Обезьяна и три ветки

24 июня. Милка Паршина гордо шагала домой с красным дипломом бакалавра по детской психологии. Учёба была достаточно лёгкой. Они с девчонками, а группа состояла почти вся из девчонок, часто бегали в перерывах между парами в кафе-мороженое и смотрели на черепах в аквариуме владельца кафе. В группе был лишь один мальчик, Лёвушка, но он почти сразу тонким и слегка противным голосом сказал: «Девочки, я особенный». Скоро наступит июль, а это значит, ей, Миле, исполнится 21 год. Мать будет требовать, чтобы её Милочка устроилась на работу, а так хотелось гулять долгими летними вечерами, сидеть обнявшись в парке на лавочке и болтать обо всякой ничего не значащей ерунде.
 
Мила тихонько открыла дверь в квартиру, где жила с одной мамой вот уже лет пятнадцать, после того как отец разбился за рулём пьяный, по молодости лет. Она аккуратно сняла правой ногой левую белую кроссовку, а носком левой ноги стащила за задник правую белую кроссовку. Свои почти новые «Нью Бэлансы» она аккуратно поставила в уголок. «Три месяца стипуху откладывала, — вздохнула Милка, — чтобы в дисконте на Орджоникидзе кроссы более-менее приличные купить». Мать, как всегда, на кухне болтала по телефону с подругой-соседкой с пятого этажа, мыла кости Соловьёвым, которые, как говорила мать, «оттяпали у них дачу». Дом покойной бабушки, который, по мнению мамы, должен был достаться ей, ну или хотя бы доля. Но после суда со своей двоюродной сестрой Александрой Соловьёвой мама осталась, как говорится, на ножах. Мила посмотрела на себя в зеркало: «Выпускница!» Её синие глаза переливались от счастья, светлые волосы были уложены крупными локонами, джинсы скинни подчёркивали и без того длинные женские ноги. Милка улыбнулась своему отражению, отражение её полностью устраивало, единственное — немного болела поясница от долгой ходьбы или, наоборот, от длительного сидения за партой. В этот момент позвонил Димка Добрынин. «Ну что, получила?» — спросил весёлый мужской голос.
 
«Получила! Красный!»
 
«Ну всё, скоро откроешь свою школу по типу Монтессори для маленьких детей и станешь миллионером!»
 
«Да ладно, Дима, прекрати!» — смеялась Мила.
 
«Нет! Миллиардером!» — продолжал хохотать Дима.
 
«Ахах, Добрынин! Ты, как всегда, в своём репертуаре!»
 
«Приходи праздновать! Угощаю!» — сказал Добрынин и повесил трубку.
Димка Добрынин был на три года старше Милы, они росли в соседних дворах. Он помогал ей с теорией статистики на первом курсе института, выбирал ноутбук и смартфон, ставил ей пиратские Windows, Office и Adobe, угощал джином с тоником, перекладывал плитку в ванной. Почти «вместе» они клеили обои в комнате Милки, и тогда Мила сделала для себя чёткий и осознанный вывод: «Одной девушке в этом мире не прожить!»
 
Уже через двадцать минут Мила звонила Димке в дверь. Он открыл в каком-то смешном кухонном фартучке, улыбнулся, махнул головой и зазывающим игривым шёпотом быстро проговорил: «Заходи-заходи, моя отличница!» Потом он угощал её запечённой уткой с яблоками, свежими фруктами, тирамису и джином. Вскоре у Милки начала приятно кружиться голова, и она даже не заметила, как оказалась в постели.
 
Через некоторое время, затягиваясь электронкой, он спросил: «Ну а как ты вообще? Стрессанула из-за диплома?»
«Да нет, пустяки, — ответила Мила, — только вот спина что-то немного болит…»
«У меня есть визитка остеопата, массажиста, сейчас найду».
И Дима дал Милке визитку без всякой мысли…
 
«Георгий Заславский. Городская частная клиника — "Чудесный доктор"», — было написано курсивом на визитной карточке. Мила набрала номер, ответил приятный мужской голос. «Первое посещение — 20% скидка». «Хорошо», — сказала Мила.
 
Тепло разливалось по спине мягким потоком, Мила полностью расслабилась, ей казалось, что она почти спит, но она не спала. Никакой боли, лишь что-то нежное, обволакивающее, почти гипнотическое.
«Следующее посещение — три пятьсот», — улыбнулся Заславский.
Милка позвонила Добрынину: «Дим, дашь взаймы?»
«Нет, Милочка, ты же хотела на работу устраиваться», — смеялся Димка.
 
