Из Черного ягеля

ГЛАВА. “Скала солипсизма”

«Ухватил, поймал и ущипнул себя осознанно. Да, прямо сейчас. Сегодня с утра.  Неожиданным таким ракурсом. «Вот ты чего-то встал и пошел…» —Панкрат заметил, как подпрыгивает крышка у чайника над костром, значит, пора снимать, заваривать чай. — И вот тебе новый день. Еще один день на Земле».
«А кто ты, и что ты? Откуда? Куда? И всё-то что-то ты думаешь, и всё-то что-то тебе надо. Существо? Странное, однако существо. А уж, сколько ты мнишь о себе, неисчислимо! Этим тяжким пороком осознанного существования вряд ли отягощены улитки или простые воробьи: чирик-чирик и отлетался! В общем, отвечай по существу. Так кто ты? И зачем? И чего ты делаешь здесь, то бишь на белом свете?»

Панкрат сидел в палатке, разбирал свой планшет, такой же как у летчиков, с картами, записями. Услышал по хрусту и шороху веток, как кто-то приблизился к палатке, явно быстрым шагом. Полог откинулся. К нему заглядывал озабоченный Василий.
– Пошли! Причем срочно. С этим нужно что-то делать… – Василий нетерпеливо и не опуская полог стал ожидать, когда же Панкрат поднимется и выйдет наружу.
Смотри! – Василий показал в сторону сопок, среди них особо выделялась довольно высокая и даже приличная, запакованная снегом скала. И там ему показалось сначала какое-то расплывчатое темное пятно, а потом он увидел, как будто бы человек, и что-то он там копошится…  Панкрат прищурился — и разглядел: кто-то карабкался по снегу… а потом будто бы намеренно бросился вниз.
— Не может быть… — пробормотал Панкрат.
— Арнольд, — мрачно подтвердил Василий. — Опять. Идём, пока не убился.
Василий схватил уже Панкрата за рукав и спешно повел его к этой самой скале. А снегу на этот раз намело как-то особенно и не везде он оказался рыхлым. В местах, где ветер утюжил поля, там он лежал плотным настом, но тот же ветер накрыл и присыпал бугры и даже приличные ямы, мерзлотные дыры и овражки, так что хрустеть и скрипеть по снегу пешему трудно, а на мотосанях даже опасно.
Но вот друзья добрались до сопок и подошли к скале и взбирались к ней тяжело, проваливаясь в мягкую крошку обледеневшего снега. Ветер бил и толкал в бока и спины, будто хотел сбросить и зарыть их раньше времени.
У самой скалы Арнольд после очередного прыжка снова поднялся на четвереньки — и встал. Лицо его было красным, глаза блестели каким-то горьким восторгом, пальцы уже не слушались холода. Он оглянулся и ухмыльнулся так, будто застигли его не за чем-то таким, в чём есть тайна и игра.
— Погоди, Арнольд? — Панкрат подошёл ближе, чуть запыхавшись. — Ты можешь объяснить популярно, что ты делаешь?
— Не мешай! — Ответил язвительно утомленный единоборствами с природой и всё еще не сломленный философ. - Ты понимаешь? – Он наконец-то встал с четверенек и пошел бы вновь взбираться на скалу, но задержался рядом с Панкратом, посмотрел тому в глаза. — Ты идешь к человеку, тебе что-то нужно. — Он сделал многозначительную паузу, после чего продолжил, — А человек этот к тебе не идёт. Он занят. Он всегда занят. Собой. Своими задачами. А у тебя задачи - идти к другим, к людям, птицам, камням и всё время что-то у них спрашивать. — Арнольд прервал проповедь, окинул с ног до головы стоящего рядом с Панкратом Василия и хитро подмигнул тому, а потом снова повернулся лицом к Панкрату. — Ты ведь не можешь так, чтобы не приставать к другим. Ты не можешь запросто вот так взять и молча присоединиться ко мне... И делать то же самое, что делаю я...
- Ты спрашиваешь или утверждаешь? - переспросил Панкрат, приняв смысловую игру самодельного мудреца.
- Утверждаю, - заявил Арнольд и улыбнулся. - Утверждаю, потому что знаю: ты по-другому не можешь.
- Да ну?! - воскликнул Панкрат.
