8-я глава М. Булгаков

                С мая 1922 года  Булгаков начинает сотрудничать в берлинской газете «Накануне» и, в частности, в её «Литературном приложении».  В начале мая писатель Михаил Булгаков упоминается среди предполагаемых авторов «Накануне».   
                Из воспоминаний Виктора Ардова:
                <<Михаил Афанасьевич Булгаков дебютировал в Москве как журналист, писал великолепные фельетоны и рассказы. Писатель И[лья] А[рнольдович] Ильф, который работал с Михаилом Афанасьевичем в двадцатых годах в «Гудке» с восхищением отзывался о заметках, что давал  в железнодорожную газету Булгаков. А Ильфа удивить было трудно. И понравиться ему – ещё труднее: больно взыскателен был Илья Арнольдович. Но я помню, как Ильф со смехом пересказывал мне, через десять лет после напечатания, какие-то забавные сюжеты и выражения из произведений Булгакова, опубликованных в «Гудке».
                Впоследствии вышли маленькие книжечки с фельетонами и юмористическими рассказами М[ихаила] А[фанасьевича] Булгакова. У меня есть две из них и даже с авторскими надписями. Ещё при жизни Михаила Афанасьевичая приобрёл их у букиниста. Когда я попросил автора подписать мне их, помню – Булгаков был крайне удивлён, что  я добыл его рассказы. На одной из книжек он  написал: «Вы не человек, Виктор Ефимович, Вы какой-то библиофил.»; а другую брошюру он пометил очень забавно: «Этот труд я подписывать не намерен. М. Булгаков». Правда, на третьей своей книге – «Дьяволиада» (повести и рассказы) – Михаил Афанасьевич сделал такую тёплую и лестную для меня надпись, что я не решаюсь её воспризводить…>>.

                Из дневника М. Булгакова за 1923 г.
                9-го сентября, воскресенье.
                <<Сегодня опять я ездил к Толстому на дачу и читал ему свой рассказ («Псалом»). (Алексей Николаевич Толстой, выдающийся русский советский писатель, в начале  1920-х г.г. вернулся из эмиграции на родину – В. К.). Он хвалил, берёт этот рассказ в Петербург и хочет пристроить его в журнал «Звезда» со своим предисловием). Но меня-то самого  рассказ не удовлетворяет.>>.
                Обычная для Булгакова требовательность к самому себе. Рассказ между тем великолепный! Вот он.

                Псалом.
     Первоначально кажется, что это крыса царапается в дверь. Но слышен очень вежливый человеческий голос.
    -- Можно зайти?
    -- Можно, пожалуйте.
    Поют дверные петли.
    -- Иди и садись на диван.
    (От двери.) – А как я по паркету пойду?
    -- А ты тихонечко иди и не катайся. Ну-с, что новенького?
--
    -- Нициво.
    -- Позвольте, а кто сегодня утром ревел в коридоре?
    (Тягостная пауза.) – Я ревел.
    -- Почему?
    -- Меня мама наслёпала.
    -- За что?
    (Напряжённейшая пауза). – Я Сурке ухо укусил.
    -- Однако.
    -- Мама говорит, Сурка – негодяй. Он дразнит меня, копейки поотнимал.

    -- Всё равно, таких декретов нет, чтоб из-за копеек уши людям кусать. Ты, выходит, глупый мальчик.
    (Обида.) – Я с тобой не возусь.
    -- И не надо.
    (Пауза.) – Папа приедет, я ему сказу. (Пауза.) Он тебя застрелит.
    -- Ах так. Ну, тогда я чай не буду делать. К чему?


Раз меня застрелят…
    -- Нет, ты цай делай.
    -- А ты выпьешь со мной?
(обычный промежуток)
    -- С конфетами? Да?
    -- Непременно.
    -- Я выпью.
    На корточках два человеческих тела – большое и маленькое. Музыкальным звоном кипит чайник, и конус жаркого света лежит на странице Джерома Джерома.
    -- Стихи-то ты, наверное, забыл?
    -- Нет, не забыл.
    -- Ну, читай.
    -- Ку… Куплю я себе туфли…
    -- К фраку.
    -- К фраку.
   -- К фраку, и буду петь по ноцам…
    -- Псалом.
    -- Псалом… И заведу… себе собаку…
    (обычный промежуток)
    -- Ни…
(обычный промежуток)