Мила то ли разозлилась, то ли огорчилась из-за Димы. В пятницу она не пошла к Заславскому, но он позвонил ей сам. «Финансы поют романсы, девушка?»
«Шутите?»
«Нет, не шучу. Хотите, я сам буду платить за ваши посещения?»
«Сам себе, что ли?»
«Нет, не себе, а вам».
«Я вас поняла. Назначайте».
 
Через месяц она приходила к нему как к себе домой.
«Спина болит?»
«Нет. Уже совсем нет».
Они помолчали. Потом Мила посмотрела на него и сказала: «Жорик, а припиши меня к вашей клинике "Чудесный доктор". Ты же в ней работаешь. Ты можешь. А мне зубы надо подлечить, а денег нет». Заславский улыбнулся: «Ну как я тебя припишу? Мы не родственники». «Ну как-нибудь, скажи, что я твоя племянница или ещё что-нибудь придумай».
И Заславский приписал.
 
Ложась спать, Милка говорила сама себе: «Ну и что такого, подумаешь! Девушке одной в этом мире не прожить!»
«Как бы ещё укрепить спину?» — этот вопрос она задала и Димке Добрынину, и Заславскому. Их ответы сошлись на том, что для спины было бы неплохо плавать кролем. И она записалась в ближайший к её дому бассейн «Стихия». Там плескался в основном какой-то молодняк, абсолютно не интересующий Милку. Тогда она решила ходить туда вечером, после девяти.
 
И в один ничем не примечательный вечер Мила увидела подтянутую, стройную мужскую фигуру с ярко выраженной мускулатурой, а на его руке были часы для подводного плавания. Он тоже её заметил. Широко улыбнувшись, он спросил: «Осаночку тренируете?»
 
«С чего взяли?» — фыркнула Мила.
 
«Сутулились слегка, когда по обходной дорожке шли».
 
«Допустим».
 
«Тогда для коррекции осанки лучше всего плавать на спине. Давай ты плыви, а я тебя одной рукой поддержу».
 
Час пролетел как-то незаметно. «Подвезти?»
 
«Да я тут совсем рядом живу. А впрочем, подвези».
 
«Тогда у входа в десять сорок пять».
 
«Хорошо. Ты из военных?»
 
«С чего взяла?»
 
«Нормальные люди говорят без пятнадцати одиннадцать».
 
«Понял. Молодец».
 
В машине она спросила его: «А как тебя зовут?»
 
«Сан Саныч».
 
«Понятно, а меня Марь Иванна», — засмеялась Мила.
 
Потом, уже через несколько месяцев, Милка случайно найдёт его служебное удостоверение и прочитает: Прокопенко Михаил Геннадьевич. Подполковник.
 
«Михаил Геннадьевич, Вы знаете, а у меня мама всё плачет…»
 
«Мы опять на «Вы»?»
 
«Ага».
 
«Хорошо. Из-за чего плачет мама?»
 
«Да, её двоюродная сестра дачу оттяпала. Дом бабушки. Можно что-то сделать?»
 
«Можно. Обжаловать. Отсудить».
 
«Мишенька, отсуди, пожалуйста».
 
И Прокопенко отсудил.
 
«Как? Как?» — спрашивала мать.
 
«А вот так вот, мама: одной девушке в этом мире не прожить!»
 
Вечером мама пригласила на ужин подругу-соседку с пятого этажа, старенькую армянку Мадину, горбоносую, сутулую, с очень добрыми, но астигматическими глазами на выкате. Они втроём сидели за столом, и мама рассказывала Мадине и о том, как Добрынин перекладывал в ванной плитку, и как Заславский приписал Милку к частной клинике, и как Прокопенко помог отсудить дом… Мадина слушала, кивала головой, потом посмотрела на Милу и сказала: «Нехорошо поступаешь, доченька, мужчина у женщины должен быть один, желательно всю её жизнь один».
 
Милка улыбнулась: «Да ладно вам, тётя Мадина, одной девушке в этом мире не прожить!»
 
«А я тебе и не предлагаю одной. Я говорю — с одним. Вот у меня была одна подруга, так она говорила такую фразу: „Я за мужиков не держусь!“ И в итоге осталась одна».
 
