Мой путь трилогия

                О сколько нам открытий чудных
                Готовит просвещенья дух
                И опыт - сын ошибок трудных
                И гений - парадоксов друг
                И случай - Бог изобретатель
                А.С. Пушкин

Тень поэта и польские фамилии
(Автобиографическая зарисовка, философское эссе, часть 1 "Детство")

Мой путь к пониманию того, что мир устроен гораздо сложнее, чем нас учили, начался задолго до моего рождения. Первый «толчок» Свыше я получил в шесть лет, но предыстория этой встречи с непостижимым уходит корнями в послевоенные сороковые.
Моя мама, Анна Владимировна, в ту пору была совсем юной девушкой.
Как и все подружки во все времена, они с подругой гадали на судьбу. Способ выбрали классический, хоть и пугающий: вызывали духов с помощью блюдца и круга с буквами. В качестве «собеседников» выбрали двух столпов русской литературы — Маяковского и Пушкина.
Дух Маяковского, по словам мамы, был в ярости. Он явно не желал участвовать в девичьих забавах и сыпал такими сочными и незнакомыми им доселе ругательствами, что гадалки только краснели да прыскали со смеху, пытаясь скрыть за смехом холодный озноб.
А вот Александр Сергеевич оказался на редкость благосклонен. Он отвечал охотно, будто сам забавлялся этой беседой.
— Выйду ли я замуж? — замирая, спросила мама.
Блюдце уверенно скользнуло к буквам: «ДА».
— Сколько будет мужей?
— ДВА.
Мама набралась смелости и спросила фамилии будущих супругов. Ответы заставили её расстроиться: «БРОДОВСКИЙ» и «ЛАСИНСКИЙ».
— Ну вот, поляки какие-то... — в сердцах бросила она. Сама она носила фамилию Крымская, и этот «польский акцент» будущего ей почему-то не понравился.
Напоследок Пушкин предсказал троих детей: две дочери и сын.
Прошли годы. Пятидесятый год забросил маму, выпускницу училища, по распределению в далекую Киргизию, в город Ош. Там, среди южного зноя и чужих гор, за ней начал ухаживать статный, уверенный в себе молодой человек. На нем была красивая морская форма, а в глазах — энергия человека, приехавшего из Одессы поднимать промышленность края.
Это был мой будущий отец. Когда он представился, мама почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Владимир Бродовский, — произнес он.   
Гадание, которому она так не хотела верить, начало сбываться с пугающей точностью. Так, под негласным присмотром великого поэта, в феврале 1952 года в городе Ош на свет появился я.
 Шесть лет спустя, в 1957 году, наша семья преодолела пять тысяч километров, разделявших знойный Ош и тенистые сады Украины. Мы приехали в гости к бабушке Касе (Екатерине), да так и остались там на три года. В тот период родилась моя вторая сестра, Татьяна. Предсказание о детях — две дочери и сын — исполнилось в точности.
Но главная тайна гадания ждала нас в доме соседки, доброй и пышной тети Лукерьи. У неё снимал комнату молодой учитель математики, только что приехавший в сельскую школу по распределению. Когда он представился, по дому пронесся невидимый вихрь.
— Станислав Ласинский, — произнес он.
Вторая фамилия из того старого московского гадания обрела плоть и кровь.
Мама, пораженная этим совпадением, не удержалась и рассказала всё отцу.
В доме поселилась ревность. Отец хмурился, а я, в свои шесть лет, по-детски сопереживал ему. Я помню, как Станислав возился со мной у чертежной доски, и я, охваченный неясным чувством протеста, нечаянно уколол его циркулем в лоб. Этот неловкий жест и мое жгучее смущение застыли в памяти навсегда — как попытка маленького человека вмешаться в ход большой судьбы.
В нашем доме на видном месте всегда стоял гипсовый бюст Пушкина. Кудрявый классик взирал на нас со шкафа, будто храня какую-то свою, ведомую только ему ироничную тайну.