    -- Ни – ци – во – о…
    -- Как-нибудь проживём.
    -- Нибудь как. Пра – зи – вё –ём.
    -- Вот именно. Чай закипит, выпьем. Проживём.
    (Глубокий вздох.) – Пра –зи вё – ём.
    Звон. Джером. Пар. Конус.  Лоснится паркет.
    -- Ты одинокий.
    Джером падает на паркет. Страница угасает.
    (Пауза.) – Это кто же тебе говорил?
    (Безмятежная ясность.) – Мама.
    -- Когда?
    -- Тебе пуговицу когда присивала. Присивала. Присивает, присивает и говорит Натаске…
    -- Так-с. Погоди, погоди, не вертись, а то я тебя обварю… Ух!..
    -- Горяций, ух!
    -- Конфету какую хочешь, такую и бери.
(обычный промежуток)

    -- Вот я эту больсую хоцу.
    -- Подуй, подуй, и ногами не болтай.
    (Женский голос за сценой.) – Славка!
    Стучит дверь. Петли поют приятно.
    -- Опять он у вас. Славка, иди домой!
    -- Нет, нет, мы с ним чай пьём.
    -- Он же недавно пил.
    (Тихая откровенность.) – Я… не пил.
    -- Вера Ивановна. Идите чай пить.
    -- Спасибо, я недавно…
    -- Идите, идите, я вас не пущу…
   -- Руки мокрые… бельё я вешаю.
    (Непрошенный заступник.) – Не смей мою маму тянуть.
    -- Ну хорошо, не буду тянуть… Вера Ивановна, садитесь…
    -- Погодите, я бельё повешу, тогда приду.
    -- Великолепно. Я не буду тушить керосинку.
    -- А ты, Славка, выпьешь, иди к себе. Спать. Он вам мешает.
    -- Я не месаю. Я не салю.
    Петли поют неприятно. Конусы в разные стороны. Чайник безмолвен.
    -- Ты уже спать хочешь?
    -- Нет, я не хоцу. Ты мне сказку расскази.
    -- А у тебя уже глаза маленькие.
    -- Нет. Не маленькие. Расскази.
    -- Ну, иди сюда, ко мне. Голову клади. Так. Сказку? Какую же тебе сказку рассказать? А?
    -- Про мальчика, про того…
    -- Про мальчика? Это, брат, трудная сказка. Ну, для тебя так и быть…
        Ну-с, так вот, жил, стало быть, на свете мальчик. Да-с. Маленький, лет так приблизительно четырёх В Москве. С мамой. И звали этого мальчика Славкой.
     -- Как меня?
     --… Довольно красивый, но был он, к величайшему сожалению, драчун. И дрался он чем ни попало
(без промежутка)
кулаками, и ногами, и даже калошами. А однажды по лестнице девочку из 8-го номера, славная такая девочка, тихая, красавица, а он её по морде книжкой ударил.
    -- Она сама дерётся…
    -- Погоди. Это не о тебе речь идёт.
    -- Другой Славка?
    -- Совершенно другой. На чём бишь я остановился? Да… Ну, натурально, пороли этого Славку каждый день, потому что нельзя же, в самом деле, драки позволять.  А Славка всё-таки не унимался. И дошло дело до того, что в один прекрасный день Славка поссорился с Шуркой, тоже мальчик такой был, и, не долго думая, хвать его зубами за ухо, и пол-уха как не бывало. Гвалт тут поднялся. Шурка орёт, Славку порют, он тоже орёт… Кой-как приклеили Шуркино ухо синдетиконом. Славку, конечно, в угол поставили… И вдруг -- звонок. И является  совершенно неизвестный господин с огромной рыжей бородой и в синих очках  и спрашивает басом: «А позвольте узнать, кто здесь будет Славка?»  