«Как? Я за мужиков не держусь? Серьёзно? Ну так она не понимала женскую природу, похоже, она была совсем дура!»
 
«Она осталась одна», — жестко прервала смех Милы Мадина, — «и ты, доченька, останешься одна».
 
Милка на секунду задумалась: «ну нет, тетя Мадина, я же не дура. У меня, тетя Мадина, – диплом красный по психологии».
 
Мила свято верила: мужчина — это не личность, а функция. Функция оплачивать, решать проблемы и вовремя исчезать, не обременяя её своим присутствием дольше необходимого. Она надеялась, что каждый следующий станет лучше, круче прежнего — словно подбирала детали для идеального механизма, где ей отводилась роль единственного постоянного элемента.
 
 
После Прокопенко были разные. Какой;то риелтор с комплексом Наполеона, потом владелец трёх цветочных киосков: дарил хризантемы пачками — и подарил гонорею в довесок. Мила не злилась. Мила коллекционировала — не мужчин, нет, а их слабости, их иллюзии, их короткие вспышки страсти. В кожно;венерологическом диспансере её уже встречали, как старую знакомую: «Милочка, опять вы? Как же вы так неосторожно?» Она кокетливо поправляла волосы и отвечала с лёгкой усмешкой: «Не виноватая я, он сам пришёл».
 
 
Милке хотелось разнообразия — для души и для тела. Разнообразие, надо сказать, было обоюдным: Мила щедро делилась не только собой, но и последствиями своих увлечений. Один бывший после расставания долго лечился и написал гневное письмо: «Ты знала!» Она ответила коротко: «Знала. Но ты же не спрашивал». Другой прислал фото справки с анализом и подписью: «Спасибо, Мила. Ты незабываема». Третий позвонил ночью, прорыдал в трубку: «Зачем ты мне это сделала?» Она сладко зевнула: «Ты сам хотел острых ощущений. А я — женщина слабая, отказать не могу».
 
 
Ирония судьбы: годы бежали, неумолимо отсчитывая минуты, а Мила старела. В бассейн она теперь ходила вечером, после девяти, когда женщин меньше, а мужчины расслаблены и романтичны. Но там теперь плескался какой;то молодняк — абсолютно не интересующий Милку. Они смотрели сквозь неё, как сквозь прозрачную воду. Для них она теперь — старуха.
Её подтянутая фигура, её фирменный смех, её коронное «ты же мужчина» — всё это больше не работало. Даже дежурный тренер, который когда;то предлагал помощь, теперь делал вид, что она — часть инвентаря, безмолвная и незаметная.
 
 
Она пробовала старые методы. Подошла к одному, симпатичному, в плавках с драконами. Улыбнулась самой загадочной улыбкой, какой когда;то сводила с ума. Спросила: «Осаночку тренируете?» Парень посмотрел на неё, потом на свою подружку, которая выходила из душа, и сказал просто: «Тренирую, но лучше с ней». Мила отступила. Впервые в жизни.
 
 
Старые «кошельки» больше не звонили. Один написал в соцсетях: «Как жизнь?» Мила ответила: «Отлично! А у тебя?» Он прочитал и не ответил. Потому что ему было всё равно. Или потому что вспомнил, сколько раз сдавал кровь после неё.
 
 
Мама уже не вздыхала — мама молчала. Даже тётя Мадина, теперь уже покойница, оказалась права: «Останешься одна, доченька». Мила осталась. Ни мужа, ни детей, ни даже хомячка. Зато — диплом, пачка рецептов и ностальгия по тем временам, когда мужчины становились в очередь, готовые играть по её правилам, готовые тратить деньги, время на Милкины радости.
 
Она сидела на кухне, смотрела на остывший чай и вдруг поняла: весь этот зоопарк, вся эта гонка за «одной девушке не прожить» закончилась. Она прожила. Одна. И даже выжила. Правда, ценой чужого здоровья, своего времени и унылого одиночества здесь и сейчас.
 
 
За окном каркнула ворона. Миле показалось — злорадно. Она усмехнулась. Психология, блин. А жизнь — она проще. И жестоко смеётся над теми, кто слишком уверен, что сможет обмануть её. Но, может, в этом и есть высшая справедливость? В том, что рано или поздно каждый получает ровно то, во что искренне верил…