Вскоре Станислав уехал в районный центр, встретил там свою судьбу и женился. Мы же вернулись во Фрунзе, зарылись в быт: пристройки к дому, работа отца в Госстандарте, мамины будни в ателье «Тюльпан»… В 1971 году мы окончательно перебрались в Николаев. О гадании забыли на долгие тридцать лет. Мы решили: раз Станислав женился на другой, значит, магия слов дала осечку. Случайность, не более.
Но у жизни был свой сценарий.
В 1981 году, в День Победы, мой отец скоропостижно ушел из жизни — несчастный случай оборвал его путь. А через три года судьба сделала свой последний ход: Станислав, к тому времени уже разведенный, вновь возник в жизни моей мамы. Они сошлись спустя десятилетия после той встречи в деревне.
Они прожили вместе всего полгода — не сложилось, разошлись. Но факт остался фактом: в жизни моей матери было ровно два мужа, и их фамилии были именно те, что продиктовало блюдце в сороковых годах. Бродовский и Ласинский.
Согласно теории вероятностей, шанс на такое совпадение имен, мест, дат и количества детей равен абсолютному нулю. Этого просто не должно было случиться в нашем рациональном мире. Но это произошло.
Тень Пушкина на шкафу, ревность отца и укол циркулем стали для меня тем первым, детским «толчком». В мое сознание просочился главный вопрос, не дававший покоя всю жизнь: как это возможно? Кто и какими нитями управляет нашим движением по этой земле?

Линовская просека. Стальной капкан
(Автобиографическая зарисовка, философское эссе, часть 2 "Юность")

Второй «толчок» настиг меня в восемнадцать. К тому времени детские воспоминания о пушкинских гаданиях подернулись дымкой, я стал крепким советским парнем, связистом Группы советских войск в Германии.
Шел 1971-й год.
Наше подразделение базировалось на подземном узле связи «КИП-25» близ деревни Линов, неподалеку от Вюнсдорфа. Служба связиста — это не только ключи радиостанций, но и тяжелый труд на полигоне. В тот день мы тянули линию электропередач сквозь сосновый лес.
Пейзаж был по-немецки аккуратным: песчаная просека, стройные сосны и ровный ряд свежепоставленных столбов. На опушке стояла огромная катушка — выше человеческого роста, намотанный на неё многожильный алюминиевый провод тускло поблескивал на солнце. Наш ГАЗ-66, зацепив конец провода за крюк, медленно тронулся по просеке. Машина скрылась за изгибом пути, разматывая за собой тяжелую металлическую «змею», которая с негромким шуршанием ползла по земле, поднимая легкую пыль.
Я остался один у своего столба. Задача простая: взобраться наверх, вкрутить изоляторы и подготовить линию к монтажу. На сапогах — тяжелые стальные кошки, притянутые к подошвам грубыми кожаными ремнями.
Я начал подъем. Крепко вогнал левую кошку в дерево чуть выше бетонного основания. Теперь нужно было перенести вес и подтянуть правую ногу. Момент был неудобный: центр тяжести сместился, левая нога задрана высоко, и правую кошку пришлось вначале волочить по земле, подтягивая её к столбу.
И в эту секунду я увидел это.
Провод, который тянул грузовик где-то там, за лесом, двигался мимо меня слева направо. Двигался ровно, неумолимо, с силой многотонной машины. И именно в тот миг, когда моя правая нога скользила по песку, острый стальной крюк моей кошки попал точно в зазор между жилами провода.
Мир замер. Я стоял спиной к просеке, прижавшись к столбу, одна моя нога была намертво вбита в дерево, а вторую стальной петлей захватил и потащил за собой ГАЗ-66.
В долю секунды сознание выстроило безупречную и жуткую математическую модель моей гибели.
