Ночевочка, кхе - кхе

               
               (из жизни Наблюдателя)

           «Зима, крестьянин торжествуя…на лыжах обновляет путь!» Перефразировал он поэта, пробираясь по зимнему лесу к своему «домику». Который чаще называл «балаганом», или «местом для общения с духами леса». В реальности это был, обтянутый плотной, непромокаемой тканью, каркас 2 х 3 метра площадью и 2м в высоту. Когда – то давно он с друзьями мечтал построить в лесу настоящую избушку из бревен, с печкой, с лежанкой, чтобы приезжать туда зимой отдохнуть от городской суеты, пообщаться с природой, ну и расслабиться вечерком у весело потрескивающей «буржуйки» за неторопливой беседой под «рюмку чая». Но, не судьба. Сначала как – то незаметно исчезли друзья. Кто – куда. Из страны, из жизни…а, некоторые просто – из его жизни. Вроде и жив человек, на улице остановишься, поздороваешься с ним, поболтаешь о том – сем, а дружбы уже нет. Не притягивает ничем, нет желания еще встретиться, быть рядом, что – то затеять вместе. «Вместе…» - повторил он, проталкиваясь на широких «охотничьих» лыжах между двух заснеженных елок. Да, «вместе» не получилось, пришлось – самому и одному. Громоздить километрах в шести - семи от трассы этот неказистый, но вполне пригодный для непродолжительного проживания, «балаган». Он, даже несколько раз приводил сюда людей с «мероприятий личностного роста», которые изъявили желание больше узнать о технике и методах «единения и слияния с природой». Приходили, обычно – осенью, когда еще тепло и светло и лес манит своей красотой и шляпками грибов, выглядывающими из – под падающей листвы. Грибами все и заканчивалось. Посидят, послушают, попьют душистого чайку с листьями брусники и прочих лесных полезностей и – по домам. Ну, да – зима здесь суровая и долгая, а весной –  посадки, сады, огороды, а летом – отпуска, поездки – перелеты, а потом – закрутки, огурчики - помидорчики…»О, вот уже и добрался! Как быстро за болтовней ума пролетел весь путь и не заметил.» Он снял лыжи, постучал ими о землю, стряхивая снег и прислонил к стенке «домика». Дверь, если можно так выразиться, была на двух вертикальных молниях по краям торцевой стенки, снизу – липучка, чтобы не задувало «с улицы». «Ну, здравствуй – Место! Вот и я, приветствую!»
            Уже давно стемнело, январь, все – таки, когда он растопив печурку, прогрел балаган и завершил свой спартанский ужин: яичница с ветчиной. Протер кусочком  хлеба сковородку  –  «самая вкуснотень». Налил из зашумевшего походного чайника кипяток в кружку: « Эх, хорошо! Все, как положено – скромно и со вкусом, сухари где? Аха, вот же в мешочке, размочим – откусим, а – а, душевно!» Вышел из домика «облегчиться» - темный лес, засыпанный снегом и скованный морозцем, - 28С, если верить, прибитому к косяку, градуснику, молчал, готовясь ко сну. «Да, не май месяц. Боец, не задерживайся, сделал дело – отдыхай смело…в тепле.»
            Поработав с «созерцанием своего внутреннего «Я», он глянул на часы: «Полночь, пора на боковую. Намеченное сделал, подкинуть дровишек в печку, прикрыть поддувало, чтобы «шаяло» не спешно и долго и баю – бай. «Солдат спит, служба идет!» Вот, так – жар из открытой железной дверцы коснулся лица: «Ишь, раскочегарил, сколько тут показывает?» Второй градусник (все принес лично из дома, магазин «Хозтовары» план по градусникам выполнил), чуть выше изголовья лежанки, показал + 16. «Нормально - курорт, утром прохладнее будет, не страшно, дрова напилены, лежат рядом. К ночевке в зимнем январском лесу готов! Отбой!»
