Ниновка далёкая и близкая. Глава 93

К 1935 году жизнь в Ниновке наконец-то стала оправляться от ран голодного лихолетья. Раны затягивались, земля снова давала хлеб, и по селу то и дело разносился лозунг, гремевший из репродукторов: «Жить стало лучше, жить стало веселее!».

Дети Тихона и Паши вытянулись, стали взрослеть. Ванюше шёл шестнадцатый год — он стал высоким, плечистым пареньком, в котором всё ярче проглядывала спокойная лукичёвская сила. Полине исполнилось пятнадцать, она стала главной маминой помощницей. Шустрый Гришка в свои двенадцать уже вовсю гонял в ночное коней. А сестрички одиннадцатилетняя Валя и восьмилетняя Лидочка уже не просто бегали в  школу, но и умели прясть и вышивать, бережно перенимая мастерство у тётки Ульяны из Песчанки.

Главным событием того лета для всей Ниновки стал приезд первого трактора из Новооскольской МТС. Это было настоящее железное чудо — гусеничный «СТЗ». Когда он, истошно тарахтя и пуская клубы сизого дыма, въехал на центральную улицу, за ним бежала вся ниновская детвора. Старики крестились, бабы испуганно прижимали к себе подолы, а ребятня визжала от восторга.

Ванюша Лукичёв буквально потерял покой. Он бросал все домашние дела и бежал на край поля, где трактор, заменяя десятки лошадиных сил, пластал тяжёлый ниновский чернозём. Паренёк мог часами сидеть на меже, вдыхая незнакомый, едкий и манящий запах горючего и отработанного масла.

— Вот бы мне так, батя! — с горящими глазами рассказывал он Тихону вечером. — Мария Ивановна в школе рассказывала, что скоро всех на курсы трактористов отправлять станут. Я б пошёл! Я б эту машину до последнего винтика изучил!

Тихон молча курил цигарку на крыльце, глядя на восторженного сына. Он, привыкший всю жизнь верить только живой лошадиной силе и собственным мозолям, тяжело вздыхал. Но сына не бранил — понимал, что время неудержимо мчится вперёд и детям его придётся жить в совсем другом, железном мире.

Осенью 1935 года, после того как хлеб был засыпан в колхозные закрома, в Ниновке объявили Праздник урожая. Ворон распорядился выкатить на пятачок возле амбара бочки с квасом, а из Оскола привезли духовой оркестр.

Для Паши этот день стал особенным. Накануне она снова бегала в Песчанку к сестре Ульяне. Зрение у мастерицы совсем падало, но руки помнили своё дело безупречно.

Ульяна из того самого припрятанного куска ситца выкроила и сшила двум младшим девочкам по нарядному платью с белыми воротничками.

Когда Лида и Валя вышли на улицу, бабы у колодца даже рты приоткрыли. Лидочка, которой уже шёл двенадцатый год, шла смущённая, то и дело поправляя подол. Её карие глаза сияли от гордости и радости.

На пятачке гремела музыка, молодёжь кружилась в вальсе, а в стороне на брёвнах чинно сидели старики, наблюдая за весельем. Тихон и Паша стояли чуть поодаль. Паша прижимала к себе младших, любуясь нарядными дочками . На миг показалось, что всё страшное позади — и голод, и холод, и те чёрные ящики на кладбище.

Но идиллия была хрупкой. Прямо сквозь праздничную толпу, не разбирая дороги, шёл Васька-Шепень. На нём был новый картуз, а за поясом топорщилась папка с документами. Он не пел и не улыбался. Поравнявшись с Тихоном, он остановился и зло прищурился:

— Веселитесь, Лукичёвы? Пляшете? Ну-ну. В Осколе нынче не до плясок. Слыхали небось? Вчерась трёх инженеров на железной дороге взяли — вредители! А сегодня Ворон разнарядку из района привёз. Ищут пособников. Так что вы, «крепкие хозяева», шибко-то каблуками не стучите. Ох, не стучите...

Шепень сплюнул и зашагал к сельсовету. Музыка продолжала играть, но для Паши праздник в ту же секунду кончился. Она посмотрела на Тихона и увидела, как на его скулах снова заходили тяжёлые желваки. До страшного 1937 года оставалось совсем немного, и его холодное дыхание уже коснулось разгорячённого праздником села.

А потом наступила осень 1937 года. Тишина в селе стала совсем другой. Не той мирной, вечерней тишиной у реки, а гнетущей, затаившейся.

Люди перестали громко разговаривать на улицах и подолгу задерживаться у колодца. Каждый боялся лишнего слова, ведь за неосторожный вздох теперь можно было поплатиться головой.

Доносы писались ночами. Васька-Шепень окончательно вошёл в силу. Он теперь не просто с бумажкой ходил — он вершил судьбы.

Однажды глубокой ночью в окно хаты Лукичёвых тихо постучали.
Тихон мгновенно сел на лавке, Паша прижала руку к груди. На пороге стоял запыхавшийся председатель Степан Ворон. Лицо его было бледным, в руках он мял фуражку.

— Слушай меня, Тихон, — заговорил он быстрым, сдавленным шепотом. — Из района разнарядка пришла. На пять человек из села. Списки составляли... Шепень твою фамилию первой вывел. Сказал: «скрытый кулак», «связь с беглыми казаками».

Паша беззвучно охнула, закрыв рот рукой.