Левая нога намертво вбита в столб на уровне пояса. Чтобы выдернуть крюк из дерева, нужен мощный рывок, но опоры нет — я вишу в неудобном полу шпагате. Выпрыгнуть из сапога? Исключено. Толстые кожаные ремни с замками намертво притянули кошку к подошве, на их расстегивание ушло бы полминуты, которых у меня не было.
Правая нога стала заложницей алюминиевого жгута. Стальной загнутый крюк кошки вошел в переплетение жил, как ключ в замок. Провод уходил вперед со скоростью пять — пятнадцать километров в час. Чтобы освободиться, мне нужно было бы бежать рядом с проводом, обгоняя грузовик. Но левая нога держала меня у столба.
Ситуация была математически безвыходной. Механический капкан, который через секунду гарантированно разорвет меня надвое.
На чудо я не надеялся, но произошло нечто более странное. Страх, который должен был парализовать, не пришел. Вместо него навалилось абсолютное, ледяное спокойствие и необъяснимая вера: всё обойдется.
И в этот миг реальность изменилась. Время споткнулось и замерло. Я отчетливо видел, как пылинки в лучах солнца повисли в воздухе, перестав кружиться. Звук работающего за лесом двигателя стал бесконечно далеким. Всё пространство вокруг меня превратилось в густой кисель.
В этой звенящей тишине пришла простая, как удар тока, мысль: «Рывок».
У меня оставалось не более двадцати сантиметров свободного хода, прежде чем ноги растянет в критический шпагат. Нужно было опередить время. Я собрал всю волю, всё напряжение, на которое способно человеческое тело, — до темноты в глазах, до предела физических сил. Я должен был придать правой ноге импульс, скорость которого превышала бы скорость идущего на первой передаче грузовика.
Это был прыжок выше головы, попытка барона Мюнхгаузена вытащить себя из болота, ставшая реальностью.
Я совершил этот невозможный рывок, но, бросив взгляд вниз, похолодел: крюк всё еще сидел в жилах провода. Ловушка не разжалась. Неумолимый металл продолжал растягивать моё тело, миллиметр за миллиметром приближая финал.
В этот миг я переступил порог человеческих возможностей. Я напрягся так, что мир вокруг окончательно перестал существовать — ни звуков, ни леса, ни боли. Время послушно замерло во второй раз, давая мне еще один, последний шанс. Снова бешеный импульс, рывок, в который я вложил не просто силу мышц, а саму жажду жизни.
И время потекло вновь. Я увидел, как стальной крюк, освободившись, выскочил из сплетения и теперь просто вибрировал, беспомощно скрежеща по поверхности алюминиевых жил.
Опасность еще не ушла — провод продолжал ползти рядом, а на нём лежал и тёрся об него, стальной прут моей правой кошки, который я не в силах был поднять и убрать прочь. Я понимал, что, не подняв его, есть высокий риск, что крюк вновь попадёт между жил. Опустошенный, почти теряя сознание от запредельного выброса энергии, я заставил себя действовать. Изгибая правую ногу под неестественным углом, я вывернул кошку так, чтобы её острие не дай бог снова не зацепилось за «змею». Сантиметр за сантиметром я волочил её по проводу к себе, пока не почувствовал под подошвой твердую, спасительную землю.
Когда всё закончилось, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Сил не осталось даже на вдох. Каким-то чудом я отцепил левую кошку от столба и просто рухнул в траву.
Весь остаток времени до обеда, я лежал на спине, глядя в бездонное немецкое небо. Мир казался странным, обновленным и до жути непонятным. Когда за нами пришел грузовик, сослуживцы, видя мою бледность и отрешенность, пытались шутить, развлекать меня, но я не мог вымолвить ни слова, и даже не мог улыбаться, и сам этому удивился.
Я смотрел на них глазами человека только что пришедшего в этот мир.
Анализируя дальнейший ход событий, я отметил ещё одно маловероятное стечение обстоятельств, которое поразило меня ещё больше, чем только что произошедший со мной, случай: - никто из сержантов, сидящих рядом в грузовике, не спросил меня о проделанной работе, вернее о том, что я ровным счётом ничего не сделал.
