12-я глава М. Булгаков

                Михаил Булгаков  часто читал свои произведения в доме одного из своих близких друзей Николая Николаевича Лямина. Он длительное  время  дружил с Ляминым  и в его доме читал «Белую гвардию»,  «Роковые яйца». «Зойкину квартиру», «Багровый остров», «Мольера»,  <<»Консультанта» с копытом >>, (ранний вариант «Мастера и Маргариты»), и, конечно же, повесть «Собачье сердце» -- одно из вершинных своих неопубликованных произведений. Да, эту повесть Булгакова, как я уже говорил недавно, не опубликовали при его жизни, но как вы видите – его услышали в исполнении Михаила Афанасьевича многие; и многие – восхитились: и исполнением, и содержанием. Но снова – о дружбе Великого Писателя с Николаем Ляминым. – Сохранился сборник «Дьяволиада» с такой очень тёплой надписью:
                «Настоящему моему лучшему другу Николаю Николаевичу Лямину. Михаил Булгаков, 1925 г. 18 июля, Москва».

                Из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:

                << Михаил предупредил Любу, что у Лямина его будут слушать люди «высшей квалификации». И Люба действительно оказалась в кругу известного шекспироведа М. М. Морозова, преподавателя римской литературы Ф. А. Петровского, поэта и переводчика С. В. Шервинского, искусствоведов А. А. Губера, Б. В. Шапошникова, А. Г. Габричевского, познакомилась и подружилась с «бесконечно милой» внучкой Льва Толстого Анной Ильиничной Толстой. На слушание приходили актёры: Москвин, Станицын, Яншин, Мансурова… «Читал Михаил Афанасьевич блестяще, -- вспоминала Любовь Евгеньевна, -- но без актёрской аффектации, к смешным местам подводил слушателей без нажима, почти серьёзно, только глаза смеялись…» Он, разумеется, не подозревал, что среди его замечательных слушателей может затесаться стукач. А Люба вообще не считала произведения  своего мужа опасными и вредными для дела революции. Она гордилась Михаилом, видя, какие люди и с каким интересом воспринимают его творчество. Поэтому в дневнике записала: << Время шло, и над повестью сгущались тучи, о которых мы и не подозревали. >>. Ну – Булгаков-то наверняка знал, что Он написал опасную повесть, и что могут быть неприятные для Него последствия.
                Гром грянул 7 мая 1926 г.
                << В один прекрасный вечер, -- вспоминает Любовь Евгеньевна, -- на голубятню, где мы продолжали жить, постучали (звонка у нас не было), и на мой вопрос «Кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привёл!»
                На пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокого роста человек – следователь Славкин, его помощник по обыску. (Обыск должен был производиться  по ордеру ОГПУ – В. К.).  Арендатор пришёл в качестве понятого. Булгакова не было дома, и я забеспокоилась: как-то он примет приход «гостей», и просила не  приступать к обыску без хозяина, который вот – вот должен прийти.
                Все прошли в комнату и сели… Вдруг знакомый стук. Я бросилась открывать и сказала шёпотом М[ихаилу] А[фанасьевичу]:
                -- Ты не волнуйся, Мака, у нас обыск (Мака – так Люба называла Михаила – В. К.).
                Он держался молодцом (дёргаться начал значительно позже).  Славкин  занялся книжными полками. «Пенсне» стало переворачивать кресла  и колоть их длинной спицей.
                И тут случилось неожиданное. М[ихаил]  А[фанасьевич] cказал:
                -- Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю. (кресла были мною куплены на складе бесхозной мебели по 3 р. 50 к. за штуку.)
                На нас обоих напал смех. Может быть, и нервный. Под утро зевающий арендатор спросил:
                -- А почему бы вам, товарищи, не перенести ваши операции на дневные часы?
                Ему никто не ответил… Найдя на полке  «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали. >>.
                Из книги В. Стронгина:
                << Любовь Евгеньевна пишет, что во время обыска Булгаков вёл себя достойно, даже иронично, а может, раньше просто не подавал вида. Он-то, создатель Великой повести, гениально фантазировавший, но совершенно правдиво показавший народившуюся особь примитивного строителя коммунизма, он-то понимал, какая опасность теперь угрожает ему, и занервничал раньше, чем заметила жена. Он давно был на подозрении у чекистов как сменовеховец, представитель вредного, с их точки зрения, литературного течения «Смена вех», которое нарком госбезопасности Ягода решил прикрыть. На самом деле Булгаков не поддерживал сменовеховцев,  он печатался у них, потому что
(без промежутка).
