там есть.
Снял рюкзак, достал, ответил.

— Ты сбежал, — Васька смеялся в трубке. — В самом деле дал дёру?

— Ага, — я усмехнулся. — А вы уже знаете?

— Обернись. Только не убегай.

Я обернулся.

Стояли трое: Волк, дядя Ваня и Васька.

Всё выглядело странно.
Я не понимал, что со мной происходит.

В руках — оранжевый телефон.
Тот самый.

Я отчётливо помнил, как выбросил его в окно.
А теперь — ни царапины.

Васька подбежал и плюхнулся рядом.

— Ты вообще нереальный, — ткнул меня в рёбра. — Слышишь?

— Хы, — усмехнулся я. — А они чего тут? Ругать будут?

— Конечно, — прыснул он.

Первым подошёл дядя Ваня, за ним — Волк.

— Почему из сотен мест мы каждый раз оказываемся именно здесь? — сказал дядя Ваня с раздражением.

— В каком «здесь»? — я нахмурился. — Это Петровский парк. Вы сами по газонам ходите.

— За тобой хоть в воду, — усмехнулся он. — Вась, иди погуляй.

— Нифига, — я дёрнул ногой. — Он уйдёт — и вы начнёте.

Дядя Ваня.

Я вдруг ясно понял: люблю его.
И он меня — тоже.

Но всё равно хотелось колоть.

— Вась, — он кивнул, — спасибо.

Васька нехотя поднялся.

— Ну пипец, — буркнул я, скрестив руки.

— Убегать из больницы — плохо, — он посмотрел серьёзно. — Но я рад, что ты в порядке.

Он положил руку мне на голову, растрепал волосы.

— Вы не предатель, да? — я посмотрел прямо. — Это просто «взрослые правила», а я ничего не понял. А вы — весь правильный. Я правильно пересказал?

— С твоей точки зрения — почти, — он кашлянул. — Но на самом деле всё сложнее.

— Да что там сложного? — я закачал ногой. — Зачем вы рассказываете обо мне волонтёрам? Они же чужие.

— Чужие? — он нахмурился. — Какие волонтёры?

— Дядя Миша, — я растерялся. — Вы сами говорили.

Он выпрямился.

— Я знаю Михаила. Но он не волонтёр.

— Вы мне сами сказали, что он волонтёр, — я замер. — Дядя Ваня?

— Нет, — он покачал головой. — Видимо, кто-то из нас ошибается.

— Тогда с кем я гуляю уже два года? — у меня даже дыхание сбилось.

Я смотрел на него.

На взрослого, которого, как мне казалось, я знаю.

И впервые не мог прочитать.

Растерянность.
Испуг.

Где-то в стороне прогудел корабль.
Чайки резко взлетели.

Мир будто сдвинулся.

Я опустил взгляд на телефон.

Тот самый.

Я помнил, как выбирал его.
Как из-за меня тогда досталось дяде Мише.

Значит, не показалось?

Я присмотрелся.

На алюминиевом крае — царапины.
В щелях — земля.

Я выдохнул.

Подняли.

Просто подняли.

— Подожди здесь, — сказал доктор и уже отворачивался. — Хорошо?

Он не стал ждать ответа.

Поднялся и пошёл к Волку.

Я сидел, как не свой.

Даже засмеялся.

Только что почти поверил,
что всё — не так.
Что я что-то придумал.

Васька проводил взглядом дядю Ваню и подбежал ко мне.

— Чё это он? — спросил.

— Говорит, что дядя Миша не волонтёр, — я пожал плечами. — Хотя раньше говорил наоборот.

Васька нахмурился.

— Не, мелкий. Твой этот… он точно не волонтёр. Их к секретарям не пускают. И врачи с ними так не разговаривают.

Я снова рассмеялся.

Два года — и я был уверен,
что всё официально.
Что я под защитой.
Что это нормально — гулять с «волонтёром».

— Чё ты ржёшь? — он тряхнул меня.

— Да просто… тогда как я с ним вообще?

— Ты совсем тю-тю? — он схватил меня за уши. — Вспомни: волонтёры — почти все студенты. Молодые. Видел хоть одного такого, как он?

— Дядя Валера! — сразу вспомнил я.

— Это курьер от спонсоров, — фыркнул Васька. — Взрослых волонтёров почти нет. И их всегда отмечают на входе. Твоего отмечали?