Славка отвечает: «Это я  Славка» «Ну, вот что, -- говорит, -- Славка, я – надзиратель за всеми драчунами, и придётся мне тебя, уважаемый Славка, удалить из Москвы. В Туркестан.» Видит Славка, дело плохо, и чистосердечно раскаялся. «Признаюсь, -- говорит, -- что дрался я и на лестнице  играл в копейки,  а маме бессовестно наврал, сказал, что не играл… Но больше этого не будет, потому что я начинаю новую жизнь.» -- «Ну, -- говорит надзиратель, -- это-- другое дело. Тогда тебе следует награда за чистосердечное твоё раскаяние.» И немедленно повёл Славку в наградной раздаточный склад. И видит Славка, что там видимо-невидимо разных вещей. Тут и воздушные шары, и автомобили, и аэропланы, и полосатые мячики, и велосипеды, и барабаны. И говорит надзиратель: «Выбирай, чего твоя душа хочет». А вот что Славка выбрал, я и забыл…
     (Сладкий, сонный бас.) – Велосипет!
    -- Да, да, вспомнил, -- велосипед. И сел немедленно Славка на велосипед и покатил прямо на Кузнецкий мост. Катит и в рожок трубит, а публика стоит на тротуаре, удивляется: «Ну и замечательный же человек этот Славка. И как он под автомобиль не попадёт?» А Славка сигналы даёт и кричит извозчикам: «Право держи!» Извозчики летят, машины летят, Славка нажаривает, и идут
 солдаты и марш играют, так что в ушах звенит…
    --Уже?..
    Петли поют. Коридор. Дверь.  Белые руки, обнажённые по локоть.
    -- Боже мой. Давайте я его раздену.
    -- Приходите же. Я жду.   
    -- Поздно.
    -- Нет, нет… И слышать не хочу…
    -- Ну, хорошо.
    Конусы света. Начинает звенеть. Выше фитили. Джером не нужен – лежит на полу. В слюдяном  окне керосинки маленький, радостный ад. Буду петь по ночам псалом. Как-нибудь проживём. Да, я одинокий. Псалом печален. Я не умею жить. Мучительнее всего в жизни – пуговицы. Они отваливаются, как будто отгнивают. Отлетела на жилете вчера одна. Сегодня одна на пиджаке и одна на брюках сзади. Я не умею жить с пуговицами, но я всё вижу и всё понимаю. Он не приедет. Он меня не застрелит. Она тогда говорила в коридоре Наташке: «Скоро вернётся муж, и мы уедем в Петербург.» Ничего он не вернётся. Он не вернётся, поверьте мне. Семь (без промежутка)
месяцев его нет, и три раза я видел случайно, как она плачет. Слёзы, знаете ли, не скроешь. Но только он очень много потерял от того, что бросил эти белые, тёплые руки. Это его дело, но я не понимаю, как же он мог  Славку забыть…
    Как радостно спели петли…
    Конусов нет. В слюдяном окошке чёрная мгла. Давно замолк чайник.
    Свет лампы тысячью маленьких звуков глядит сквозь реденький сатинет.
    -- Пальцы у вас замечательные. Вам бы пианисткой быть…
    -- Вот поеду в Петербург, опять буду играть…
    -- Вы не поедете в Петербург. У Славки на шее такие же завитки, как и у вас. А у меня тоска, знаете ли. Скучно так, чрезвычайно как-то. Жить невозможно. Кругом пуговицы, пуговицы, пуго…               
    -- Не целуйте меня… Не целуйте… Мне нужно уходить. Поздно…
    -- Вы не уйдёте. Вы там начнёте плакать. У вас есть эта привычка.
    -- Неправда. Я не плачу. Кто вам сказал?
(обычный промежуток)
    -- Я сам знаю. Я сам вижу.  Вы будете плакать, а у меня тоска… тоска…
    -- Что я делаю… что вы делаете…
        Конусов нет. Не светит лампа сквозь реденький сатинет. Мгла. Мгла.
       Пуговиц нет. Я куплю Славке велосипед. Не куплю себе туфли  к фраку, не буду петь по ночам псалом. Ничего, как-нибудь  проживём.

