Вам нравится чердак или подвал?

Куплю квартиру без посредников! Тут ходит Смерть-Гу Хун!

Вам больше нравится чердак или подвал? А может, вы готовы заключить договор с голодными духами?

Вступление в проклятый дом

Риелтор стояла в полутёмном коридоре ветхого дома на окраине Владивостока — старого купеческого особняка, пережившего войны и революции, пропитанного не только плесенью, но и шепотом древних проклятий. Воздух был тяжёлым, как в заброшенном храме, с привкусом ладана и гнили. Фонарь в его руке дрожал, отбрасывая длинные тени, которые извивались по стенам, словно голодные черви, тянущиеся к свету. Говорили, этот дом построили в эпоху Цин, когда китайские купцы привозили сюда контрабанду — и не только шелк, но и запретные ритуалы изгнания гу хун, духов, вечно алчущих ци живых.
—Прошу прощения, но возможно ли всё же поселиться на этаже?
—К сожалению, все квартиры заняты. Остались только чердак и подвал, да, они пока свободны. Подвал особенно хорош — там тихо, влажно, как в могиле предков.
—Я... Нет... Вы меня не поняли...
—Хорошо, хорошо. Поймите, это временно. Жиличка из триста первой квартиры скоро отправится в путь. Врачи уже отказались её оперировать, говорят, что слишком поздно! Её ци угасает, и гу хун заберёт остатки. Квартира скоро освободится. (Его глаза блеснули в полумраке, а за спиной послышался далёкий, еле уловимый скрежет — как когти гу хун, царапающие барьер между мирами. Запах усилился: сладковато-гнилостный, как разлагающийся рис в забытой чаше.)
—Что вы мне рассказываете?! Я что, по-вашему, хочу чьей-то смерти?
—Тише, здесь нельзя произносить это слово — оно притягивает их, голодных духов. Вы что, договор о найме не читали, когда подписывали? Там мелким шрифтом: "Согласие на обмен ци с гу хун в случае неуплаты".
—Да я его ещё и не подписывал. Что? Да, я его читал, но не внимательно. Он же типовой?

Шепот гу хун и первый стук

—Что? (прислушивается, замерев; эхо шагов наверху затихло, но тишина стала гуще, давящей, как паутина предков)
Говорю, договор типовой? Да... Нет...
Так да или нет?
—Не кричите так! Вам мало, что разбудили её? (шепотом, оглядываясь в темноту коридора, где тени сгустились в подобие сгорбленной фигуры с клюкой — старухи-гу хун, чьи глаза горят зелёным голодом)
—Кого? (тоже начинает шептать, голос дрожит) Вашу маму?
—Нет. Вы разбудили... Вы смеётесь надо мной? Её, Хозяйку Дома, гу хун, что скитается здесь с Цинских времён. Она не ест еду — она жрёт ци жильцов, высасывая жизнь через стук своей костяной клюки.
—Нет, что вы, просто хотел, чтобы вы улыбнулись! Вы такая хорошенькая, когда улыбаетесь! (Но улыбка вышла кривой, ав глазах мелькнул ужас — он увидел, как риэлтор бледнеет, уставившись за его спину, где тень шевельнулась с хриплым вздохом.)
—Да о чём вы вообще говорите?! Вы слышите? (пытается отдышаться, но от страха дыхание сбивается; сердце колотится так громко, что заглушает всё остальное, а в горле першит от пыли веков)
— Нет. Я ничего не слышу.
—Ну как же...
— А, теперь слышу. Кто-то стучит молотком! У вас в доме кто-то делает ремонт? (повышает голос) В таком случае, я отказываюсь платить полностью арендную плату. (Стук отозвался эхом — тяжёлый, ритмичный, как удары судьбы, но с подтекстом: тук-тук — "открой", тук-тук — "отзовись", и с каждым разом ближе, вибрируя в костях.)
— Ну почему вы так громко кричите? Это опасно в нашем доме! Гу хун чует громкие голоса — они для неё как зов на пир.
— Почему?
— Если вы... О, Господи, она совсем близко! Надо прятаться! (Риелтор схватила клиента за рукав, её пальцы были ледяными, как когти духа, а в воздухе запахло не только сыростью, но и прогорклым маслом ламп для ритуалов таоистов.)
— Что такое? Куда вы меня тащите?
— Это не молоток и не ремонт. Это она идёт — Хозяйка, гу хун в облике старухи. Она громко стучит клюкой из кости младенца, чтобы кто-то отозвался на её стук. Тогда она приходит за этим человеком, высасывая ци через рот, оставляя мумию! (Стук усилился, теперь он вибрировал в стенах, и пол под ногами задрожал, словно дом просыпался от векового голода.)
— Я отказываюсь... А почему стало так темно? (Тьма сгустилась внезапно, поглощая свет фонаря; холодный пот стекал по вискам, а в ушах звенело эхом стука.)
— Она близко. Вы закричали, отозвавшись на её стук. Её тень уже ползёт по стенам. (Из темноты донёсся шорох — будто лохмотья старухи волочатся по паркету, оставляя следы чёрной слизи.)
— Да что здесь происходит???
— Ещё немного! Да помогите же мне открыть эту дверь на чердак! Она опять разбухла от влаги — от слёз тех, кого она забрала!
— Сейчас! Вот так! Это чердак? Я здесь должен был жить? (Чердак встретил их пылью веков, паутиной с высохшими личинами и сквозняком, несущим шепот мёртвых имён на смеси русского и маньчжурского.)

