Главный грех

Главный грех.

До села от трассы добирались почти полчаса.
 - Эх, Россия-матушка, всего три кэмэ, а дорогу сделать не могут.
 - А говорят, что сельчане сами не хотят. Своих они трактором на волокуше таскают.
 - Чего ради?
 - За селом пляж приметный, а за речкой ягодник богатый.
 - Сами себя перехитрить хотят?
 - Не всем городская суета по нутру. Да и остались там одни старики. Вот и пытаются уцепиться за прошлое.

У крайней избы остановились, спросили искомую фамилию.
 - Так никого уж не осталось. Лукерья, была последняя. И ту отнесли пять месяцев как.
 - Мы издалека. Деда Платоныча помянуть приехали, Старого Ванчуту.  Не были на похоронах.
 - Вона как. Боле года лежит уж.
 - Не могли раньше.
 - Могилки-то вона оне, на взлобке, за околком. Машиной ручей не переедете. Ноччю гроза была. Вон тама мосточек, и пеши дойдёте.
 - А могилку найдём?
 - Микола покажет.
 - Это кто, сторож?
 - Хе, хе. Ну да. Верно сторож. Свои грехи сторожит, чтоб никто не скрал.

Трое мужиков, вскинув на плечи спортивные сумки шагнули на бревенчатый  путик. Перешли заливной луг, и вскоре на пригорке замаячили кресты. Некоторые кресты покосились, на иных холмиках не было совсем, зато ограда была крепкая, и видно было – постоянно обновляемая. А на калитке даже сделана защёлка.
 - Ого, по хозяйски.
 - От скота берегутся видно, да и от кабанов тож.
Огляделись, ожидая увидеть хотя бы шалаш, но ничего не было. Впереди послышалось тюканье топора. Пошли туда. Увидели старичка обтесывающего палку. Старческие руки топор уже держали плохо, и он при каждом ударе пытался вырваться, но старик упрямо продолжал работу.

 - Здравствуй, Отец. Это Вы дед Миколай?
Старик замер, медленно обернулся, опольем рубахи промокнул слезящиеся глаза, смотрел недоверчиво, словно на привидения.
 - Мы из города. Приехали помянуть Платоныча, Старого Ванчуту.  На похоронах не были. Не покажете, где его могилка?
 - Так это, вона. Ниже старой берёзы. Там написано, фломастером.
 - А что вы делаете, может вам помочь?
 - Да зачем чужую работу делать. Работа моя теперь такая, что её не переделаешь. Это моё наказание. Искупление греха.
 - И долго ещё искуплять?
 - Так до конца. Грех искупить не можно. С ним и помру.
 - Что, такой серьёзный грех?
 - Серьёзный. Да вы, ребяты, идите. Не обращайте на меня внимание. У вас свои заботы. Свои грехи. Тоже скоро искуплять придётся.
 - Нам проще, мы в церковь ходим.
 - Ну да, ну да. По молоду всё проще. Там вам столик надо будет – через могилку найдёте ящик.
 - А Вы не хотите с нами посидеть?
 - Нет, сидеть не буду. А помянуть Ванчуту приду.   

Они приехали втроём, чисто мужским коллективом. Напрашивались две женщины, но они были  городские, и брать их в поле – накликать беду. Жизнь города и деревни всегда была разной, с разными законами, и разной ответственностью перед ними. Здесь был мир прошлого, только на мгновение задержавшегося перед своей гибелью, словно для того, чтобы осмотреться, и ничего не забыть перед окончательным уходом.
Да и эта тройка мужиков оказалась здесь почти случайно, хотя и пыталась ещё уцепиться за старую память.

Они нашли могилку, с крестом за год ещё не успевшим почернеть, и недавно обновлённой надписью синим фломастером, под косым козырьком. Открыли бутылку водки, налили в четыре стопки.
 - Ну что, Старый Ванчута, вот мы и добрались к тебе.
 - Да, наверное последние. За встречу!
Стоя выпили, стопку покойника накрыли корочкой хлеба. Один из гостей достал из сумки небольшой образок, прислонил к кресту.  Нашли старый ящик, служивший столиком для нескольких могилок, разложили поминальную еду.