- Утверждаю. Но при этом и спрашиваю. Этим самым я даю тебе шанс изменить мир. -  Арнольд многозначительно огляделся вокруг, и опять пристально посмотрел на спутника Панкрата Василия. - Свой внутренний мир ты можешь изменить. Я это имею в виду, потому что другого мира не существует. Всё - в твоих мозгах. Вынь мозги - и вселенная исчезла! Не стало вопросов, нужды, ощущений и желаний. И если что-то еще где-то существует, живет, дышит и мыслит, то какое тебе до этого дело?! Тебя же нет, твоё сознание отсутствует, ничего не фиксирует, ни на что не реагирует…
Василий, думая чем-то помочь в этой ситуации дружбану, вмешался в разговор, он на ухо пояснил Панкрату, что Арнольд каждый раз взбираясь на скалу и кидая себя с неё вниз, пытается убиться. И делает это он уже второй или третий раз, как только появился на Куполе:
- И се, на нем сбываются древние пророчества, что наступит такое время, когда смерти искать будут люди, и живые тогда позавидуют мертвым.
- Ну ты чистый буддист! - воскликнул Панкрат, игнорируя комментарий Василия. — Это, конечно, всё интересно, но уводит куда-то от реальности.
- Я - тут. - Ответил как всегда мутно и многозначительно Арнольд.
- А я? - Панкрат решил продолжить спор. - Думаешь, что я лишь твоя иллюзия?
- Ты немножко не понял. Я - тут. Это ответ на твой вопрос, что я делаю.
- Я есмь что ли?
Арнольд вдруг не нашел, что ответить, но сделал кислую мину мыслителя, покачал так и эдак головой:
- Почти то же самое, но немножко не так. По форме - оно похоже, а по содержанию несколько иначе. - Было видно, философ чего-то хитрит и так, чтобы это стало заметно его собеседникам.
- Не томи уж, выкладывай как оно есть! - Предложил Панкрат дружелюбно.
- Я - тут, а ты - в другом месте. Я здесь и сейчас осуществляю своё бытие. Понимаешь? Я решаю главный вопрос этого бытия. А ты, как всегда, где-то в эмпириях, как любознательный путешественник, как турист - всё глазеешь да выспрашиваешь. А когда же займёшься собой? И встанешь, как я, тут?
- Ну, брат, ты в этом месте меня, конечно, срезал! Конкретно! -   отозвался Панкрат. - Ты собрал воедино весь мир в себе самом и сам стал скалой над бездной... Для тебя потеряло значение время, не стало нужды в каком-либо действии. И человека прежнего нет. Осталось лишь место событий, как само по себе событие и уже процесс. Ты весь "тут"! И тебя нигде больше нет. Но и тут ты - не ты!
- Ты спрашиваешь или утверждаешь? - Арнольд на патетические слова Панкрата расплылся в широкой улыбке.
- Поди, голодаешь? - Панкрат скинул вещевой мешок и порылся в нем. Нащупав приличный кусок солонины, он молча, широким жестом передал снедь Арнольду.
- Конечно, на таких, как нынче харчах не разжиреешь, - сокрушился Арнольд. -  Женщина одна с шахты приносит иногда поесть, значит, делится своей пайкой с императорского стола... А так-то и вправду, нынче с едой всем философам стало туго.
- А почему бы тебе не умереть с голоду? - Опять вмешался любопытный и всё время сомневающийся Василий. – И потом, может быть, оно как-то мягче у тебя выйдет, чем сломать себе шею, грохнувшись однажды со скалы? Ведь ты же прыгаешь в надежде умереть, так?
- Нет, Вась, этот нюанс ты не совсем понимаешь, - возразил Панкрат, - У Арнольда всякий раз восхождение и падение. А голодное выжидание как-то само по себе недостаточно для деятельного борения духа и тела. Нет, не умереть он так старается, а взлететь. Однажды взлететь. И вот увидишь, он полетит!
- А ты прав! Между прочим, - отозвался Арнольд на слова Панкрата. - Я повторяю то же самое, что делали все люди до катастрофы. Они каждый божий день снова и снова взбирались на холмы информационной озабоченности, насыщались чепухой, враньём из печати и плюхались каждый раз в ту же самую яму политического и общечеловеческого зловонья, так ничего и не поняв, ни в чем не разобравшись.