Появление старухи-гу хун

— Да. Нам нужно выбраться через чердак на крышу.
— Вы с ума сошли? Моя противовирусная маска осталась в машине. Я не могу без неё выйти на улицу. (Ветер завыл в щелях, неся с собой далёкий плач — или это был голодный вой гу хун?)
— Тогда вы умрёте. Вам нельзя оставаться здесь. Выбирайте: смерть от её руки или смерть на воздухе! (Стук теперь был прямо под дверью — тук-тук-тук, как сердцебиение умирающего, и дверь задрожала, выпуская волны холода.)
— А почему... Мне этот вопрос только что пришёл в голову. Почему вы спасаете меня? Я вам понравился?
— Вы отвратительны!
— Так почему?
— Вы так и не заселились. Если бы вы подписали договор и дали согласие на проживание в подвале или на чердаке, и камера зафиксировала бы ваше согласие, то мне было бы всё равно, что станет с вами дальше. Тем более, что вы очень неприятный тип на самом деле. Договор — это печать, связывающая вашу ци с гу хун. Без неё вы ещё "живой", посторонний.
— Допустим. И что это меняет?
— Сейчас вы посторонний. Если вы умрёте... Если вы уйдёте с ней, то сюда придёт полиция. А по правилам договора... Боже, стук так приблизился! Что делать? (Клюка ударила в дверь внизу — громко, требовательная, и дом застонал в ответ, как жертва ритуала.)
— Вы пойдёте со мной на крышу?
— Я? Почему? Это вам надо спасаться, меня она не тронет. Во всяком случае, пока — я ношу амулет с талисманом Чжун Куй, истребителя духов.
— Я не сдвинусь с места, если вы не дадите согласие!
— Хотите, чтобы мы умерли... ушли вместе?
— Да, я думаю, что уже поздно. Она стучит в дверь чердака клюкой. (обречённо; стук теперь был у самого порога — медленный, вязкий, будто кость скребёт по сырому дереву, и вместе с ударами слышится влажное, чавкающее дыхание)
— Вы должны открыть! Зря вы подперли дверь этим сундуком — в нём талисманы от гу хун, но она их чует. Всё равно придётся открывать дверь.
— Даже не подумаю. Зачем мне это?
— Но тогда... Как вы можете? Вы же понимаете, что тогда она заберёт того, кто стоит сейчас с вами рядом, то есть меня!
— А мы не откроем!
— Тогда она заберёт мою семью! Их ци потянет сюда, как нитью — она всегда добирает долг! Вы должны открыть!
— И не подумаю! Если задуматься, то я избежал страшной смерти, не успев подписать договор и заселиться. Я так понимаю, что стоило мне стать частью вашего дома, и вы ни за что не стали бы меня спасать от опасности. Вам было бы всё равно?
— По правилам арендного договора... Он связан с древним проклятием — дом построен на месте, где удерживали гу хун, но печати сорваны.
— Блин! (кричит) Да хватит вам про договор! Не боюсь я вашей, как её там...
— А кстати, как её зовут?
— Вы чудовище! (плачет) Я не буду произносить её имя — оно завершает призыв! Называйте её как хотите! Боже, дверь открывается! (Доски начинают выгибаться внутрь, будто их толкают не снаружи, а из самой тьмы между мирами; щель наполняется тусклым зелёным светом)
— Как это может быть? Я же захлопнул её и подпер!
— Бежим!
— Нет, подождите! (замирает) Вы чувствуете? Воздух... он стал густым...
(Дверь распахивается сама — медленно, со скрипом, который больше похож на стон. В проёме стоит она.)
Старуха-гу хун не входит — она просачивается внутрь, как дым.
Её тело — высохшее, скрюченное, как корень старого дерева. Кожа натянута на кости, серо-жёлтая, растрескавшаяся, будто пересушенная земля. Из трещин сочится тёмная влага.
Глаза — провалы, в которых мерцает тусклый зелёный огонь, как болотные огни, ведущие путников к гибели.
Рот медленно раскрывается — слишком широко, не по-человечески. Внутри — темнота, и в этой темноте шевелятся тени, словно там не пустота, а целый рой голодных духов.
Её клюка касается пола.
Тук—
От звука у обоих закладывает уши.
Тук—
Сердце сбивается с ритма.
Тук—
И вдруг становится ясно: это не звук в воздухе. Это стук внутри головы.
— Она... смотрит на меня...
(Старуха наклоняет голову. Слышится хруст — как будто ломаются позвонки.)
— Ци... — шепчет она, но губы почти не двигаются. — Подписал... или нет...
— Нет!!! — кричит клиент.
(Старуха замирает. Потом — улыбается. Медленно. Слишком широко.)
— Тогда... можно... взять...её!
Она делает шаг — и оказывается ближе, чем должна была.
Ещё шаг — и уже прямо перед ними.
— Бежим!!! —
(Но ноги не слушаются. Пол словно липкий, как если бы он был пропитан чем-то живым.)
Становится очень тихо.
А потом...