- Никто из моих товарищей, которые знали меня как человека, всегда легко входящего с ними в диалог, на это раз, видя моё растерянное состояние, не спросили меня о том, почему я нахожусь в таком состоянии.
Промелькнула мысль - не слишком ли много происходит маловероятных фактов одновременно? Я понимал, что случаи бывают с людьми разные, - их можно объяснить невнимательностью людей, но вероятность того, что маловероятные события происходят один за другим, и они независимы друг от друга наталкивает на мысль об управлении в рамках какого-то объемлющего сценария.
Как будто кто-то их предупредил, что меня сейчас лучше не тревожить, чтобы я смог прийти в себя.
Благожелательное, ко мне отношение товарищей, пытающихся меня подбодрить и отвлечь, отсутствие контроля, я воспринимал, как некое извинение кого-то за причинённые мне, жёсткие испытания. Меня это очень удивило.
Я не стал рассказывать об этом случае и о своих размышлениях ни командирам, ни друзьям после.
Свидетелей не было. Да и кто бы поверил в остановку времени и в то, что человек может быть быстрее автомобиля? Это была тайна, принадлежавшая только двоим: мне и Тому, Кто в тот день держал меня за руку.
В свои восемнадцать я всё ещё оставался упорным атеистом, но в монолитной стене моего материализма появилась первая глубокая трещина. Бог начал свой разговор со мной — терпеливо, через боль и металл, разрушая во мне железную логику, показывая мне, что мир — это не просто набор шестеренок, а нечто бесконечно более глубокое.

Варваровский тупик: диалог с Богом
(Автобиографическая зарисовка, философское эссе, часть 3 "Зрелость")

Это случилось задолго до того, как я начал задумываться о глобальных вопросах безопасности. Шло начало перестройки — время зыбкое и тревожное. На Украине один за другим закрывались заводы, привычный мир рушился, и вчерашние инженеры и рабочие становились «ночными извозчиками». Чтобы прокормить семью — десятилетнего сына и кроху-дочь, — я выходил на трассу. Моим кормильцем был старенький мамин «жигулёнок» второй модели, на котором я работал по доверенности.
Стояла поздняя осень. Вечером я выехал из двора на проспекте Ленина. Проскочил кольцо Пушкинской, свернул в сторону Советской... Город тонул в серых сумерках. У остановки «Фалеевская» я заметил девичью фигуру. Она подняла руку, я притормозил чуть поодаль, ожидая обычного пассажира. Но вместо хрупкой девушки в салон буквально «завалились» трое парней. В воздухе сразу пахнуло опасностью, но работа есть работа.
— В Варваровку, — бросили они.
Это значило путь через мост, через темные воды лимана. Я назвал цену — пять советских рублей. Они молча, почти не глядя, протянули десятку. Мы поехали. Стемнело окончательно. В желтоватом свете ближних фар мелькали пролеты моста. Сразу за первым светофором в Варваровке, едва мы съехали с моста, они приказали: «Тормози здесь». Я нажал на педаль, и в ту же секунду мир погас.
Очнулся я в тесноте и темноте. Багажник. Руки связаны, голова раскалывается от тупой, пульсирующей боли. Машина стояла, но снаружи доносилась суета и приглушенная ругань. Нападавшие пытались завести мотор. Я точно помнил: ключи в замке, двигатель работал, когда я останавливался. Но «двойка» упорно молчала.
Преступники решили, что я успел щелкнуть «секреткой» — потайным тумблером, который у меня действительно был. Они не знали, что удар рукояткой пистолета в затылок лишил меня сознания мгновенно, и я просто не успел ничего нажать.
Один из них, видимо, считавший себя знатоком, в ярости разворотил торпеду. Они пытались соединить провода напрямую, кидали «соплю» с аккумулятора на трамблер. Стартер натужно крутил двигатель, чихал, но машина не схватывала. По всем законам механики она обязана была завестись, но какая-то неведомая сила удерживала её на месте.
