Детство часть 2

Раньше окно выходило на общественный туалет, типа «Мэ» и «Жо» теперь вид из окна радовал глаз. Небольшая автобаза, в ворота которой, иногда заезжали или выезжали машины. Командовал здесь старый дед, в фуфайке и шапке. Фуфайку он иногда снимал, но шапку — никогда, несмотря на август. Чем-то он напоминал деда Щукаря из «Поднятой целины». 

Движуха была утром и вечером, а всё остальное время он дремал в будке. Две дворняжки — “Кардан” и “Поршень”, так же как и вахтёр, дремали у шлагбаума. Непыльная работа у деда. 

 

После переезда в квартиру, мне не нужно было вставать утром ни свет ни заря, занимать очередь за хлебом. И коза Дашка теперь не моя забота. 

Школа была рядом, сразу за автобазой, только вот учиться мне, почему-то, расхотелось. Особенно после того, как я сходил на перекличку. Всё бы ничего, вот только выяснилось, что я самый маленький в классе. Это меня сильно напрягало. Утром первого сентября, я попытался откосить от школы, сказал маме, что у меня температура и болит горло. Я не знал, что у нас есть градусник, поэтому мой номер не прошёл. Кое-как отсидел четыре урока, пришёл домой и с порога заявил: больше в эту дурацкую школу не пойду. 

— Как же так, сынок? — недоумевала мамка, — учиться нужно, чтобы уметь читать, писать, считать. 

— Не пойду, хоть убейте! 

Но всё разрешилось, когда с работы вернулся отец. Он снял ремень, зажал меня между ног и несколько раз ударил по заднице. Мама отобрала у него ремень и села рядом с кроватью. Я уже успел нырнуть под неё. Мы все трое плакали: мама, я и моя младшая сестренка, которая проснулась от шума. 

 

С тех пор у меня больше не было претензий к «дурацкой» школе, а у учительницы ко мне. Учился я на «четвёрки» и «пятёрки». 

Лишь однажды, родителей вызывали в школу. Мария Даниловна спросила у нас, кем мы хотим стать, когда вырастем. Все хотели стать космонавтами, врачами, учителями, шахтёрами, шофёрами. Когда дошла очередь до меня, я сказал, что хочу работать вахтёром на автобазе и выпускать машины. А главное, рядом с домом: перешёл дорогу и уже на работе. 

Моя детская мечта сбылась не сразу, а через пятьдесят пять лет. Я вышел на пенсию и устроился охранником на завод. Теперь я выпускаю и запускаю машины через проходную. Работы всякие нужны, работы всякие важны. 

В доме было восемь квартир, по две на каждом этаже. Среди моих сверстников выделялись только двое: Колька Бердников и Рим, чья национальность была неопределённой — то ли татарин, то ли башкир. Его фамилию я так и не запомнил. Они проживали в первом подъезде на первом этаже. 

После ужасной аварии, в которой погибли родители Кольки, мальчик оказался под присмотром практически слепой бабушки. В её возрасте воспоминания о послевоенных годах были особенно живыми. Она рассказывала о таинственном человеке, который появился в их деревне и называл себя доктором. Этот человек закапывал глаза раствором, который, как он утверждал, имел лечебные свойства. 

Она не дала закапать второй глаз и убежала. Все, кто подвергался этой процедуре, впоследствии потеряли зрение, что наводило на мысль о вредительстве. 

Её пенсия составляла тридцать два рубля в месяц (по меркам того времени это была весьма скромная сумма), и это был её единственный источник дохода. Кроме того, Колька, потерявший кормильца, также получал пособие, но оно было не более чем минимальным. 

Рим остался вдвоём с матерью. Его отец, часто закладывал за воротник, однажды отправился в магазин за очередной порцией спиртного и не вернулся. Короче — безотцовщина, со всеми вытекающими. 