Подошёл дед Микола, пошутил:
 - Что, лежит, никуда не сбежал?
 - Так это смотря как понимать, еже Тело  и Душа отдельно живут.
 - Тут благодать, куда бежать-то отсюда. Покой – русский язык точен.
 
 - Это точно. Но не для всех он этот покой. Моя Душа едва ли успокоится.
 - От чего же она мается?
 - От того, что долг свой, мужиковский, не выполнил. Дерево ещё могу посадить, а сына своего сам сгубил, и дом собственными руками разрушил. А это и есть главный грех на земле – самолюбие, любование собой, когда стремишься, кажется, к высокому, а на самом деле, то, что должен создавать, собственными руками уничтожаешь.
 - Что, прям собственными руками?

 - Ну, не прямо, но активненько. Показалось мне по молодости, что заслуживаю я в жизни больше того, что уже имею, и нашёл молодку, городскую, образованную, из видной семьи. Сам-то я уже главным агрономом в колхозе работал, а моя законная была из простых крестьянок. А тут молодая учительница из города приехала. Сельскую жизнь только по фильмам знала, и пришлось шефство над ней взять. А у меня уж сыну пять лет было, а жена снова понесла. И было это всё мне в тягость. В городе-то я часто бывал – видел, как настоящие люди живут, которые с образованием… Что, заговорил я вас, а у вас уж налито. Давайте выпьем, за человека, который свой покой заслужил, и греха никакого не имеет.

Выпили, закусили.
 - И что с ними случилось? Мало ли баб-одиночек живёт, и ничего выкарабкиваются.
 - Другие да, выкарабкиваются. Моя не смогла. Аборт сделала, выпивать начала, парня запустила. А для меня это как бы оправданием было перед людьми, что вот она непутёвая, а я весь правильный. Мы уже в театр ездили со своей, и люди на нас с завистью смотрели. А моя первая что – ни ногти накрасить, ни платье надеть нормальное. Теперь-то я понимаю, что за внешним блеском сути не видел. Надо было просто часть хозяйственных забот на себя взять. Мужик – это, в первую очередь, мера ответственности, которую ты можешь взять на себя. Но ответственность – это заботы, которые считаются лишними по молодости.

 - Ты ж, наверное, коммунистом был. Как это партия тебя на путь истинный не наставила? Вроде с этим тогда строго было.
 - Да какой – строго. Так же как и всегда, и везде. Главное галочку поставить, а воспитывать тебя никто не обязан. Да и бесполезно взрослого человека воспитывать. Сам нормально жить не хочешь – никто силой не заставит. Сколько таких – что среди мужиков, что среди баб – как только выбирать начинают, всё, считай провыбираются. Блестящее, оно заманивает, уводит в выдуманный мир, существующий в воображении. А настоящее – оно неприметно.

 - А с новой женой дети были?
 - Нет. Сначала думали, что рано, а потом оказалось, что поздно.
 - А умерли от чего?
 - Сын от передозы. А она вскоре же выпивши под трактор попала.
 - Мда-а. Человеческая жизнь – копейка.
 - В молодости сил немеряно, и всё легко достаётся. А не успел оглянуться, смотришь – финиш уже.
 - Деда, ты что-то совсем не ешь? Не нравится городская еда?
 - А я теперь права не имею хорошо питаться, и вообще жить хорошо. Денег-то у меня много –  на хорошие квартиру и машину хватит. Да только зачем мне теперь это.
 - Так с деньгами-то и жену и детей завести можно. Семя у стариков долго сохраняется, и процедуры оздоровительные.
 
 - Нет. Права не имею. От тех, которые меня любили – отказался, а новые так любить не будут. А в жизни любовь – главное. Отказался от любящих людей – согрешил, и нет тебе прощения. Это предательство. С первой мы редко говорили про любовь, но она всегда была между нами. Глупо про неё говорить. Моя новая-то жена сразу обозначила, что любовь измеряется подарками, и я принял это как обязанность. А любовь и подарки совмещаются только в рекламе и шопингах. К семье они никакого отношения не имеют.

Домой всю дорогу ехали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Каждый примерял услышанное на себя, и видимо что-то находил.
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\