Цвет Антоновки

Про таких, как Любка, говорили: ни рожи, ни кожи, да еще и фигура как у тумбы. «Может, ещё расцветёт? Семнадцать лет всего! Преобразится», — с грустью протягивала в надежде мать, разговаривая со своей двоюродной сестрой. «Ну, может, у неё другие таланты. С лица воды не пить. Не переживай», — подбадривала сестра, вися на другом конце провода.
 
Любка напялила перед зеркалом свои джинсы-бананы и замшевый пиджачок, повернулась боком, резко выдохнула, грудь вперёд… Грудь была третьего размера, почти достоинство, если бы была красивой формы. Но, увы. Тонкие губы-ниточкой поджались под крючковатым носом, и серые глаза ещё раз внимательно осмотрели ненавистное отражение. «Фадеев всё равно будет со мной, — думала Любка. — Мы прекрасно будем друг друга дополнять. Главное — это любовь, а не какая-то там моя внешняя оболочка. А я его искренне люблю».
 
Витя Фадеев учился вместе с Любкой в одиннадцатом «А» классе. Её сводили с ума его небрежно уложенные пшеничные волосы, яблочные глаза цвета антоновки и заострённый, слегка вздернутый аккуратный носик. Он был худощавый, подкачанный, с ярко выраженной, уже сложившейся мужской фигурой — перевёрнутым треугольником. Когда он шёл по коридору школы, он немного подпрыгивал на своих стройных, как у балеруна, ногах.
 
После всех основных уроков Любка, Витя Фадеев и ещё пять человек из их класса оставались на дополнительных занятиях по алгебре для подготовки к ЕГЭ. Любка щелкала логарифмические функции как семечки, и математичка с гордостью говорила: «Любочка, а теперь объясни это другим ребятам, а я пока к Тамаре Николаевне зайду в соседний кабинет». И уходила пить чай.
 
Общаясь с Витей, Люба узнала, что он и не надеется успешно сдать экзамены и собирается за «хоть какой-нибудь корочкой» в Синергию.
 
«Мама, я хочу в «Синергию» на менеджмент», — робко говорила матери за завтраком Любка.
 
«Какая «Синергия»? Это же шарашкина контора! Нет, только физмат, и только в хорошем государственном вузе. И будешь поступать на бюджет! Я всё сказала!» — прикрикнула мать.
 
На дворе стоял солнечный конец апреля, совсем скоро предстояло сдавать экзамены и навсегда покидать школу. «А это значит, что я не увижу его больше никогда», — всхлипывала Любка. — «Но должен же быть какой-то выход».
 
Спускаясь утром в метро и думая, как всегда, о зеленых глазах Фадеева, Любка наступила на какую-то грязную газету, валяющуюся прямо на полу в переходе. Газета каким-то странным образом прилипла к подошве и категорически не хотела отлипать. «Вот чёртова газета!» — подумала Любка, отдирая её от подошвы. Отбившись от прилипшей газеты, Любка пробежала по ней мельком глазами и выкинула в урну. «Ах, Витенька, мой Витенька!» — уже подходя к турникету метро, думала Любка. Вдруг перед её глазами всплыла строчка из грязной газеты: «Помогу вернуть, найти или удержать любимых. Гарантированно». Любка развернулась на сто восемьдесят градусов от турникета и побежала вразрез толпе обратно к урне с газетой, расталкивая локтями каких-то бабок, мужчин и женщин, наступая всем на ноги и взвизгивая: «Расступитесь! Расступитесь!»
 