Познакомился с пацанами я в первый же день, как мы заселились. На второй день я попробовал первую в своей жизни сигарету. Отказаться было нельзя, иначе: какой ты пацан, мелюзга и только. Кто-то в моей голове пытался остановить меня: «Курение вредит вашему здоровью». Куда там — я же пацан! Учебный год ещё не начался, поэтому наш день начинался с похода на вокзал за бычками, если проще —окурками. В это время проходил московский поезд, пассажиры которого курили не только “Беломорканал” и “Север”, как местные мужики. Попадались окурки “Тройки” с золотым ободком. Мы набивали карманы бычками, поднимались на гору к Травмбольнице. Курили до тошноты и рвоты. Зачем? До сих пор не понимаю, наверное, чтобы казаться взрослыми. Если честно, собирать окурки мне было стыдно. Однажды, я сидел на вокзальной скамейке и смотрел, как дворник подметает перрон и собирает пустые бутылки в мешок на тележке. И тут, меня осенило: Почему бы эти бутылки не собирать нам? Поможем пожилому человеку, он подметает, кстати, наши окурки, а мы собираем и сдаём стеклотару. Двенадцать копеек за пустую бутылку, десять копеек за пачку «Памира», четырнадцать — за пачку «Примы». 

С тех пор, мы ходили на вокзал, как на работу, и дворник ничего не мог с этим поделать. Если он начинал мести; в начале перрона, мы шерстили в конце и наоборот. В клубе мы не пропускали ни одного нового фильма, детский билет стоил пять копеек. Возле клуба располагался сквер со скамейками, на которых культурно отдыхали люди. Для кого-то культурно —это пить «Лимонад», а для кого-то — «Пиво». Напитки ваши — тара наша. 

— Толян, ты голова. Как я сам до этого недотумкал, — каждый раз повторял Рим. 

Недаром люди говорят, что счастье скоротечно, и вскоре я в этом убедился. Сначала, мамка нашла в кармане крупинки табака, потом унюхала запах и рассказала отцу. Он редко когда ругался, сразу хватался за ремень. Я старался спрятаться под кроватью, но это удавалось не всегда. Короче, били меня как Сидорова козу. Не знаю, за что били её, меня всегда за дело. Чтобы отбить запах табака я жевал лаврушку, горький тополиный лист, мускатный орех. Один раз я решил покурить на кухне, когда никого дома не было. Открыл окно, чтобы дым выходил, чиркнул спичку, как вдруг услышал звонок в дверь. Рука дёрнулась, а над окном висела занавеска из тюля, сухая, как порох. Секунды — и от занавески ничего не осталось, только пепел осел на пол. Открыл дверь, на пороге мама с Танюшкой на руках. 

— Горелым пахнет или мне кажется? 

— С улицы тянет, наверное, — пробурчал я и выскочил на улицу. 

Колька с Римом сидели на лавочке у подъезда и маялись от безделья на жаре. И тут Кольку осенило: 

 
— Пацаны, пошли купаться, говорят вода ещё тёплая, Ильин день недавно был. 

— У вас что, речка рядом есть? — удивился я. 

— Не речка, а обвалы. Под землёй старые шахтовые выработки, земля проваливается, зимой заполняется снегом. Весной снег тает, и получаются небольшие озёра, — разложил по полочкам Рим. 

— Пацаны, я бы пошёл, только плавать не умею, — признался я. 

Друзья смотрели на меня, как на инопланетянина. 

— Как это — не умею? Совсем? Даже по собачьи? 

— Совсем, — пожал я плечами. 

— Пошли, я знаю одно место, там у берега неглубоко, — вспомнил Колька и потащил меня за руку за собой. 

Внутренний голос предупреждал меня: «Не ходи, не надо», но когда я его слушал. 

У берега не глубоко — это Кольке было по шейку, а он почти наголову был выше меня. Пацаны с разбегу солдатиком прыгнули в воду и никакого «тут мелко» я не увидел. Немного поплавали и подплыли к берегу. 

— Спускайся, не ссы, мы тебя поддерживать будем. 

— Сейчас, бегу, волосы назад, — категорически заявил я и уселся на траву недалеко от воды, — мне и тут хорошо. 

— Ты трус, — подначивали они меня. 

— Я не трус. Но я боюсь. Я вообще не умею плавать. 

На берегу мы были не одни. Недалеко от нас культурно отдыхала компания подвыпивших парней и девушек. Они с интересом наблюдали за нами. 

