Мой печальный новый год

     Вот иду куда-нибудь или еду по службе, занимаюсь целый день, прихожу домой, рассказываю жене, как день прошел, ложусь, сплю, утром встаю, завтракаю, опять еду, стараюсь не опоздать, разговариваю с кем-нибудь о чём-то важном и серьёзном, беспокоюсь, переживаю, волнуюсь, а оно… Оно раскинулось над головой и мерцает… Оно. Небо. Звёздное. Зимнее. Из детства.

     Это каникулы, а ты приехал к бабушке в Салтыковку под Новый год и вышел вечером погулять за калитку: тихо, собаки лают в пустоту, никого на свете нет, кроме тебя. Снег лежит, будто подсвеченный изнутри, мягкий, воздушный. И ты вытягиваешься и падаешь на спину в этот снег, как на перину, раскинув руки, и лежишь. И смотришь. И всё то, что и так было над головой, что жило там само по себе, пока ты смотрел больше на снег, чем в небо – вдруг обрушивается на тебя огромным безмолвным простором и мерцает. И как не пытайся - невозможно охватить его ни мыслью, ни взглядом. И оторваться невозможно. И ты лежишь и смотришь на эту таинственную, пульсирующую, мерцающую жизнь созвездий, на эту борьбу неведомых, скрытых от глаз небесных титанов.

     А как описать этот снег, в который ты упал только что, его невесомость, его собственный свет, его вкус, его запах?  Где теперь этот снег? Да и было это не только что, а пятьдесят лет назад, целая вечность прошла. ЖИЗНЬ прошла. Нет, не может быть, я всё ещё лежу на снегу, я не проследил даже за этой летящей среди звёздных миров мигающей точкой. Откуда она? что она? звезда?  спутник? самолёт? космонавт посылает мне фонариком привет из космоса? Неужели прошло пятьдесят лет? И где теперь эта точка? Почему не мигает? А вот отпечаток на снегу. Вот отдельно от ямки туловища шар головы, похожий на шлемофон скафандра, раскинутые вбок руки, ноги - маленький смешной человечек в открытом космосе. Неужели это я лежал пять минут назад на снегу и плыл по бескрайнему звёздному небу? Плыл и трогал рукой в рукавице мохнатые, крупные звезды. Пять минут, пятьдесят лет, вечность назад? Жизнь назад.

     Разве это не меня друзья для смеха засыпали с головой снегом, и получился сугроб? А потом на двор вышел двоюродный брат Алька, я затих, притаился и выскочил как из-под земли перед Алькой? Неужели это было со мной? Алька-то испугался тогда. А хохоту сколько было. А потом все повалились в снег, и давай бороться. Вот Сашка на Альке верхом, вот Алька на Мишке. Где теперь те друзья? Сашка Гарцман - в Израиле, а Мишка… кто его знает, где он теперь? Всплывает в памяти название: Стерлитамак; туда он, кажется, и уехал с родителями – даже не представить, где это. Разбросало всех, разметало, не найти никого. А Альки и на свете уже нет.

     А горки! - катание до упаду, когда уже не понимаешь, что ты и где ты, и только обязательно надо взобраться быстрее-быстрее-быстрее на гору и ухнуть вниз с хохотом и криком, и врезаться с размаху в Сашку, который замешкался внизу, и уже кто-то сверху налетает, накатывает. И уже куча мала. «Быстрей, Сашка, быстрей» …

     А вечером бабушка затеет пироги. На кухне влажно, тепло, даже жарко, тестом пахнет. Бабушка перестанет себя уважать, если не сделает и в этот раз, как и всегда, впрочем, всё, что положено: пирожки с капустой, с рисом и яйцом, и ватрушки, и ещё большой открытый пирог с яблочным вареньем, и в довесок какой-нибудь сюрприз из остатков теста, чтобы не пропадало, вроде плюшек с маком. Всё в работе, всё шипит, кипит, шкворчит и булькает. Тесто лезет из кастрюли, сдвигает крышку, норовит убежать, глаз да глаз за ним. Отдельный восторг – пирожки со счастьем. Какое счастье ждёт нас на этот раз? - изюм, солёный огурец или ещё что-нибудь? – узнаем потом, это секрет. А ватрушки! Мне доверено важнейшее дело: в запечатанных со всех сторон круглых ватрушках делать сверху крестообразные надрезы: ножницами раз-два - и получился птичий клюв, раз-два – другой.  И в духовку. И клювы раскрываются там от жара. А потом – чаепитие! И все собрались за столом. И счастье - и в пирожках, и так. И разговоры. И рассказы бабушкины о жизни, о войне, о дедушке, о детстве, обо всём. А мы слушаем, раскрыв рты. И бабушка «Беломор» раскурит и замолчит, задумается о чём-то, и мы молчим тоже. Когда это было? Вечность прошла или миг? - не понять. Только небо ночное, праздничное в памяти осталось и мерцает над головой, мерцает…