Усиленный финал

— Все. Снято! Все молодцы! Все свободны! Хорошо сегодня поработали!
(Резкий свет. Шум. Кто-то смеётся. Кто-то хлопает.)
Режиссёр опускает руки и морщится.
— Я же сказал убрать звук стука! Кто его оставил?
— Мы ничего не включали — отвечает звукооператор — всё было чисто.
(Тук.)
Режиссёр замирает.
— …Вы это слышали?
(Тук.)
— Это… из записи?
— Нет. Аппаратура выключена.
(Тук. Тук.)
— Ладно… — нервно смеётся режиссёр — что за дом вообще?
— Говорили, проклятый, хозяин дома не хотел нас пускать. Говорил... Про гу хун. Про хозяйку. Что она приходит, если кто-то “отзывается”.
— А мы… отзывались?
(Тишина.)
— Ну… актёры же кричали…
(Тук.)
Теперь звук — за дверью.
— Почему так темно? Мы же свет не выключали?
— Не выключали…
(Софиты начинают мерцать. Камера сама включается. Красный индикатор записи загорается.)
— Почему камера работает?
— Мы её не трогали…
(Тук. Тук. Тук.)
— Дверь…
— Что с дверью?
— Она… не должна открываться…
(Дверь медленно скрипит.)
— Ну и хорошо — говорит кто-то нервно — значит, всё, домой—
— Тише.
(Шёпот.)
Сначала тихий.
Потом громче.
С разных сторон.
— Подпиши…
— Заселись…
— Отзовись…
(Люди начинают оглядываться.)
— Кто это говорит?
— Это не мы…
(Дверь открывается.)
Темнота за ней — не просто отсутствие света. Она густая. Живая.
И в ней —
(Тук.)
Клюка выходит первой.
Потом рука.
Потом лицо.
Та же старуха.
Но теперь —
она смотрит прямо в камеру.
И улыбается.
(Экран камеры моргает. На нём появляется надпись:)
«ДОГОВОР ПРИНЯТ. НОВЫЕ ЖИЛЬЦЫ ЗАСЕЛЕНЫ»
— Нет… подождите… мы ничего не подписывали—
(Шёпот в ответ:)
— Вы… сняли… значит… согласились…
(Свет гаснет.)
(Стук продолжается.)
(Запись не прекращается.)