Когда аккумулятор окончательно выдохся, они решили заводить «с толкача». Меня вытащили из багажника, развязали и, пригрозив пистолетом, велели толкать вместе с ними. В тот момент меня охватило странное, почти мистическое спокойствие. Я «не противился злому» — просто уперся руками в холодный металл своей машины и толкал её в ночную пустоту.
Мы свернули с Одесской трассы вглубь Варваровки. Глухие улочки, ни души, кромешная тьма. В конце одной из дорог начался уклон к реке. Машина катилась вниз, мы бежали за ней, но мотор не издал ни звука. Внезапно «жигули» с размаху влетели в огромную лужу прямо посреди дороги и замерли. Раздалось шипение — заднее колесо было пробито, а запаски у меня не водилось.
Только тогда, глядя на беспомощную машину, стоящую посреди грязной воды в ночи, они сдались. Поняв бесполезность своих попыток, тени растворились в темноте, оставив меня один на один с тишиной и моим необъяснимым спасением.
Из обрывков разговоров преступников перед этим, я понял: им нужна была машина для рывка в Одессу. А я? Я был для них лишним свидетелем, балластом, который планировали выбросить в холодные воды лимана.
Когда тени нападавших окончательно растворились в ночи, я обессиленно опустился на водительское сиденье. В салоне пахло сыростью и бензином. Но странное дело: несмотря на гудящую голову и хаос вокруг, во мне крепла необъяснимая, почти мистическая уверенность — стоит только повернуть ключ, и машина откликнется.
Правда, поворачивать было нечего. Под разбитой торпедой зияла пустота: преступники в ярости вырвали «с мясом» весь пучок разноцветных проводов. Любой другой водитель опустил бы руки — без схемы в этом месиве не разобраться. Но не я. Будто сама судьба подготовила меня к этой ночи: за несколько недель до случившегося я собственноручно перебрал всю проводку своей «двойки» по винтику, выучив каждый контакт и каждый цветной жгут назубок.
Помощи ждать было не откуда. Полночь, незнакомая окраина Варваровки, разбитая машина стоит посреди огромной лужи. Я нащупал под сиденьем переноску, воткнул её в прикуриватель, и слабый свет озарил развороченную панель. Пальцы работали быстро и точно, будто по памяти. Один провод за другим вставали на свои места.
Поворот ключа — и мотор отозвался мгновенно, ровным, родным гулом. Машина, которая полчаса назад «умерла» в руках угонщиков, ожила, как только к ней прикоснулся хозяин.
Я прислушался к темноте. Аккумулятор был пуст, и мне пришлось долго сидеть на холостых оборотах, давая ему напитаться жизнью. Выбраться из лужи на спущенном колесе удалось, но штурмовать скользкий глиняный подъем в темноте было безумием. Да и нужно было дождаться милиции, зафиксировать всё, что произошло.
Бак был полон бензина — единственная удача за эту долгую ночь. Я закрылся изнутри, включил печку и остался ждать рассвета. В тепле салона, глядя в черную пустоту за окном, я осознавал: этой ночью я вернул себе не просто машину, а саму жизнь.
Утром был вызов милиции, протоколы, вопросы... Но это уже была совсем другая история.
Дома об этой ночи не узнали — я берег покой близких. В то время я работал наладчиком автоматики на районной котельной с графиком «сутки через трое». Утром я просто пришел на смену, смыл с себя дорожную грязь и следы борьбы, а через день вернулся домой как ни в чем не бывало.
Но внутри меня начался долгий, затянувшийся на десятилетия процесс осмысления.
Мое сознание проходило эту трансформацию поэтапно. Будучи в то время убежденным материалистом и атеистом, я сначала приписал свое спасение... самой машине. Мне казалось, что это мой верный «жигулёнок» проявил характер и не дался в руки чужакам. Сейчас я вижу в этом аналогию того, как в человечестве рождались религии: от беспомощности перед тайной человек создает себе идола. Моим первым идолом стал мой автомобиль.