больше было негде.>> (Булгаков же – писатель, Он всегда был вне политики!).
                Булгаков начинает борьбу за возвращение Ему изъятого при обыске. Вернули 2 экземпляра машинописи повести «Собачье  сердце» и дневник 1922 – 1925 г.г. «Под пятой» лишь через 3 с лишним года благодаря А. М. Горькому (авторитет великого пролетарского писателя сыграл свою роль).
                О повестях Булгакова были разные отзывы. Некоторые отзывы сочувствующих Булгакову людей (писателей, критиков) я уже привёл. Теперь отрицательные.
                Леопольд Авербах:
                «Рассказы М. Булгакова (мне кажется, Авербах имеет в виду прежде всего повести Булгакова, о которых я только что рассказывал – В. К.) цельны, выдержаны и единое в них настроение, и единая тема. Тема эта – удручающая бессмыслица, путаность и ничтожество советского быта, хаос, рождающийся из коммунистических попыток строить новое общество… Появляется писатель, не рядящийся даже в попутнические цвета.  Не только наша критика и библиография должны быть настороже, а Главлит тем паче.»
                А вот что писал Г. Лелевич:
                «Можно назвать несколько литературных вылазок, выражающих настроение новой буржуазии.  Повести Булгакова (появившиеся, конечно же, в советских журналах и альманахах) являются характерными примерами этого новобуржуазного литературного выступления».
               

                В 1924 – 1925 г.г. Булгаков, наряду со своими замечательными повестями, по-прежнему пишет фельетоны. Он, по словам Виктора Петелина, «беспощадно обрушивается  на пьянство и алкоголизм как одно из вреднейших и разрушительных зол нового общества, мешающих  нормальной жизни.»
                << Бытовые нелепости, неурядицы семейной жизни, безделье и невежество, бескультурье и безграмотность и многие другие недостатки строящейся жизни – всё это подвергается критическому анализу на страницах «Гудка», в фельетонах М. Булгакова, Ю. Олеши, В. Катаева, -- пишет В. Петелин. – Булгаков шутит над мелкими промахами полуграмотных железнодорожников, едко язвит, беспощадно высмеивает бюрократов, формалистов, чиновников советского аппарата.  Его смех, то злой, то добродушный, далеко слышен, достигая не только конкретных носителей зла, но и долетая до высоких этажей власти. Потому и занимался газетной работой Булгаков, что видел в ней очистительную силу, способную хоть немного поубавить мусора и грязи в нашей стране. >>. Вот названия некоторых фельетонов Михаила Булгакова, написанных в это время: «Коллекция гнилых фактов», «Праздник с сифилисом», «Просвещение с кровопролитием», «Пустыня Сахара», «Крысиный разговор», «Как школа провалилась в преисподнюю», «На каком основании десятник женился?!» Вот  один из этих фельетонов:
                Праздник с сифилисом.
                По материалу, заверенному Лака – Тыжменским сельсоветом.

                В день работницы, каковой празднуем каждогодно марта восьмого дня, растворилась дверь избы – читальни, что в деревне Лака – Тыжма, находящейся  под благосклонным шефством Казанской дороги, и впустила в избу – читальню местного санитарного фельдшера (назовём его, хотя бы, Иван Иванович).
                Если бы не то обстоятельство, что в день 8 марта никакой сознательный гражданин не может появиться пьяным, да ещё на доклад, да ещё в избу – читальню, если бы не то обстоятельство, что фельдшер Иван Иванович, как хорошо известно, в рот не берёт спиртного, -- можно было бы побиться об заклад, что фельдшер целиком и полностью пьян.
                Глаза его походили на две сургучные пробки с сороковок русской горькой, и температура у фельдшера была не свыше 30 градусов. И до того ударило в избе спиртом, что председатель собрания курение прекратил и предоставил слово Ивану Ивановичу в таких выражениях:
                -- Слово для доклада  по поводу Международного дня работницы предоставляется Ивану Ивановичу:
                Иван Иванович, исполненный алкогольного достоинства, за третьим разом взял приступом эстраду и доложил такое:
                -- Прежде чем говорить о Международном дне, скажем несколько слов о венерических болезнях!
                Вступление это имело полный успех: наступило могильное молчание, и в нём лопнула электрическая лампа.
                -- Да-с… Дорогие мои международные работницы, -- продолжал фельдшер, тяжело отдуваясь, -- вот я вижу ваши личики передо мной в количестве 80 штук…
                -- Сорока, -- удивлённо сказал председатель, глянув в контрольный лист.