                Обратите внимания на то, какие в этом рассказе замечательные ремарки, хоть это рассказ, а не пьеса!  Будущий большой драматург виден!!
                Комментарии к рассказу «Псалом» -- В. И. Лосева.
                В дневнике писателя имеется несколько записей о рассказе «Псалом», которые мы приводим ниже: 
            19 октября 1923 г.: <<Поздно вечером заходил к дядькам (речь идёт о М. М. и Н. М.  Покровских. – В. Л.).  Они стали милее. Дядя Миша  читал на днях мой последний рассказ «Псалом» (я ему дал) и расспрашивал меня сегодня, что я хотел сказать и т.д. У них уже больше  внимания и понимания того, что я занимаюсь литературой.>> 6 ноября: <<Сегодня,  часов около пяти,  я был у Лежнева, и он сообщил мне две важные вещи: во-первых, о том что мой рассказ «Псалом» (в «Накануне») великолепен, как миниатюра («я б его напечатал»), и 2-ю, что «Накануне» всеми презираемо и ненавидимо. Это меня не страшит. Страшат меня  мои 32 года и брошенные на медицину годы, болезни и слабость. У меня за ухом дурацкая опухоль… уже два раза оперированная. Из Киева писали начать рентгенотерапию.  Теперь я боюсь злокачественного развития. Боюсь, что шалая, обидная, слепая болезнь  прервёт мою работу. Если не прервёт, я сделаю лучше, чем «Псалом»… Не может быть,  чтобы голос, тревожащий  сейчас меня, не был вещим. Не может быть.  Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем.>>.

                Представляют интерес воспоминания  Т. Н. Лаппа, касающиеся рассказа «Псалом»: «…Кого только в нашей квартире не было… жил начальник милиции с женой, довольно весёлой дамочкой… Муж её часто бывал в командировке: сынишка её забегал к нам…»
(обычный промежуток)
               
                I.
           Не куплю себе туфли… Булгаков использует слова из песни А. Н. Вертинского (1889 –-- 1957) «Это всё, что от Вас осталось» (1918).
Вот в субботу куплю собаку,
Буду петь по ночам псалом,
     Закажу себе туфли к фраку…
      Ничего. Как-нибудь… проживём.

                Из воспоминаний Эмилия Миндлина:
                <<Алексей Толстой жаловался, что Булгакова я шлю ему мало и редко. «Шлите побольше Булгакова!»
                Но я и так отправлял ему материалы Булгакова не реже одного раза в неделю. А бывало, и дважды. С 1922 года Алексей Николаевич Толстой редактировал еженедельные «Литературные приложения»  к берлинской русской газете «Накануне».
                Однако, когда я посылал (без промежутка)
Толстому фельетон или отрывок из какого-нибудь большого произведения Михаила Булгакова, материал этот не всегда доходил до редакции «Литературных приложений»: главная редакция  ежедневной газеты нередко «перехватывала» материалы Булгакова и помещала их в «Накануне».
                С «Накануне»  и началась слава Михаила Булгакова.
                Вот уж не помню, когда именно и как  он впервые появился  у нас в респектабельной московской редакции.  Но помню, что, ещё прежде чем из Берлина  пришла газета с его первым напечатанным в «Накануне» фельетоном, Булгаков очаровал всю редакцию  светской  изысканностью манер. Все мы, молодые, чья ранняя юность совпала с годами военного коммунизма и гражданской войны, были порядочно неотёсанны, грубоваты, либо нарочито бравировали навыками литературной богемы.
                В  Булгакове всё – даже недоступные нам гипсово – твёрдый , ослепительно свежий воротничок и тщательно повязанный галстук, не модный, но отлично сшитый костюм, выутюженные в складочку брюки,  особенно форма       (без промежутка)

обращения к собеседникам с подчёркиванием отмершего после революции окончания «с», вроде «извольте-с или «как вам угодно-с», целование ручек у дам и почти паркетная церемонность поклона, -- решительно всё  выделяло его из нашей среды. И уж конечно, его длиннополая меховая шуба, в которой он,  полный достоинства, поднимался в редакцию, неизменно  держа руки рукав в рукав!
                Заведующему финансами московской редакции С. Н. Калменсу невообразимо импонировали светские манеры Булгакова. И так как при этом  тридцатилетний  Михаил Афанасьевич сразу зарекомендовал себя блистательным журналистом, то скуповатый со всеми другими, прижимистый Калменс ни в чём ему не отказывал.
                Открылась первая  Всероссийская сельскохозяйственная выставка на территории бывшей свалки – там, где сейчас Центральный парк культуры и отдыха имени Горького.
                Все мы писали тогда о выставке в московских газетах. Но только Булгаков преподал нам «высший класс» журналистики.
                Редакция «Накануне»   (без промежутка)