Я замолчал.

Нет.

— Ты видел у него книжку волонтёра? — продолжил он.

Я покачал головой.

— Вот. А ещё — машина, самолёты… — Васька не унимался. — Он сам как спонсор.

Он выхватил у меня телефон.

— Эй…

— Ты вообще знаешь, сколько это стоит?

Я покачал головой.

Он открыл что-то у себя и показал экран.

— Сто двадцать тысяч.

Я замер.

— Это… много?

— Ты же работал, — он прищурился. — Не притворяйся.

— Ну… мне дали пятьдесят четыре. Но я по четыре часа…

— Вот и считай, — перебил он. — Это очень много.

Мы сидели оглушённые.

Я крутил в руках Васькин телефон, снова и снова возвращался к цене.
Это не укладывалось.

Ветер усилился, тянул с залива сыростью и холодом.

Взрослые закончили разговор и пошли к нам.

Волк — впереди.
Дядя Ваня — сзади, с пальцем у губ.

— Тёма, — начал Волк, — бывают ситуации, где мы обязаны подчиняться. Это закон. Как с опекой: они приходят — и мы обязаны им содействовать.

— Вы врёте так, — усмехнулся я, — что даже проверять не нужно.

Васька тихо прыснул.

— Подумай сам, — продолжил Волк. — Опека приходит — мы подчиняемся?

— Да.

— Значит, есть люди, которым мы обязаны подчиняться.

— Есть…

Он замялся.

— Михаил — из таких.

— То есть… — я криво усмехнулся, — «не волонтёр, но почти волонтёр»?

— Да что за чушь, — не выдержал дядя Ваня.

Мы смотрели друг на друга.

Как будто никто не понимает, что происходит.

— Да вы ему голову морочите, — Васька поднялся. — Не хотите говорить — так и скажите.

— Мы не можем, — коротко ответил дядя Ваня.

— Мы в парке. Тут никого нет. Чего не можете?

— Хватит, — резко сказал Волк. — Нас уволят. У Вани семья.

Васька присвистнул.

— Ну, Тём, — он протянул мне руку, — походу твой этот… не просто так с тобой.

— Мы этого не говорили, — дядя Ваня сорвался. — Вообще не говорили.

Я встал.

Васька подхватил мой рюкзак.

— С ним мне безопасно? — я посмотрел на дядю Ваню.

— Да, — быстро ответил он. — Абсолютно.

Я кивнул.

И вдруг понял, что глаза мокрые.

— Дядь Вань… он меня предал?

Он замолчал на секунду.

— Михаил хочет для тебя лучшего.

— Ну да, — бросил Васька. — Как отец.

И пошёл вперёд.

Ноябрь 2025 года

Вторая неделя ноября.

Я сорвался окончательно.

И в тот же момент решил: хочу быть живым.
Не этим тихим, ровным под таблетками.

Я перестал их принимать.

Две недели — выплёвывал.

Тошнило.
Кружилась голова.

Потом отпустило.

Дядя Миша не писал.
Не приезжал.

Я заходил в переписку — он был в сети каждый день.

И это странным образом успокаивало:

если бы хотел забрать — не молчал бы.

В интернете я искал, как подростки справляются с травмой.

Так наткнулся на нарративная терапия.

Смысл простой:

писать, как есть.
Без формы.
Без правил.

В тот день я написал первые четыре главы «Ветра в глазах».

И сразу выложил.

Как советовали — показывать текст другим.

Якобы это помогает.

Я не знал, помогает ли.

Я просто писал.

И плакал.

Каждая глава шла прямо изнутри.

Пальцы печатают —
я реву.

И вдруг это стало работать.

Через десять дней я снова чувствовал себя живым.

Разговаривал с братиками.
Шутил.

И главное — хотел писать.

Так сильно, что понял, что такое зависимость.

Дядя Ваня это заметил.

Спросил.

Я рассказал.

Даже отправил ему повесть.

Про таблетки — промолчал.

И сейчас понимаю: зря.

Когда находишься на таком подъёме, хочется, чтобы кто-то это увидел.

И Волк стал таким человеком.

Он читал повесть.
Не лез с советами.
Просто был рядом.

Помню, как зашёл дядя Ваня, когда мы сидели за компьютером.

— Миш, может поможешь ему где-нибудь опубликоваться? — сказал он.