                -- Сорока? Тем хуже… То есть лучше, -- продолжал оратор, -- жаль мне вас, дорогие мои девушки и дамы… Пардон!.. Женщины… Ибо чем меньше населения в данной области, как показывает статистика, тем менее заболеваний венерическими болезнями , и наоборот. И в частности сифилисом… Этим ужасающим бичом для пролетариата, не щадящим никого… Знаете ли вы, что такое сифилис?
                -- Иван Иванович! – воскликнул председатель.
             -- Помолчи минутку. Не перебивай меня. Сифилис, -- затяжным образом, икая, говорил оратор, -- штука, которую схватить чрезвычайно легко!  Вы тут сидите и думаете, что, может быть, вы застрахованы? (Тут фельдшер зловеще засмеялся…) Хм!..  Шиш с маслом. Вот тут какая-нибудь девушка ходит в красной повязке, радуется, Восьмые, там, марты всякие
(без промежутка)
и тому подобное, а потом женится и, глядишь, станет умываться в один прекрасный день… сморкнётся --  и хлоп! Нос в умывальнике, а вместо носа, простите за выражение, дыра!
                Гул прошёл по всем рядам, и одна из работниц, совершенно белая, вышла за дверь.
                -- Иван Иванович! – воскликнул председатель.
                -- Виноват. Мне поручено, я и говорю. Вы думаете, что, может, невинность вас спасёт? Го – го – го!.. Да и много ли среди вас неви…
                -- Иван Иванович!! – воскликнул председатель.
                Ещё две работницы ушли, оглянувшись в ужасе на эстраду.
                -- Придёте вы, например, сюда; ну, скажем, бак с кипячёной водой… То да сё… Жарко, понятное дело, -- расстёгивая раскисший воротничок, продолжал оратор, -- сейчас, понятное дело, к кружке… Над вами «Не пейте сырой воды» и тому подобные плакаты Коминтерна, а перед вами сифилитик пил, со своей губой… Ну, скажем, наш же председатель…
                Председатель без слов завыл.
                20 работниц с отвращением вытерли губы платками, а кто их не имел – подолами.
                -- Чего ты воешь? – спросил фельдшер у председателя.
                -- Я никаким сифилисом не болел!! – закричал председатель и стал совершенно такой, как клюква.
                -- Чудак… Я к примеру говорю… Ну, скажем, она, -- , и фельдшер указал трясущимся пальцем куда-то в первый ряд, который весь и опустел, шурша юбками.
                -- Когда женщина 8-го марта… достигает половой, извините за выражение, зрелости, -- пел с кафедры оратор, которого всё больше развозило в духоте, -- что она себе думает?..
                -- Похабник! – сказал тонкий голос в задних рядах.
                -- Единственно, о чём она мечтает в лунные ночи, -- это устремиться к своему половому партнёру, -- доложил фельдшер, совершенно разъезжаясь по швам.
                Тут в избе – читальне начался стон и скрежет зубовный. Скамьи загремели и опустели. Вышли поголовно все работницы, многие – с рыданием.
                Остались двое: председатель и фельдшер.
                -- Половой же её партнёр, -- бормотал фельдшер, качаясь и глядя на председателя, -- дорогая моя работница, предаётся  любви и другим порокам…
                -- Я не работница! – вскрикнул председатель.
              -- Извиняюсь, вы мужчина? – спросил фельдшер, тараща глаза сквозь пелену.
            -- Мужчина! – оскорблённо выкрикнул председатель.
            -- Непохоже, -- икнул фельдшер.
           -- Знаете, Иван Иванович, вы пьяный, как хам, -- дрожа от негодования, воскликнул председатель, -- вы мне, извините, праздник сорвали! Я на вас буду жаловаться в центр и даже выше.
            -- Ну, жалуйся, -- сказал фельдшер, сел в кресло и заснул.

                Михаил Афанасьевич Булгаков называл себя учеником М. Е. Салтыкова – Щедрина. И действительно, если прочитать произведения Булгакова начала, да и середины 1920-х годов – нельзя не увидеть в этих произведениях то, что его роднит с Великим сатириком Салтыковым – Щедриным. Но есть и такое, что делает Булгакова непохожим на Салтыкова – Щедрина. Вот что пишет об этом Всеволод Сахаров:
                << Да, Булгаков приходит в литературу как сатирик, как ученик Щедрина. В этом есть своя немалая правда. Но вот что странно:  жизнь Булгакова и тогдашняя действительность были таковы, что именно ему более подобало по-щедрински сурово и
желчно высмеивать, бичевать, обличать, негодовать. Однако желчи, тяжёлого гнева, мрачного негодования и свиста сатирического бича в его прозе и пьесах нет, хотя автор «Собачьего сердца» был выдающимся сатириком.