Газета всё ещё ждала Любку, покорно лежа в мусорке. «Так, так!» — схватила вонючую газету Любка. — «Маг Анатолий. Помогу в любой сложной ситуации» — и телефон.
Просидев все уроки как на иголках, уже дома, ворвавшись в свою комнату и закрыв дверь за щеколду, Любка с опаской набрала номер. Два длинных гудка… Бросила трубку: «Нет! Не буду! Ой, мамочки, страшно!» Потом на мгновение Любка закрыла глаза и представила, как они с Витей идут по парку за ручку, она смеется, он улыбается… «Всё! Решилась! Звоню!» Трубку взяли после первого же гудка: «Добрый вечер! Маг Анатолий. Всегда к Вашим услугам». Любка молчала… Молчание затянулось. Маг прошептал: «Вы по делам любовным, Любовь?» «Да, – ответила Любка, – только у меня нет денег… Я в одиннадцатом классе учусь». «Денег не надо…» Любка на секунду напряглась: «А что надо?» «То, что Вы подумали, тоже не надо», – засмеялся Маг. «Нужно фото мальчика и крестик, в котором Вас крестили». «Я не помню, где он». «Значит, найдите его и приходите, адрес Вы знаете из газеты. В субботу, в три». И Маг повесил трубку.
 
В субботу Любка вошла в старый двор-колодец, поднялась на третий этаж и повернула налево к деревянной двери из дуба. «Вроде сюда», – подумала Любка. Дверь открылась, и приятный голос Мага отозвался эхом: «Сюда-сюда! Проходите на кухню за круглый стол». Любка с опаской перешагнула порог, под ноги бросился хозяйский черный, как смоль, кот. «Ой, киса! Кыш! Кыш!» В квартире было темно, пахло какими-то ароматическими маслами, на круглом столике стояла одна одинокая свечка. Вошел Маг Анатолий. Любку удивило, что он был достаточно молод, может быть, лет на семь постарше. Анатолий приветливо улыбнулся и сел напротив за стол. «Щас за пять минут управимся! – сказал он. – Крестик принесла?» Любка протянула Магу маленький крестик, он развернулся, открыл полку и шваркнул крестик туда. «Второй есть?» «Есть». «Снимай, давай». Любка сняла с шеи крестик, оставила себе золотую цепочку, а крестик отдала. Всё тем же движением, и в ту же полку Маг убрал и второй крестик. Любка открыла рот: «А что я скажу ма-аа...?» «А маме скажешь, что потеряла. И больше никакие кресты не носи. Давай фотку мальчика». Когда Маг Анатолий брал у Любки из рук фотографию Витеньки, Любке на секунду показалось, что от ее сердца отрывается какой-то маленький живой кусочек. С болью, как рана от острой иглы. Но так показалось лишь на миг. Анатолий поднес фотографию к губам и начал что-то шептать. Что именно Любка не понимала. Кажется, не по-русски и не по-английски. Какой-то почти нечленораздельный бред. Потом Маг положил фото на стол и начал водить стаканом с водой над фотографией круговыми движениями, продолжая шептать. Потом вдруг замер, посмотрел на напуганную Любку, протянул ей этот стакан и сказал громко: «На! Пей!» Любка машинально, послушно взяла стакан с водой и выпила до дна. Ей показалось, что она пьет песок, а не воду. После чего маг Анатолий протянул ей обратно фотографию Витеньки со словами: «Всё. Он твой. Можешь уходить».
«До свидания», — сказала Любка.
«Прощайте», — ответил маг.
 
На выпускном Витя танцевал только с ней, с Любой. Как будто вокруг него не было всех этих стройных, нарядных, пёстрых выпускниц. Как будто Витя и Люба были одни в целом мире. Потом они долго гуляли вечерами по разным паркам, держались за руки, целовались… Вот только глаза у него были какие-то странные, не такие, как раньше, словно слегка затуманенные. Словно он стал слепым, а она, Любка, управляла им, каждым его шагом, каждым движением. Любка помогала ему на первом курсе института, он всегда провожал её до дома после каждой встречи, потом они решили пожить вместе… А потом… А потом Любке надоело. Надоел этот верный, но такой затуманенный взгляд, надоело, что он ходит за ней следом как собачка, надоело, что он реже стал общаться со своими друзьями, надоело, что смотрит ей в рот и ловит каждое её слово. И однажды у неё вырвалось: «Всё, Витя, я не могу так больше. Это не любовь. Ты мне надоел. Я ошиблась. Так часто бывает в жизни, в молодости много ошибок…»
 