            Он проснулся от холода. Было не просто – прохладно, а очень холодно, он даже растерялся слегка – «Это, чё за хрень, я не понял!» Печка не горела, совсем и абсолютно. «А, ну, тогда понятно, но почему совсем прогорела, должна же «шаять» - тлеть потихоньку. Блин, поддувало – то открыто на полную, забыл, растяпа! Время – то сколько? Часы показывали 4 – 20. А, градусник  – 18. «Минус 18, твою… дивизию и почему я не удивлен?» Он, чертыхаясь, уже начиная замерзать и понимая, что медлить нельзя, соскочил с лежанки и открыл печку – холод и темнота, даже угольки не тлели. «Вот же, ужаснах какой! А, пальчики – то, того, уже не хотят спички держать.» Но, он был «бывалый лесо – бродильщик и опытный лесо – ночевщик», всякое случалось, не впервой. Крохотный огонек осветил внутренности холодной печурки, разгораясь, становясь ярче и жарче. Он быстро отогрел пальцы, подкинул сначала тонкие ветки, в изобилии валявшиеся на полу, потом добавил полешко потолще, потом – еще. Загудело, забилось пламя, красный столбик на градуснике встрепенулся и пополз вверх. «Вот, так – то, господа присяжные – заседатели. А, то – удумали, минус 18, не согласен, не по уставу.» Закутавшись в одеяло, достал термос: «Выручай, горячий чай! С наслаждением отхлебнул – живем, народ!»
            Он расслабленно сидел на лежанке, подобрав под себя ноги и не спеша отхлебывал из пластикового стаканчика, радуясь, что все обошлось и думая о том, что уснуть снова не получится. «И время – то самое дурацкое, не ночь, не утро, еще и пяти часов нет. Летом бы уже на рыбалку собрался, на ранний клев, а в январе – куда? Грибы - «январята» по сугробам искать? Шутка. Мда.» И тут…нет, не так: и там! Там. За тонкой стенкой из ткани, снаружи, кто – то негромко кашлянул, потом – снова: «Кхе – кхе, кхе – кхе». Он чуть не подавился горячим чаем. Кашель повторился, смещаясь от него к двери балагана: «Кхе – кхе – кхе», негромко так, спокойно, как кашляет человек, уже привыкший к своему кашлю. Курильщик, или простуженный, с осипшим горлом. Он замер, ожидая, что неизвестный как – то обозначит себя, заговорит, попросит расстегнуть дверь. Попутно, пододвинув рюкзак и нащупав рукоятку «тозика», трех – зарядного «обреза» 20-го калибра: «Спокойно, боец – не дергаемся, ждем прояснения ситуации, спешка тут не нужна.» Но, все было тихо. Кашель смолк, шагов за стенкой домика было не слышно. «Стоит, ждет? Притаился? И, кто же может «притаиться» в пять утра, в январе, за 2 часа ходьбы по сугробам от трассы? Кто?» Наконец, ему надела неопределенность и он решил разрешить ситуацию:»Эй, там, снаружи, ты – кто? Заходи, чего стоишь, открыть, что ли?» Уже достав «тозик» и сняв его с предохранителя. «В стволе - картечь, стенка будет в решето, потом клеить и клеить… Аха, тебе сейчас только о стенке и думать, там кто – снаружи, соображаешь? Вообще, в башку не лезет, кто там может быть? Или, что?» От этого «что» ему стало не очень хорошо и как – то стало доходить, что «тозик» может и не помочь. Не годится он против «что». Но, снаружи было тихо, никто ему не ответил, не попросил открыть дверь и не попытался открыть ее сам. Да и кашля не было. Тишина, только потрескивание дров в печурке и его собственное учащенное сердцебиение, отдававшееся в голове «молоточками». Он еще раз громко и внятно спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал и казался уверенным и спокойным: «Что встал, заходи, чаёк есть, угощу!»  Нет, все было тихо. Потом, как ему показалось, послышались удаляющиеся шаги и снова это покашливание: «Кхе – кхе». И – все замерло. Он просидел с «тозиком» в руках, пока не рассвело. Подбрасывая дрова, иногда приглашая «зайти на чай» кашляющего незнакомца. В ранней, серой рассветной полумгле, уже в десятом часу утра, он оделся и держа обрез наготове, выбрался наружу. Никого. Обошел балаган – никаких следов, ничего. «Может, зверь какой был? Так, все равно – следы бы остались, какашки там всякие, а тут – ничего! И, что это было? А, бывалый ты наш! Так, на сегодня впечатлений достаточно, собирай манатки и домой. Надо с более «бывалыми» пообщаться, может, подскажут чего?»
             Знакомый охотник – промысловик, выслушав его, снисходительно усмехнулся: «Холодно было, за тридцатник, говоришь?» - «Ну, да, передали, что ночью до –36ти.» - «Вот и ответ. Кора на деревьях от мороза потрескивает, звуки разные издает. Если в тишине сидеть, то можно и кашель услышать и шаги. Ночью – то, одному. Лес шутить любит, привыкай.»

пс. на фото - реальное изображение "домика", созданного автором собственноручно.