– Погоди, ты не на кафедре, – Панкрат все еще не воспринимал патетику Арнольда всерьез. А тот продолжал, как будто не слышал:
– И если кто-то не падал сам, то к нему подходили и подталкивали - чтобы свалился и как можно больнее. И вспомните, ведь все эти ситуации последних лет с бойней между русскими и украинцами, европейским бардаком и сирийским кордебалетом - они из среднего человека сделали отбивную. Из любого человека! Который всё еще пытался в чем-то разобраться и понять, что же происходит вокруг и уже по этому случаю каждый раз становился всё нелепее и глупее. Потому что понимания не открывалось, а недоумение росло и росло. А вот чтобы прекратить насыщаться новостями – этого почти никто так и не смог. Даже те, кто пытались найти убежище в запое и разгульное жизни - и там их настигали всякие споры с собутыльниками и в первую очередь на темы политики и круговерти новостей.
- Ага, и например, до последнего выясняли, кто за царя или против него? — Это опять вставил в разговор Василий. – А вообще, Панкрат, по-моему, у Арнольда то же самое, что и у того, помнишь, хромого.. А вот, вспомнил же, они, попутчики его, бродяги, Плинтусом называли…
- Ну-ну, и нам теперь осталась последняя задача: выяснить в конце концов, а нет ли среди нас и тут, в пустыне мира сего, затесавшегося масона?
- После конца света неизбежно начало нового, - заметил Арнольд на не слишком смешную шутку Панкрата.
- И этот новый обречен повторить весь путь прежнего мира. И все прежние цивилизации, наверное, на этом и обламывались! – огрызнулся Панкрат.
В общем, солипсис такой у них случился. Идеальный материализм в субъективном выражении.

В это время на складах ОПТОВОЙ БАЗЫ

Накануне в ангаре был бал, были танцы…
– Привет чмыри! И чмирихи. Шмакодявки гнойные! – в помещение ворвался Шипун и сходу стал бить руками и стучать ногами по кроватям.  Вставайте, козлята! И козлихи. Я счас вас всех чмырить буду! – Это конечно, для собравшихся в помещении было шоком. И они сначала ничего не поняли, лица Шипуна никто не увидел, чтобы прочесть его настроение. Он нашел где-то маску, обыкновенную, для рождественской елки, маску с волчьей образиной. Публика расслабленная после сна, еще не определилась, как реагировать на этот концерт.
– Ну, овцы, где тут у вас ваше гребанное опчество? Мать вашу за ногу! И кто тут у вас человечество?
Люди опешили и пока что ничего кроме растерянности из себя не выделили. А этот клоун продолжал – с матерками, нагло и бесцеремонно он схватил за волосы и буквально скинул с кровати одну из женщин.
– Иди сюда, козочка! Счас ты мне, сучка все расскажешь… Нет, лизать будешь. Нах мне лизать, сосать будешь… – И это он выдавал при всех и никто не мог поверить, что это всерьез Шипун так разошелся. Один из щуплых мужиков с дальней койки не выдержал.
– Эй ты, орел! Щипанный! Ты чего это наезжаешь? Рехнулся что ли?
Шипун услышал его и тут же бросил женщину, в два прыжка оказался у щуплого.
– Аха! Значит, это ты и есть тот, кто человечество?  Шкура ты дохлая!
Мужчина не ожидал такой прыти и столь бурного сквернословия.
– Вы… Ты где так научился вести себя в обществе? – Похоже, здесь сейчас могла уже развернуться полемика. Насчет правил, этикета и манер. Но Шипун это пресек в один момент. Без комментариев. Он со всего маху ударил в лицо этого щуплого. А щуплый не упал, а конкретно слетел обратно на свою кровать и еще перевернулся и упал, похоже, бесчувственным, уже по другую ее сторону.
Люди гадали, так что же это такое с Шипуном, и зачем это он все вытворяет? Отгадка была простая. Он и сам не сильно скрывал ее.