Витя встал перед Любкой на колени. «Не уходи, Любушка, я люблю тебя, не уходи, пожалуйста», — он тянул к ней руки.
«Пусти меня! Всё кончено!» — отворачивалась она.
«Я не смогу без тебя жить!» — шептал он.
«Не угрожай мне! Я ухожу, я сказала!» — прикрикнула Любка и больно, с размаха, толкнула Витю коленкой в плечо. Витя отклонился, на его глазах цвета антоновки навернулись слёзы, и он опустил руки.
Люба ворвалась в родительскую квартиру, закрыла дверь своей комнаты на щеколду. «Куда же я записывала номер этого мага?» пыталась вспомнить она, роясь в полках письменного стола. На дне последней, четвертой полки, она нашла обрывок той старой, грязной газеты и дрожащими пальцами набрала номер. «Скажу, чтоб развораживал Витьку обратно», — думала Любка. Три длинных гудка, и противный писклявый женский голос: «Служба неотложной психиатрической помощи, здравствуйте!» Любка бросила трубку. «Ошиблась!» Опять набрала номер. Опять противный писклявый женский голос: «Служба неотложной психиатрической помощи, здравствуйте!» Любка с усилием выдавила из себя: «У вас есть такой – маг Анатолий?» «Так-так, сейчас посмотрим», — отвечал писклявый голос. – «Акакий Арнольдович Пак, Арест Вальдемарович Сак, Адриан Антипович Як… Нет! Мага Анатолия у нас нет!» «Спасибо, до свидания», — положила трубку Любка.
 
Вечером того же дня Любка вошла во всё тот же двор-колодец. Постучала во всё ту же дубовую дверь. Вот только дверь открыла девушка, примерно возраста Любки, в заношенном, местами дырявом махровом халате в полоску, порванных тапочках и с «гулькой» на голове из грязных, сальных волос. На руках она держала полуторагодовалого мальчишку, у которого текли сопли ручьем из обеих ноздрей. «Чем обязана?» — грубо спросила замарашка Любку. «Мне Анатолия», — тихо сказала Любка. «Нет здесь никаких Анатолиев, одна я здесь с дитём… Ходят тут всяких шлёндры, Анатолиев своих всё ищут…» — и начала закрывать дверь прямо перед Любкиным носом. За мгновения до того, как дверь захлопнулась, ребенок чихнул, и сопля, отлетев, попала на куртку Любки. «Тьфу, мерзость!» — плюнула Любка, брезгливо отряхиваясь.
Дома ее встретила мать в слезах и сказала, что Витенька застрелился.
«Как?» — взвизгнула Любка прямо на пороге.
«А вот так… Отцовское ружье из сейфа достал, под подбородок поставил и выстрелил».
 
На следующее утро Любка побежала в церковь, в церковную лавку.
«Крестики есть у вас?»
«Нет! Все вчера распродали».
«А когда завезут?»
«Может, вечером».
 
Прибежала Любка вечером.
«Мне любой! Без сдачи, возьмите пять тысяч».
Крестик как-то странно обжег руку.
«Ай, горячо!» — взвизгнула Любка.
Потом крестик подпрыгнул в руке и упал на пол из рук. Любка хотела его поднять, но крестик опять обжег руку и закатился за прилавок. Старушка, стоявшая за прилавком, сама подняла крестик, надела его на шею Любки. Крест еще пожег немного на груди и перестал.
 
Приходя к Вите на могилку, Любка приносила самые красивые и свежие цветы. Часто подходила к батюшке в церквушке и вот однажды осмелилась, рассказала всё и спросила: «Неужели он теперь, как самоубийца, будет гореть в аду?»
Батюшка задумался с грустью и сказал: «Нет, дочка. Он не по своей воле руки-то на себя наложил. У него не было своей воли. Ты эту его волю у него отняла».
 
Любка плакала: «Ах, Витенька, мой Витенька! Глаза твои яблочные»