Гадёныш

   Был обычный рабочий день. Архип приехал в культурно-спортивный спортивный комплекс села, чтобы сделать видеорепортаж об открытии турнира по боксу. По традиции первые видеокадры я снимал перед входом в спортивный комплекс, чтобы обозначить место проведения турнира. Сделав три видео плана места проведения соревнований он поспешил в спортивный комплекс. Проходя мимо скамейки, на которой сидели два паренька лет тринадцати, четырнадцати, один из которых, видя, что идет мимо него взрослый пожилой человек, Архипу скоро должно скоро исполниться 67, громко и внятно произнёс нецензурное слово, на что пройти мимо, не сделав замечание, он, как пожилой, взрослый человек, никак не мог.

    Архип, пожилой мужчина, всегда подтянутый и одетый просто, был сдержанным и спокойным. Он с достоинством повернулся к скамейке и увидел двух мальчишек. Один из них был обычным, ничем не примечательным, другой же, в спортивной форме, с короткой стрижкой на голове, выглядел самоуверенно и нагло. Но больше всего Архипа поразило выражение его лица: «Я всех сделаю».

  Архип посмотрел подростку в глаза, сделал шаг ближе и с наставительным тоном, в котором звучала нотка сожаления, сказал:
— Парень, будь осторожен с выражениями. Ты знаешь, что подобные слова не стоит произносить при детях, женщинах и пожилых людях? Ты, наверное, приезжий? У нас в селе так не принято. И я уверен, что в твоём родном городе молодые люди уважают старших и не ругаются матом при посторонних.

  После его слов на какое-то мгновение в возникшем конфликтном состоянии между взрослым и молодым парнишкой воцарилась короткая тихая пауза. Каждый из сторон оценивал ситуацию.

Архип смотрел серьёзно, но без злости. Его лицо не выдавало агрессии или враждебности.
Взгляд парня стал дерзким, будто застыл на мгновение. Лицо его выражало надменность и уверенность.

— Чего?! — голос парня прозвучал громко, грубо и вызывающе. — Я ничего такого не говорил! Зачем ты на меня наговариваешь, старик?

Из-под лба сверкнули злые глаза. Подросток выпрямился, но со скамейки не встал — поза «я на месте, а ты пришёл». Он смотрел на мужчину снизу вверх, но взгляд был тяжелее, чем у многих взрослых, этим самым желая упрекнуть и унизить Архипа.

— Ничего не было! — сказал он, подчёркивая каждое слово, будто хотел убедить пожилого мужчину в своей правоте. — Ты наговариваешь на меня! Зачем врёшь?

  Наступила пауза. Архип молчал, осознавая, что он столкнулся с той же ситуацией, когда ученики современных школ, получив права, позволяли себе в стенах учебного заведения любое хамское поведение по отношению к сверстникам, учителям, иногда даже такое, за которое при детальном рассмотрении и анализе с точки зрения этики, морали и законов России они и их родители могли бы понести наказание.
Уже здесь, в этом небольшом эпизоде, несовершеннолетний парень попадал под определенную статью административного кодекса.

  Громкая нецензурная брань в общественном месте (улица у спорткомплекса, есть прохожие) уже образует состав преступления ст. 20.1 КоАП РФ (мелкое хулиганство). Из-за возраста (13–14 лет) он не может быть привлечён к административной ответственности.

В данной ситуации к административной ответственности привлекаются родители паренька, которые могут быть привлечены по ст. 5.35 КоАП РФ (неисполнение обязанностей по воспитанию) при систематических нарушениях.
 
  — Ничего не было! — повторил он, выделяя каждое слово. — Ты слышишь меня, старый? — Пытаясь убедить пожилого мужчину в своей правоте. 

  После пролетевших в сознании Архипа мыслей и рассуждений он понял, что доказать что-либо этому парню сейчас невозможно. Парню в детстве не вложили простую истину: уважительного отношения к старшим, поэтому паренёк, которому предстояло скоро повзрослеть, никогда не признает своей ошибки и не извинится. Если он начнет с ним спорить, то, значит, только дашь ему повод для новой агрессии.
 
— Я не спорю с тобой, — спокойно сказал он. — Слово было. Люди слышали. Ты сам знаешь. Но разговора у нас с тобой не получится.
Он сделал шаг назад, развернулся и пошёл ко входу в спорткомплекс. Не быстро, не медленно — с достоинством.

— Иди жалуйся, дед! — крикнул ему в спину подросток. — Всё равно никто не поверит!

Архип не обернулся.

P|S

  После завершения рабочего дня Архип вернулся домой. Стоя у своего окна, он смотрел в ночь и думал, что где-то по улице идет молодой человек, идёт легко, свободно, будто только что не наговорил дерзостей, не соврал, глядя прямо в глаза, не обозвал в сердцах старую учительницу, которая вырастила три поколения в этом селе.

— Гадёныш, — прошептал Архип и сам удивился тому, с какой тоской, а не злобой прозвучало это слово.

  «Гадёныш». Где-то глубоко, в той части души, что отвечает за память и совесть, он повторял это определение, давая характеристику молодому пареньку, не пожелавшему признать свою вину. Не потому, что хотел оскорбить. А потому, что не находил другого, более точного и страшного в своей правоте слова.

  А сколько их таких? — вдруг подумал Архип. — Сколько молодых парней, этаких «гадёнышей», воспитали мы после распада Советского Союза и развала, крушения наших пионерских и комсомольских организаций?

  Он вспомнил себя. Сорванца, белобрысого, вечно драчливого. Вспомнил, как стоял в углу на горохе. Как писал объяснительные на трёх страницах. Как классный руководитель, суровая женщина в очках с толстыми линзами, отчитывала его перед всей линейкой. А он стоял пунцовый от стыда и мечтал провалиться под землю.

  Да, нас за любой проступок наказывали. Ставили в угол, оставляли после уроков, вызывали родителей. Каких только наказаний не было за наши провинности, где самым жестким, самым несмываемым позором считалось — лишиться октябрятской звёздочки, пионерского галстука или комсомольского билета. Архип вспомнил, как из-за двойки по русскому его не приняли в пионеры. Он был очень расстроен. Но потом он исправил оценки, и его радость была огромной, когда его всё-таки приняли в ряды пионеров.

  И что же? Повзрослев, мы осознали — наказывали нас по справедливости. Если даже мы тогда не понимали, за что нас так сурово, то жизнь расставила всё по местам.

  Та наука, горькая на вкус, сделала из нас людей. Мы никогда не позволяли себе перечить учителю, пугать их криком, требовать уважения силой или хамством. Мы никогда не позволяли себе нецензурной брани при них и при людях пожилого возраста. Не потому, что боялись. А потому, что внутри сидел тот самый внутренний стержень — совесть, ставка на общественное мнение, данная нам воспитанием.

  Архип тяжело опустился на стоявший у окна стул. Ему вдруг отчаянно, до рези в глазах, захотелось, чтобы какая-то волшебная сила вернула те времена. Чтобы кто-то крепкий и справедливый, как его первый пионервожатый, взял этого парня за шиворот и сказал: «Стой! Думай! Отвечай за слова!».

Но этого «кого-то» рядом не было. Потому что то поколение, которое умело воспитывать, уходит. А новое — не всегда понимает, что свобода без ответственности — это страшная и одинокая дорога.