Я не заметил, как за спиной оказались двое подростков. Они схватили меня за руки и за ноги, раскачали и на счёт «три» прямо в одежде бросили меня в воду. Я бил по воде руками, кричал: «Тону, помогите», но никто не спешил мне помочь. Я звал друзей на помощь, но они, наверное, боялись ко мне приблизиться. Правду говорят: «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Я уходил ко дну, отталкивался и выныривал, грёб руками под себя, как собака, и к своему удивлению понял, что понемногу плыву. Воды я нахлебался изрядно. Когда до берега оставалось метра два, Колька с Римом взялись за руки и дотянулись до моей руки. Я пулей вскарабкался по глинистому берегу, упал на траву и разрыдался. Я плакал, а те гады, что скинули меня, стояли и ржали вместе с девками. Как же мне было обидно, злоба закипала во мне. 

В голове что-то перемкнуло, и я услышал голос: «Если ты сейчас промолчишь и не дашь отпор, тебя всегда будут гнобить и унижать. Никогда и никому не прощай обиды». 

Я вскочил, подобрал с земли увесистый камень и двинулся на одного из обидчиков. 

Рыжего, который был ближе ко мне, хотя по сравнению с ним, я выглядел больным рахитом ребёнком. Наши весовые категории были разными, как, например, у Губина и Валуева. Мельком глянул на Кольку с Римом. Они стояли с выражение лица «Ой, дурак». Надо было кидать камень, но я, наверное, хотел дать ему по наглой рыжей морде. Такой наглости рыжий не ожидал, но успел перехватить мою руку с камнем, толкнул меня, и я вновь… оказался в воде. 

Приводнился я у самого берега, так что выбрался сам. Подниматься наверх я, само собой, не хотел и не знал, как быть. 

— Эй, малёк, выбирайся наверх, — услышал я голос над головой. Это был рыжий, и он протягивал мне руку. 

Я не знал, что делать, опять лететь в воду я не хотел. 

— Не ссы, не трону, — улыбался рыжий, и я поверил, подал руку, и он вытащил меня наверх. 

Он потрепал меня по плечу: 

— Уважаю, малёк, ты борзый, не зассал, драться кинулся, как бессмертный, — Как тебя зовут? 

— Толик. 

— Забудь. Теперь ты «Малёк», усёк? 

— Усёк. 

— Так вот, если кто наезжать будет, обращайся, меня «Рыжим» дразнят. По вечерам мы у клуба либо на вокзале. Ну всё, чеши к своим. 

Друзья «Рыжего» смотрели на меня и улыбались, но не насмешливо, как раньше, а как будто с уважением. 

Сказать, что мои товарищи были в шоке, это ни о чём не сказать. Я думал, они задушат меня в своих объятиях. 

— Ну, ты силён, кореш! Кинуться драться на «Рыжего», с камнем! Мы думали, он тебя зашибёт. 

— Подфартило. Он сказал: «Если кто будет наезжать, обращайся к нему». 

— Так и сказал? — не верили своим ушам пацаны. 

— Зуб даю! 

Мой авторитет в нашей троице подпрыгнул до небес. 

Теперь, когда я пошёл в школу, я не мог по утрам ходить охотиться за стеклотарой. Тем не менее, третью часть вырученных денег Колька и Рим отдавали мне. 
После того, как их обоих оставили в первом классе на второй год, они вообще, перестали ходить в школу. 

У вокзального дворника Акрама Мингалиева было три сына. Не два умных, а третий дурак — все трое были придурками. Восьмилетние двойняшки, непохожие друг на друга, как «Инь» и «Дзинь» и, старший лет тринадцати. В школу они не ходили, болтались по улице, высматривая, где что плохо лежит. Между собой они общались на своём тарабарском, с русским не дружили, материться однако, могли. Про: «Будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени…» они сто процентов не слышали. 
То ли их папаша на нас науськал, то ли сами вычислили, короче они на нас наехали у приемного пункта. Типа, выворачивайте карманы, гоните монету, иначе огребётесь. Старший из них Фаршид или Фарух не важно, держал меня за ворот рубашки. Мы теперь должны будем каждый день приносить ему определенную сумму. Про рэкет в то время никто ещё не слышал. Напоминало времена нашей «телестройки». 

— Ты моя панимашь? — шипел он мне в ухо, брызгая слюной. Вдобавок, чесноком от него воняло за версту. 
И тут, я вспомнил: «Малёк, если кто будет наезжать, обращайся» 

— Панимашь, — передразнил я его, — только мне надо с братом посоветоваться. 

— Ты кто есть? Моя пилевать на твоя брата. 

— Я, «Малёк», а мой брат «Рыжий», слышал про такого? 