                Читая Булгакова, мы встречаем особый лирический юмор, который заставляет вспомнить известные определения Достоевского («юмор ведь есть остроумие глубокого чувства») и Даля (юмор – «весёлая, острая, шутливая складка ума, умеющая подмечать и резко, но безобидно  выставлять странности  нравов и обычаев; удаль, разгул иронии») – этот-то лирический разгул умной иронии делают Булгакова совершенно не похожим на сурового сатирика – «кнутобойца» Салтыкова – Щедрина и далеко его уводят от традиций щедринской сатиры. >>.
                << И всё же Булгаков стал выдающимся русским сатириком, -- пишет О. Михайлов, --в новую эпоху творчества продолжившим щедринскую традицию. Его сатира столь же глубока и беспощадна. Приведём один только отзыв – известную реплику Сталина в разговоре с Горьким: «Вот Булгаков!.. Тот здорово берёт! Против шерсти берёт!.. Это мне нравится!..» Сам Булгаков очень хорошо знал, что его метод глубокой философской сатиры «против шерсти» восходит к Салтыкову – Щедрину. >>. И это – то, что роднило двух Великих Писателей – М. Е. Салтыкова – Щедрина и М. А. Булгакова. 
                Совсем недавно вы прочитали  фельетон или сатирический рассказ Булгакова, написанный и напечатанный в «Гудке» в середине 1920-х г. г. Булгаков, как уже говорилось,  понимает необходимость такой газетной работы. Но Ему как Писателю, тесно в рамках фельетона: Он написал уже 1 роман, несколько повестей; после 1924-го г. вышел сборник «Записки юного врача»… В начале 1925 г. Михаил Булгаков – в преддверии своих великих пьес.
                19 января 1925-го Булгаков делает первые наброски пьесы «Белая гвардия», по мотивам романа.
                << Приход Булгакова к театру был естественным и закономерным, -- пишет Константин Паустовский (я уже цитировал его воспоминания о Булгакове как об актёре, но сейчас я дам эти воспоминания более развёрнуто – В. К.). – Иначе и быть не могло. Потому что Булгаков был не только большим писателем, но и большим актёром.
                «Горькое чувство охватывало меня, пишет Булгаков  в одном из своих романов (в «Театральном романе» --В. К.), -- когда кончалось представление и нужно было уходить на улицу. Мне  очень хотелось надеть такой же точно кафтан, как и на актёрах, и принять участие в действии.  Например, казалось, что было бы очень хорошо, если бы выйти внезапно сбоку, наклеив себе колоссальный курносый пьяный нос, в табачном кафтане, с тростью и табакеркой в руке, и сказать очень смешное, и это смешное я выдумывал, сидя в тесном ряду зрителей. Но произносили другие смешное,  сочинённое другими, и зал по временам смеялся. Ни до того, ни после этого никогда в жизни не было ничего у меня такого, что вызывало бы наслаждение больше этого.»
                Любовь к театральному зрелищу, к хорошей актёрской игре была у Булгакова так сильна, что, по его собственному признанию, от великолепной игры у него «от наслаждения выступал на лбу мелкий пот.»
                ***
                От общения с Булгаковым оставалось впечатление, что и прозу свою он сначала «проигрывал». Он мог изобразить с необыкновенной  выразительностью любого героя своих рассказов и романов. Он их видел, слышал, знал насквозь.  Казалось, что он прожил с ними бок о бок всю жизнь. Возможно, что человек у Булгакова возникал сначала  из одного какого-нибудь услышанного слова или увиденного жеста, а потом Булгаков «вьигрывался» в  своего героя , щедро прибавлял ему новые черты, думал за него, разговаривал с ним (иногда буквально – умываясь по утрам или сидя за обеденным столом), вводил его как живое, но «не имеющее фигуры»  лицо в самый обиход своей булгаковской жизни. Герой завладевал Булгаковым всецело. Булгаков перевоплощался в него.
                Эта способность к перевоплощению и сила видения были характернейшими чертами Булгакова. Сила видения своего вымышленного мира и привела Булгакова к драматургии, к театру. >>.