— Подумаю, — спокойно ответил Волк. — Разберёмся.

Так у меня появился свой сайт.

И меня добавили на несколько площадок.

Волк делал это так быстро, что я не успевал понимать.
Какие-то скрипты, базы данных — всё звучало как что-то из будущего.

Но мне нравилось.

В ту ночь я дошёл до главы, где должен был упомянуть о Михаиле.

И остановился.

Я не знал, кто он.

Не понимал, чего он хочет.

И, если честно, — боялся.

Я взял телефон и написал:

«Прости, что тогда накричал. Надеюсь, ты не обидишься. Тёмка».

Отправил.

Лёг.

Смотрел в экран, ожидая ответа.

И уснул.

Утром я получил ответ:

«Больше не приеду. Расти большим и здоровым. Прости, что подвёл. Прощай».

Я смотрел на экран.

Долго.

Я обычный ребёнок.
Правда.

Но такие вещи — даже для меня слишком.

Я всегда строил свой внутренний мир.
Внешний пугал.

Никого не звал.
Никого не впускал.

Но каждый раз — одно и то же:

взрослые сами приходят.
Сами становятся ближе.
Сами создают то, что потом не выдерживают.

Никита однажды спросил:

как пережить предательство.

Как не сломаться.

Он спросил меня.

А я не знаю.

Раньше это было как удар.

Теперь — иначе.

Как будто место уже есть.
И туда просто попадает ещё одно.

Я даже не сломался.

Скорее… выдохнул.

Потому что ждал.

Но слёзы были.

Просто все они ушли в повесть.

Но было и что-то хорошее.

Новый мир — книги.

Волк зарегистрировал меня на одной площадке, где люди просто пишут.
Не ради издательств — для себя.

Там мы нашли книгу моего будущего наставника.

Сейчас это выглядит невероятной удачей.

Тогда — нет.

Я открыл её и почти сразу втянулся.

Но читать было трудно.

Лицей, задания.
И Никита — который тащил меня гулять каждый день.

Он всё знал про дядю Мишу.
И пытался меня вытянуть.

По-своему.

Движением.

Иногда — слишком настойчиво.

Я помогал ему с домашкой.
Он вытаскивал меня на улицу.

Мы как-то уравновешивали друг друга.

Но писать в те дни было тяжело.

Я знал: начну — расплачусь.

Поэтому открывал книгу.

Сначала не шло.

Мысли расползались.

Не мог удержаться.

Тогда Волк скинул её мне на телефон.

И это сработало.

Я погрузился.

В другой мир.

Странный.
Незнакомый.

Но живой.

Для меня важно одно:

в книге должны быть подростки.
Как в «Игра Эндера».

Тогда я верю.

Здесь — поверил.

И утонул.

Закончил к концу ноября.

Декабрь 2025 года
Даже не знаю, с чего начать.

Этот месяц — особенный.

Всё началось с рецензии.

Я нашёл в интернете, как их писать.
Очень хотел сделать нормально.

Написал.

Открыл страницу книги.
Раздел «рецензии».

И увидел правила.

Всё пришлось переделывать.

А времени уже не было.

Уроки.
Прогулки.
Какие-то мероприятия.

Сейчас понимаю: надо было остановиться.
Подождать.

Но я не остановился.

Дописал как есть.

С ошибками.

Исправлять — некогда.

В браузере была проверка текста.
Я прогнал через неё.

И отправил.

Перед автором извинился.
Почему-то было стыдно, что не сделал всё сам.

Но он оказался нормальным.

Понял.

И даже поблагодарил.

А потом прочитал «Ветер в глазах».

И написал рецензию мне.

Подробную.
С советами.

Чёткую.

Так у меня появился наставник.

Самый важный на тот момент.

К Новому году я поймал себя на мысли:

жаль, что таких не дают в лицее.

От него я получил больше,
чем от наставника с журфака САФУ.

Но это было не всё.

К девятому декабря я закончил «Ветер в глазах».

Поставил точку.

«Конец».

Пока я писал, со мной происходило слишком многое.

Не всё сюда попало.

Но через неделю мне сняли диагноз.

Сказали: всё хорошо.

Вернули к «здоровым».

И это было ошибкой.

В первую очередь — моей.

Я чувствовал подъём.

Слишком сильный.

Лёгкость.
Радость.
Воодушевление.