— Я вычеркнул тебя, Тихон, — Ворон тяжело перевёл дух. — Сказал, что ты лучший работник, что без тебя колхозный план не вытянем. Но Шепень этого так не оставит, побежит в районное НКВД жаловаться. Уводи детей, Тихон. Прячь! Хоть на время. На пару недель, пока эта волна не схлынет.

Ворон повернулся и так же бесшумно растворился в темноте.

Тихон не стал медлить. Той же ночью они собрали детей Ванюшу, Полю, Гришу и плачущих со сна Валю и Лидочку и вывели через задние огороды.

У самых плетней, где начинался спуск к Осколу, из густого тумана вынырнула молчаливая фигура. Паша испуганно прижала к себе маленькую Лиду, но Тихон лишь предостерегающе поднял руку.

— Свои, Паша... Свои, — тихо выдохнул Тихон.

Из тумана выступил рослый, заросший густой бородой мужик в поношенном городском пиджаке. Это был Яшка — родной брат Тихона. Тот самый Яшка, которого они не видели долгих пятнадцать лет, с той самой ночи, когда он прикрывал уход Матрёны и Андрея. Чтобы не сгинуть в подвалах за помощь беглецам, Яшке тогда пришлось бросить родную хату и податься на дальние стройки. Он годами гнул спину в шахтах Донбасса под чужой фамилией, а теперь, когда заскучал по родной земле и решил тайно проведать брата, угодил в самый разгар новой беды.

— Я тута, братка, — негромко пробасил Яшка, перехватывая уставшего Гришку на руки. — Слышал я в Осколе про Шепневы художества. Лодку Тихон-рыбак под кручей оставил, а я вас лесом проведу. Мои тропы ни один патруль не сыщет.

Паша с облегчением перекрестилась. В присутствии деверя на душе стало спокойнее. Он знал окрестные леса как свои пять пальцев, помнил каждую лощинку ещё с Гражданской.

Они двинулись по правому берегу Оскола к Горе, в те самые лесные овраги и землянки возле Пустынского озера, где когда-то прятался дед Прокоп. Яшка шёл впереди, ступая бесшумно, как дикий зверь. Он помогал перетаскивать детей через буреломы, а когда Лидочка начинала всхлипывать от холода и страха, он тихонько гладил её по голове своей огромной, заскорузлой рукой.

Доведя семью до заброшенной землянки и убедившись, что они в безопасности, Яшка повернулся к Тихону:

— Ты сиди тута, братка. А я в деревню вернусь. Покручусь возле сельсовета, послушаю, чего Ворон с Шепнем говорят. Ежели беда пойдёт — дам знать.

Он снова растворился в предрассветном тумане, оставив в душе Тихона и детей веру в то, что родная кровь — не вода. Брат вернулся именно тогда, когда был нужнее всего.

Паша осталась в пустой хате одна. Она вымыла пол, застелила чистые рушники и села под иконами, держа в руках тот самый обрывок газеты с письмом от Матрёны и заветный венчальный крестик, спасший их в голодный год. Она ждала.

Через два дня к хате действительно подкатила чёрная машина. Шепень со злорадной улыбкой указывал пальцем на дверь.

Люди в форме перерыли весь дом, вытряхнули сундуки, заглянули в пустой погреб.

— Где муж? Где дети? — хмуро спросил один из них.

— В Оскол ушли, на заработки, — спокойно и твёрдо ответила Паша, глядя ему прямо в глаза. — А где сейчас — Бог весть.

Они уехали ни с чем. Шепень только злобно сплюнул вслед машине. Беда обошла хату Лукичёвых стороной и на этот раз. Упрямая, выстраданная жизнь снова победила смерть.

Зло, которое Васька-Шепень сеял годами, не могло не вернуться к его порогу. Он слишком упивался своей властью, слишком много судеб поломал в Ниновке, забывая, что время тогда было безжалостно ко всем.

В один из сырых ноябрьских дней 1937 года, когда туман от Оскола стоял такой, что хаты соседа не было видно, в сельсовет пришёл новый уполномоченный из района. Это был сухой военный человек в длинной шинели, с глазами как ледышки. Он не стал пить самогон с Шепнем и слушать его новые доносы на «скрытых кулаков».

На столе перед военным уже лежала пухлая папка. Оказалось, в районное НКВД пришла бумага. И написана она была не Тихоном, не Пашей и не запуганными бабами у колодца.

Донос на Шепня состряпал не кто иной, как его же собственный дружок из бывших активистов, с которым они вместе раскулачивали мужиков. В бумаге чёрным по белому значилось: Шепень утаивал колхозный хлеб для личных нужд, брал взятки от тех, кого обещал не вписывать в списки, и — самое страшное — «вёл подрывную деятельность, дискредитируя советскую власть своими перегибами»

В тот же вечер Шепня вывели из сельсовета. Он больше не кричал и не грозил никому папкой. Его маленькие глазки бегали от страха, губы дрожали, а лицо стало серым, как земля. Он оглядывал собравшихся ниновцев, пытаясь найти хоть каплю жалости, но натыкался лишь на глухую, тяжёлую стену молчания.

Его затолкали на заднее сиденье той самой чёрной машины, на которой он ещё недавно мечтал увезти полдеревни. Дверь захлопнулась, и машина укатила в сторону Нового Оскола. Из этих подвалов Шепень уже не вернулся.

Паша стояла у плетня и смотрела на пустую дорогу. На душе у неё не было радости от гибели врага — только безмерная, вековая усталость.

— Вот и тебя жернова смололи, Васька... — тихо прошептала она, перекрестилась на восток и пошла в хату, где её ждали живые и спасённые дети.

      Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/29/1780