Фархад, или как там его, словно окаменел, хотя Медузы Горгоны рядом не было. «Чем больше артист, тем больше у него пауза», — так вроде говорят. С такой паузой, Файзуллу взяли бы во МХАТ вне конкурса, а может даже ректором, вместо Богомолова. Ещё это было похоже на игру «Море волнуется раз, море волнуется два». 

Он что-то хотел сказать, но видно, окончательно забыл русский язык. 

— Брат, ашибка вышел, панимашь? Не надо Рыжий гаварить. 

— Не брат ты мне. 

Такого результата, никто из нас не ожидал. Грех было не воспользоваться ситуацией, и я рискнул. 

— Давай порешаем так: ты с братьями своими меньшими, месяц можешь собирать бутылки на перроне. Выручку отдавать будете нам, а я ничего не говорю брату. Якши? Я мог бы сказать: «И мы не открываем чёрный ящик», но «Поля чудес», тогда ещё не было. 
— Якши, — согласился несостоявшийся рэкетир. 
— Вот видишь, мы говорим на одном языке. С понедельника и начнём. Только не надо делать глупостей, себе дороже. 

И мы разошлись в разные стороны: мы за мороженым, а они — не знаю. 

— «Малёк», это что сейчас было? — не мог прийти в себя Рим. 
— Ничего, просто с понедельника мы на месяц уходим в отпуск, а денежки нам будут приносить в клювике три брата акробата. 

Три недели мы жили, как на курорте. Но почему-то на душе было тревожно, что-то было не так. Не зря в народе говорят: «Не всё коту масленица, будет и пост». На горизонте появилась Малышева Лена, не ведущая передачи «Жить здорово», а инспектор по делам несовершеннолетних местного отделения милиции, если коротко — ИПДН. 
Мы сидели за столиком во дворе и курили втихушку. Я не боялся, так как окно из нашей комнаты выходило не во двор. Она представилась и спросила: «Ребята, вы в этом доме живёте? » 
Колька посмотрел на нас и на всякий случай сказал: «Нет, мы просто проходили мимо, решили поку… то есть посидеть, на солнышке погреться». 
— Это правда, или вы меня обманываете? — недоверчиво, глядя на нас, спросила она. 
— Вы кого-то ищете? — встрял я. 
— Не важно, — задумчиво проговорила инспектор. — До свидания, ребята. Не знаю почему, но что-то мне подсказывает, что мы с вами ещё встретимся, и не раз. 

Она повернулась и пошла в сторону первого подъезда. Нас как ветром сдуло из-за стола, остановились мы, только через два двора. 
Отдышавшись, сели за столик, они были в каждом дворе. Вечерами собирались мужики, играли в карты. Обычно — в шестьдесят шесть, в подкидного дурака. После аванса и получки играли «на интерес». «Двадцать одно», «Ази», «Бура». Азартные игроки могли играть до утра. Кто-то был в «куражах», а кто-то оставался на нуле. Мы всё время ошивались рядом, зачем упускать бесплатный мастер-класс. 

— Это татаро-монголы нас сдали, сто пудово! — нарушил молчание Колька, — Что будем делать, «Малёк»? 
— Надо подождать. Инь и Дзинь приносят деньги в одно и то же время, в три часа. Ждём. 
— Правильно говоришь, — поддержал меня Рим. 

Колькины подозрения не оправдались, двойняшки появились ровно в три. Один из них сунул мне в руку два рубля и сказал: «Файзулла сказать один неделю и всё». 

— Какой неделю, о чём он, «Малёк»? — не понял Колька. 

— Срок нашего с ними договора истекает через неделю, — напомнил я ему. 

— Ну, что же, всё так. Уговор дороже денег. Передайте брату, чтобы через неделю духу вашего не было на вокзале. Уразумели? Хотя о чём я. Якши? 

— Якши, якши, — закивали оба головами, развернулись и ушли. 

Они ушли, а мне не давала покоя мысль: «Зачем нас искала Малышева? » 

Домой идти почему-то не хотелось, и я предложил пойти в кино. На 15:00 показали «Королеву бензоколонки», на 17:00 — «Три мушкетёра». Когда выходили из кино, повстречали «Рыжего» всё с той же компанией, что была на озере. Одна из девчонок узнала меня. 

— Андрей, посмотри, это же тот самый шкет с озера, который на тебя с камнем бросался, малой вроде. 

— Не малой, а «Малёк», прошу не путать, — поправил я её. 