Но время шло, я анализировал детали и понимал: факторов было слишком много. Кромешная тьма, раскисшая от дождя горка, случайная лужа, ставшая ловушкой, пробитое колесо и — как «вишенка на торте» — моя кстати оказавшаяся дырявой запаска. Вероятность того, что все эти мелкие неудачи сложатся в один спасительный для меня щит, по законам математики была равна нулю. Такого просто не могло случиться само по себе.
Лишь много лет спустя, познакомившись с Концепцией Общественной Безопасности, я нашел верное определение. Это был не «случай». Это был прямой диалог Бога со мной.
Сегодня я ясно вижу: та ночь была запрограммирована Свыше. Это был жесткий, но милосердный толчок, выбивший меня из тесной скорлупы атеизма. Жизнь сама предоставила мне факты, которые невозможно было объяснить формулами, предоставив почву для размышлений.

Эпилог
Анализируя эти случаи, я понял, что они перевернули мое мировоззрение.
Это не были случайности. Это был бережный и твердый педагогический процесс Бога.
После этого последнего случая, я уже был другим человеком: - появилась уверенность в том, что в любых ситуациях я не одинок в этом мире, что я нужен тому, кто послал мою душу в этот мир для чего-то в Его планах и мне ещё рано уходить и нужно что-то сделать.
А вот для чего я нужен и в чём состоит этот план? – это мне предстояло ещё разгадать.
Анализируя своё состояние после, я почувствовал облегчение и благодарность за этот опыт, что выразилось в том, что когда следователь по моему делу, как-то на рыночке на ЮТЗ подошёл ко мне через месяц, представившись (поскольку я не знал его в лицо), - выразил сожаление в том, что ему не удалось продвинуться в расследовании, и по умолчании его интересовал вопрос – как я к этому отношусь, буду ли настаивать на продолжении расследования или дело можно сдать в архив как «висяк»?
Я дал ему понять, что претензий ни к кому не имею.
Что изменилось во мне?
- пропал страх богооставленности, после чего я стал более уверенным по жизни.
- стал ещё более внимательным к моему языку жизненных обстоятельств, с помощью которого Бог разговаривает с каждым, со мной также.
Мой дальнейший поиск и размышления привели меня к пониманию того, что если Бог = Само совершенство = Любовь (та, неотмирная, о которой говорил Иисус), а миссия человека - стать наместником Бога на земле, то задача для людей заключается в том, чтобы людям научиться Любить.
Но мне теперь известно, что когда есть страх, то нет места любви, поэтому мне предлагалось избавиться от страха.
Дальнейшие размышления о том, что такое страх, я понял, что страх - защитная функция психики на невозможность предвидеть ход течения предстоящих событий в критических состояниях с благоприятным исходом в силу ограниченности знания и как следствие - невозможности выстраивать в психике разнообразные совершенные сценарии дальнейших событий на предмет выбора из них, наиболее благоприятных.
Из этого понимания вытекает, что страхи можно уменьшить, повышая знания.
Я с детства был любознательным и внимательным, возможно это обстоятельство и давало надежду на меня Богу в Его планах.
По всей видимости Бог Защищает тех, кто уменьшает страхи повышение знаний.
По моим сегодняшним представлениям – Его управление обеспечивает контроль за всеми информационными потоками. Он может дать различение по своему усмотрению тому или иному управленцу в иерархии ниже.
Сегодня я знаю:
- Если нет ресурса предотвратить зло — не бойся, доверься Богу, и Он сам всё управит.
- Страх ослепляет, спокойствие — дает Различение.
- Мир управляется Свыше, и каждый из нас ведет свой диалог с Создателем.
Я начинал свой путь упорным материалистом, а продолжаю его человеком, который научился слышать тихий голос Языка Жизненных Обстоятельств. И за этот путь я бесконечно благодарен.