заказала ему  обстоятельный очерк. Целую неделю  Михаил Афанасьевич с редкостной добросовестностью ездил на выставку  и проводил на ней по многу часов.
                Наконец изучение завершилось, и Булгаков принёс в редакцию заказанный материал. Это был  мастерски сделанный  искрящийся остроумием, с превосходной писательской наблюдательностью написанный очерк сельскохозяйственной выставки. Много внимания автор сосредоточил на павильонах --– узбекском, грузинском --– и на всевозможных сорблазнительных напитках и блюдах   в открытых на выставке чайхане, духане, шашлычной, винном погребке и закусочных  под флагами советских среднеазиатских и закавказских республик. Никто не сомневался в успехе булгаковского очерка в Берлине. И даже то, что особенно много места в этом очерке уделено аппетитному описанию восточных блюд и напитков, признано было очень уместным и своевременным. Ведь эмигрантская печать злорадно писала о голоде в наших национальных республиках!
                Очерк я отправил в      (без промежутка)
Берлин, и уже дня через три мы держали  в Москве   последний номер «Накануне»  с очерком Булгакова на самом видном месте.
                Наступил день выплаты гонорара. Великодушие Калменса не имело границ:  он сам предложил Булгакову возместить производственные расходы: трамвай, билеты. Может быть, что-нибудь ещё, Михаил Афанасьевич?
                Счёт на производственные расходы у Михаила Афанасьевича был уже заготовлен. Но что это был за счёт! Расходы по ознакомлению с национальными блюдами и напитками различных республик! Уж не помню, сколько там значилось обедов и ужинов, сколько лёгких и нелёгких закусок и дегустаций вин!  Всего ошеломительней было то, что весь этот гомерический счёт на шашлыки, шурпу, люля-кебаб, на фрукты и вина был на двоих.
                На Калменса страшно было смотреть. Он производил впечатление человека, которому остаётся мгновение до инфаркта. Белый как снег, скаредный наш Семён Николаевич Калменс, задыхаясь, спросил – почему же счёт за недельное пирование на двух лиц? Не съедал же
 (без промежутка)

Михаил Афанасьевич каждого блюда по две порции!
                Булгаков невозмутимо ответил:
                -- А извольте-с видеть, Семён Николаевич.  Во-первых, без дамы я в ресторан не хожу. Во-вторых, у меня в фельетоне отмечено, какие блюда даме пришлись по вкусу. Как вам угодно-с, а произведённые мною производственные расходы покорнейше прошу возместить.
                И возместил! Калменс от волнения  едва не свалился, даже стал как-то нечленораздельно похрипывать, посинел.  И всё-таки возместил. Булгакову не посмел отказать.
                Урок нам, молодым, был преподан. Но признаться , никто из нас не  отважился воспользоваться соблазном булгаковского урока.
                На Булгакова с этого дня мы смотрели восторженно.>>.

                А этот эпизод из воспоминаний Миндлина говорит о том, каким
хорошим человеком был Михаил Афанасьевич Булгаков.

       (обычный промежуток)
                <<Появилась моя статья в «Накануне», -- пишет Миндлин, -- Редакция напечатала её двумя подвалами – «Неосуществлённый Санкт – Петербург».
                Когда я утром пришёл  в редакцию, Булгаков уже сидел в глубине одной из редакционных кабин. При моём появлении поднялся  и с церемонным поклоном  поздравил меня  с «очень удачной», по его мнению, статьёй в «Накануне».
                Потом оказалось, что я не единственный, ради которого он специально приходил в редакцию, чтобы поздравить с удачей.
                Всякий раз, когда чья-нибудь статья или рассказ вызывали его одобрение, Булгаков считал своим долгом пораньше прийти в редакцию, усаживался на узкий диванчик в кабине и терпеливо дожидался появления автора, чтобы  принести ему поздравления.
                Делал он это приблизительно в таких выражениях:
                -- Счёл своим    (без промежутка)



приятнейшим долгом поздравить вас с исключительно удачной статьёй, которую имел удовольствие прочитать-с. <…> 
                В «Литературных приложениях» и «Накануне» Булгаков опубликовал  отрывки из «Записок на манжетах». Был напечатан и «Багровый остров» -- роман тов. Жюля Верна, переведённый с французского на эзоповский язык Мих. Булгаковым (имеется в виду булгаковский фельетон – В. К.), и многое другое. «Багровый остров» впоследствии  он переделал в пьесу для Камерного театра >> (о ней я ещё буду рассказывать).