– Я вам, мразь подноготная, воспитателем буду! Как в отряде зековском. И вы, сучье отродье, будете теперь ходить у меня строем. И сосать будете. И лизать! – Это он так сразу и без обиняков объявил народу свою программу. – И погляжу, какое вы тут вшивое быдло. Человечество! – Шипун заржал. Но не долго. Он тут же кинулся обратно к женщине, успевшей подняться с полу и уже вернувшейся на кровать и поправлявшей подушку. Он толкнул ее и запрыгнул на нее. И прямо при всех стал рвать ей на груди свитер, рубашку, сдирать с нее юбку, рейтузы и прочее лохмотье, надетое для утепления и беспокойного сна в плохо отапливаемом и в самом деле, холодном ангаре.

Шипун навис над женщиной, его дыхание — хриплое, горячее, перемешанное с перегаром и чем-то ещё, звериным.
Люди на кроватях словно склеились — ни один не сделал движения. Тишина была вязкая, как сырая глина. В ней тонул человеческий голос, человеческое достоинство, сама мысль о сопротивлении. И только Шипун — огромный, перекошенный, возбуждённый — заполнял всё пространство этого ангара, превращая людей в мебель, в пустые коробки, в шелуху психологии. Он наклонился к женщине так близко, что её лоб коснулся волчьей маски.
— Не надо… — выдохнула она.
Но это «не надо» звучало так же, как шорох бумаги под ногами: никто не услышал.
Шипун рывком разорвал ей ворот. Ткань треснула. Кто-то всхлипнул на соседней койке.
Кто-то отвёл глаза. Кто-то — наоборот — смотрел, цепенея от ужаса, и ненавидел себя за то, что смотрит.
Шипун повернулся к «зрителям»:
— А вы что? — он стукнул ладонью по металлической стойке кровати так, что она зазвенела. — Я спросил: вы что?
Он подался вперёд, растопырив руки.
— Вы же люди, да? Ха! Люди… Да щас! Мразь. Сло-ба-ки. Барахло двухножное.
Он опять навалился на женщину.
И вот тогда произошло то, чего он не ожидал. Сдвинулась тишина. Как если бы воздух в ангаре чуть-чуть встрепенулся и изменил направление. И ни один человек не поднялся. Это был и не бунт, и не вспышка негодования. Как будто кто-то невидимый сделал едва заметный жест, который в другое время ничего не значил бы. Но сейчас он всё переменил.
Мальчишка лет шестнадцати, худой, нескладный, тот, что спал в углу под одеялом из разодранной куртки, поднялся на ноги. Он не приближался. Не говорил. Он просто стоял. И смотрел на Шипуна.
Шипун заметил. Приподнялся. Взревел:
— Ты чё, щенок?!
Мальчишка молчал. Дыхание ангара остановилось. Волк на маске Шипуна будто вытаращил глазищи. Несколько мгновений тянулось молчание. И тут — вторая точка. Женщина, которую Шипун держал, перестала выгибаться и закрывать лицо руками. Она тоже подняла глаза. Не то, что со смирением. Не со слезами. С усталой, смертельной трезвостью. Она сказала тихо, почти беззвучно:
— Хватит.
Шипун будто не сразу понял. Он подался ближе:
— Ты мне это сказала?
Она смотрела прямо.
— Да.
И вот в этом был тот невидимый предел, о который Шипун запнулся… Спокойный и твердый отказ — он испугал бесчинствующего. «Хватит» — как если бы вся скопившаяся в людях боль и терпение – они впервые сказали это одним и достаточно ясным голосом.
Шипун замер. Его руки будто утратили силу. Он посмотрел налево — мальчишка стоял. Направо — женщина смотрела. Сзади — шевельнулся ещё кто-то. Никто его бить не собирался. Но это был конец его комедии и власти. Он вдруг почувствовал себя одним против сотни. Даже если сотня сидела и молчала. Даже если они едва могли двигаться. Он свалился с койки, встал, отступил. Неохотно. Но отступил. Пнул ногой металлический ящик. Плюнул в сторону.
И ушёл так же внезапно, как вошёл, хлопнув дверью ангара так, что со стен осыпалась штукатурка. Оставив после себя запах пота, водки, злобы… И, странным образом, образовавшуюся пустоту, в которой впервые за много дней стало возможно вдохнуть.
Женщина медленно поднялась. Люди молчали, но молчание было другим. На этот раз не животным — человеческим.