Компания засмеялась. 

— Как поживаешь, «Малёк», — спросил меня «Рыжий» и поздоровался со мной по ручке. 

— Андрей, мне надо тебе кое-что сказать, но не при всех. 

Мы отошли в сторонку, и я поведал ему историю про братьев Мингалиевых и как мы с ними поступили, воспользовавшись его именем. Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Малёк, ты сам до этого додумался, или подсказал кто? » 

— Придумал татарин, хотел на нас наехать, ну а как вышло, я тебе рассказал. 

— А ведь это идея, — как-будто сам себе сказал «Рыжий» и улыбнулся, — Далеко пойдёшь «Малёк» — если милиция не остановит. 

Остатки вечера провели в сквере, до тех пор пока дружинники не разогнали. Попрощался с пацанами и присел на лавочку у своего подъезда. Из-за угла появился подвыпивший сосед дядя Митя и сел рядом. 

— Что Толик, не хочется идти домой, опять что-то натворил? — погладил он меня по голове, — Вот и мне то же не хочется, Феня ругать будет за то, что опять напился. Я разве напился? Так, немного выпил, но она этого не понимает. Запах есть — значит, напился. 

Посидели, помолчали. 

— Ладно, дядь Мить, я пойду. 

К ногам, словно гири привязали, кое-как поднялся на второй этаж. Позвонил. Дверь открыла мама. 

— Сынок, где тебя черти носят? Темно на улице. Голодный целый день. Суп ещё тёплый, проходи на кухню. Не греми, сестрёнку разбудишь, кое-как уложила в кроватку. Мама поставила передо мной полную чашку борща и села напротив меня. 

Только сейчас я понял, до чего же я голоден. 

Мама смотрела на меня, подперев голову рукой. 

— А у нас хорошая новость, Танюшке сняли гипс. Натерпелась бедняжка. 

— Здорово! — обрадовался я, отодвигая в сторону пустую чашку. 

— Я помою, иди, ложись спать, завтра в школу. Ты домашнее задание сделал? 

— Нам не задали. 

Я смотрел на маму и не верил: «Неужели, меня сегодня не будут ругать? Или Малышева к нам не заходила? Вот и верь предчувствиям» 

— Толик, ты что на меня так смотришь? — посмотрела мне в глаза мама. 

— Всё нормально, мамуля, спасибо тебе, — я поцеловал её в щёку и отправился спать. 

Проснулся от того, что кто-то зажимал мне нос, пытаясь разбудить. Открыл глаза, надо мной склонился… отец и улыбался. Сколько я себя помню, он ни разу не будил меня по утрам, а чтобы улыбался, да никогда. 

— Толя, вставай, в школу опоздаешь, — потихоньку, чтобы не разбудить Танюшку, проговорил он и вышел из комнаты. 

В чём прикол? Что изменилось со вчерашнего дня? К худу или к добру? Что я такого сделал, чтобы отец со мной так обходился? Мысли выскакивали одна за другой, как хлеб из тостера. 

Я поднялся, заправил постель, пошёл почистил зубы, умылся. Мама хлопотала на кухне, отца уже не было. Посмотрел на часы, опаздываю. Бутерброд съел уже на ходу. Как ни торопился, всё равно опоздал, в класс влетел, чуть не сбил учительницу. Молча посмотрела на меня и села за свой стол, даже замечание не сделала. 

— Не к добру всё это, Толя, не к добру. 

Кое-как высидел до конца уроков. Заскочил домой, бросил в угол портфель, мешочек с чернильницей аккуратно поставил на стол, чтобы не пролилась. Хоть она и называлась «непроливайка», чёрта с два, у меня проливалась. Хотел незаметно проскочить мимо кухни, но мамка заметила и усадила за стол обедать. Уже в дверях услышал, как заплакала сестрёнка. Я зашёл в комнату. Она стояла в кроватке и тянула ко мне ручки, плакать сразу перестала. Она была без гипса, такой я её ещё не видел. Она перебирала ножками и как будто что-то хотела сказать. Я вытащил её из кроватки и прижал к себе. Она смотрела на меня и… улыбалась. Обычно она либо плакала, либо спала. Увидев маму, она протянула ручки к ней и пыталась вырваться из моих объятий. 

— Спасибо, сынок. Иди, я кормить Танюшку буду, — и забрала её у меня.