Юмористическая пьеса Литераторы в аду

Действующие лица:

Солженицын — писатель, убеждённый патриот, слегка высокомерен.

Достоевский — классик, лидер кружка литераторов;державников, ироничен, властен.

Горький — писатель;марксист, энергичный, любит поучать.

Шолохов — писатель, член марксистского литературного кружка, насмешливый.

Черти — помощники в мучениях, суетливые, исполнительные.

Место действия: ад, зал заседаний литературного кружка державников. Вокруг котлы, клубы пара, на стенах портреты русских писателей с грозными лицами.

Сцена 1. В кружке литераторов;державников
(Зал заседаний. Достоевский сидит на троне из книг, вокруг него литераторы;державники. Входит Солженицын, озирается.)

Достоевский. А, Александр Исаевич! Добро пожаловать в наш кружок. Мы тут обсуждаем величие русской нации и её историческую судьбу.

Солженицын. Благодарю, Фёдор Михайлович. Я как раз хотел сказать: нет такой силы, которая бы 1000;летнему существованию русской нации противопоставила бы 70;летнее оголтение большевиков!

Достоевский (смеётся). Ох, Александр Исаевич, ну и формулировочка! 1000 лет против 70 — арифметика у вас, однако, странная.

Солженицын. Но это же очевидно! Русская нация пережила монголов, поляков, французов…

Достоевский. …а теперь переживает вас, Александр Исаевич. И, кажется, не в восторге.

(Литераторы;державники смеются.)

Солженицын (возмущённо). Но я же за Россию! Я же правду говорю!

Достоевский. Правду? А кто сказал, что правда — это только цифры? Русская душа — она не в цифрах, а в вере, в страдании, в искуплении!

Солженицын. Но история — это факты!

Достоевский. История — это мистерия! А вы всё сводите к арифметике.

(Достоевский хлопает в ладоши. Черти подбегают.)

Достоевский. Отведите господина Солженицына в кипящий котёл. Пусть поразмышляет о вечном, пока варится.

Солженицын. Что?! Но я же…

Достоевский. И помните: русская тройка ещё явит себя миру!

(Черти уводят Солженицына к котлу. Он погружается в кипящую жидкость.)

Солженицын (из котла). Но ведь я прав!

Достоевский. Посмотрим. Посмотрим…

Сцена 2. Появление марксистов
(В зал входят Горький и Шолохов, в руках у них тома «Капитала» и учебники по политэкономии.)

Горький. Фёдор Михайлович, мы слышали, у вас тут Солженицын?

Достоевский. Да, варится понемногу.

Шолохов. Отлично! Мы из марксистского литературного кружка. Хотим продолжить его воспитание.

Горький. Александр Исаевич, вы, кажется, плохо знаете политэкономию?

Солженицын (из котла, возмущённо). Я писатель, а не экономист!

Шолохов. А надо знать! Без понимания базиса и надстройки вы не можете судить об истории.

Горький. И ещё — вы, кажется, недостаточно изучили русскую литературу?

Солженицын. Я всю жизнь её изучал!

Шолохов. Да? А назовите три произведения Тургенева, где есть описание крестьянского быта.

Солженицын (запинается). Э;э… «Записки охотника»…

Горький. Недостаточно! А теперь — назовите пять произведений Некрасова о крестьянской доле.

Солженицын. «Кому на Руси жить хорошо»…

Шолохов. И всё? Эх, Александр Исаевич…

Горький. Видите ли, без понимания классовой борьбы и роли пролетариата вы не можете понять русскую историю.

Солженицын. Но я же писал о ГУЛАГе!

Шолохов. О ГУЛАГе писали многие. А вот о созидательной роли социализма — нет.

Сцена 3. Стукачество и финальное испытание
Горький. А ещё нам черти доложили, что вы, Александр Исаевич, кое;кому стучали.

Солженицын (в панике). Кто? Кто сказал?!

Шолохов. Неважно кто. Важно, что факт налицо.

Черти (хором). Факт налицо! Факт налицо!

Горький. Так что, придётся вам пройти дополнительное испытание.

Шолохов. Сейчас вы будете читать вслух «Капитал» Маркса, а мы будем проверять ваше понимание диалектического материализма.

Солженицын (отчаянно). Но я не готов!

Достоевский (встаёт с трона). А никто и не говорил, что будет легко. Русская тройка мчится, а вы всё пытаетесь её остановить своими цифрами.

Горький. Начинайте, Александр Исаевич: «Товар есть прежде всего внешний предмет…»

Солженицын (вздыхая, читает из котла). «Товар есть прежде всего внешний предмет…»

Шолохов. Громче! И с пониманием!

Солженицын (громче). «Товар есть прежде всего внешний предмет, потребный для жизненных целей…»

Черти (подхватывают, хором). «…и потому находящийся в известном отношении к нуждам и потребностям человека!»

(Все смеются. Горький и Шолохов аплодируют. Достоевский улыбается.)

Достоевский. Видите, Александр Исаевич? Литература — она многогранна. И в аду, и на земле.

Солженицын (устало). Может, хватит?

Горький. Пока нет. Следующий абзац!

Шолохов. И постарайтесь понять глубинный смысл!

(Солженицын продолжает читать «Капитал» из кипящего котла. Черти подкидывают дров в огонь. Достоевский, Горький и Шолохов сидят в креслах, попивают адский чай и обсуждают величие русской литературы.)

Занавес.