Слишком.

Февраль 2026 года

И вот мне пятнадцать лет.

«Трудно быть мальчиком. Особенно, если пытаешься описать себя. Вот какой я? Как сказать о себе?»

Так начиналась повесть «Ветер в глазах». А почему именно так?

Потому что я всегда задавался вопросом: как описать себя так, чтобы тебя не жалели? Чтобы видели в тебе не человека с трагической судьбой, а — писателя?

В феврале я уже понял, как.

Просто быть.

Вот какой я?

Настоящий.

Сейчас я знаю это точно: я настоящий. В мире каждый человек — и ты, уважаемый читатель — имеет свои недостатки, проблемы и радости.

Но вопросы — с сайта, из социальных сетей, отовсюду — были об одном: о травме.

Да, я травмирован. И я не выбирал это. Но это — моя сила.

Сила, которая дала мне возможность понимать себя и свои чувства. Справляться с несовершенством мира и хаосом, которым давно подменили справедливость.

Но травма не бывает одной.

Есть расстройство пищевого поведения. Я получил его — как уже писал — «с лёгкой» или не очень руки моего отца.

Это заболевание.

Я не чувствовал голода. А когда ел — мог наслаждаться только очень сладким. Например, мармеладом.

Это первая травма.

Вторая — способность видеть «кино» из прошлого.

Чаще всего — не самое лучшее.

Иногда это можно прервать. Иногда — предотвратить.

Запускают это совпадения.

Как в тот раз с женщиной: она схватила меня за руку — так же, как отец.

Или лестница.

Или голос.

Вариантов много.

Это вторая травма.

Третья — умение считывать людей.

Микродвижения.
Запах.
Голос.

Я знаю, когда человек ударит.
Слышу, когда он лжёт.
Чувствую, что он ощущает.

Иногда даже не нужно его видеть.

Это происходит постоянно.

Не выключается.

Поэтому я прячусь:
наушники — от звука,
капюшон — от взглядов.

Остановить это нельзя.

Это третья травма.

Четвёртая — доверие.

Я не могу по-настоящему довериться. Почти никому.

Приходится делать вид.

Хотя… вы поняли.

Это тоже постоянно.

Но не со всеми.

Вот такой у меня салат.

Я ем его каждый день.

И мне… привычно.

Только есть одно «но».

Все законы, как оказывается, иногда рушатся.

Со мной случилось простое: я подружился с мальчиком на три года старше.
Казалось бы — ерунда. Виртуальный друг.

Нет.

Я переоценил себя.

Мой друг — назовём его Димой — был особенным.
С ним не было ни осуждения, ни жалости.

И он был в тяжёлом состоянии.

Слишком тяжёлом, чтобы подросток мог помочь.

Но в пятнадцать лет кажется, что можно всё.

Я втянулся.

Переписывался постоянно:
на уроках,
на переменах,
на прогулках,
в комнате.

Это общение заняло всё.

И в какой-то момент я… наелся.

По-настоящему.

Огромный стейк. Почти полкилограмма.
Жадно.

И вдруг — понравилось.

Я торопился обратно.

К нему.

Вернулся в комнату —
и сразу упал.

Очнулся быстро.

Как будто ничего не было.

И ещё полтора часа переписывался.

Потом он ушёл спать.

Я тоже лёг.

Про обморок никому не сказал.

Я уже говорил: ненавижу жалость.
И не доверяю.

Зачем тогда?

На следующий день я повторил своё «великое поедание стейка».
Но уже при дяде Ване и воспитателе.

Я ел так же жадно. Даже жаднее.

В тот день я терял сознание семь раз.

В последний — заболело в груди и…
я снова упал.

Очнулся в реанимации.

Были проблемы: руки, как и всё тело, тряслись.
Ничего невозможно было сделать.

Врачи не обещали, что я выживу.

Я жалел только об одном:

где-то есть мальчик — Дима.
И он не знает, почему я не пишу.

Там, между провалами и короткими пробуждениями,
я решил занять себя.

Страха не было.

Я и не ждал спасения.

Я начал вспоминать людей.
Всех, кто был в моей жизни.

И прощать.

Тех, кого не успел.

Это оказалось трудно.

Но когда я почти закончил,
остались только те, кому прощение не нужно.

И мне стало смешно.

Если где-то и правда кто-то пишет сценарии —
каким же надо быть…
чтобы написать мне такое?

Я старался не закрывать глаза.

Всё проверял:

всех ли вспомнил?
всех ли?

Первый день я пережил.

А дальше — как получится.

Мне трудно вспоминать эти дни.

Я плакал.
Смеялся.
Делал вещи, за которые сейчас стыдно.

Например, трясся и, когда подходила медсестра, спрашивал:
— Почему отключили музыку? Я не могу остановиться.

И всё — в таком духе.

К пятому дню тряска прошла.

Руки наконец отвязали.
Дали телефон.

Трубка и капельница — всё ещё со мной.
Но главное — мне сказали:

жить будешь.

И вот это — самое постыдное.

Я разочаровался.

Да, я подросток.
Гормоны.
Каша в голове.

Но дело не только в этом.

Я привык жить так, будто это последний день.

И когда оказалось, что нет —
что дальше будет ещё жизнь —

мне стало… пусто.

А телефон, возможно, дали зря.

Потому что теперь я уже не просто смеялся.

Я начал рыдать.

Сообщения были от многих братиков.
Все писали одно и то же: живи, держись.

Но было и от Миши.

Много.

Слишком эмоциональные.

Оказалось, тогда ответил не он.

Его жена.

Это была «последняя попытка» удержать брак.

Он подал на развод на следующее утро — как только увидел, что она написала.
А я — прочёл и не ответил.

Он объяснял всё подробно.

Слишком подробно — для меня.

Рассказал, что хотел усыновить меня ещё в 2023 году.
Ему настоятельно не советовали: из-за здоровья, из-за психологических проблем.

Жена была против с самого начала.

Но он всё равно летал ко мне.

Каждый прилёт — удар по их отношениям.

Он метался.
Не мог решиться.

И тот разговор, как он сказал, — его право:
ознакомиться с медицинской историей ребёнка, которого собирается усыновить.

Никакого предательства.

Я не знал, что ему ответить.

Я любил его.

И именно поэтому не мог позволить, чтобы он разрушил свою жизнь.

Но мои попытки его остановить ничего не меняли.

Он уже решил.

Развод — «просто юридическая процедура».

Так он написал.

— Ты простишь меня?
— Простил пять дней назад.
— Как это?
— Да я тут умирал просто. Говорили — всё, хихи.
— Тём, ты понимаешь, как это звучит?
— [фотография] Как есть. Меня трясло, я был привязан.
— Я вылетаю.
— ???
— Просто держись, хорошо?
— Да всё уже. Я не умираю. Вылечили.

Так выглядела наша переписка.

Я только привёл её в порядок.

Эпилог
Когда-то я в шутку приписывал себе отчество — Михайлович.

Теперь это не шутка.

Я в Москве.
И я — Артём Михайлович.

Слово «папа» до сих пор звучит непривычно.
Но он старается.

Старается вернуть мне то, чего у меня не было — детство.

Мне здесь трудно.

Москва — огромная.
Здесь можно потеряться за десять минут.

Я и потерялся — в первый же самостоятельный выход.

И знаете… это оказалось интересно.

За первый месяц я терялся десятки раз.
Бродил, искал дорогу обратно.

Теперь умею пользоваться картами.
Но иногда всё равно не спешу их открывать.

Люди здесь другие.

Все куда-то бегут, не глядя по сторонам.
Машин — как звёзд.

А подземка — как логово какого-то древнего зверя,
который по расписанию выезжает из темноты, сверкая глазами.

Мои братики остались там.

Я скучаю.

Мы созваниваемся каждый день.

Это помогает.
Но не заменяет.

Мои травмы — со мной.
Но теперь они под контролем.

Мы с папой ходим к врачам.

Я учусь жить с этим.

Учёбу в Архангельске я закрыл экстерном.
Здесь пока думаем, как лучше.

Врач советует начать с онлайн-обучения.

Скорее всего, так и сделаем.

Недалеко от дома есть детский дом.

Я познакомился там с девчонкой и её братом.

Иногда прихожу.

Просто быть рядом.

И, наверное, впервые — не как тот, кого нужно спасать.

А как тот, кто может быть рядом.

Я учусь жить иначе.

Как семейный ребёнок.

И больше не ищу в интернете
«инструкцию, как быть сыном».

Потому что понял:

быть сыном —
это не роль.

Это просто быть собой.

Настоящим.