Не от мира сего

Не от мира сего
Москва. Гимназия. 10-й "Б" класс. 2007год
 
Павлик сидел за второй партой ряда у окна, а Серёга — за третьей, прямо за Павликом. Паша Савёлов был отличник, хотя ему и тяжело давалась учёба, но до десятого класса у него были одни пятёрки. Когда Серёгу вызывали к доске на алгебре, Павлик резко поворачивался назад и менял учебники: свой на Серёжин. А у него, у Павлика, все задачки были решены заранее, карандашиком. Серёжке Излегощеву ставили пять или четыре, он возвращался и хлопал тихонечко Павлика по плечу: «Спасибо, братка!»
 
Излегощев пробовал научить Савёлова курить за гаражами, но Пашка всё время начинал кашлять и задыхаться, как астматик. Так и не научился курить. Ездили вместе на Горбушку, покупать диски с играми. К ним кто-то подходил и говорил: «Пацаны, "кино" не желаете посмотреть?» Павлик при этом краснел и отворачивался, а Серёга говорил: «Желаем-желаем! Почём нынче "кино"?»
Потом как-то вместе сидели на балконе, Излегощев курил и приговаривал: «Начинать надо всегда с кем-то постарше... А у неё такие сиськи, братка!»
 
«Прекрати», — опять краснел Павлик.
 
Потом в их класс перевелась она. Её звали Дарина Самирова. Павлик не слышал, как классная руководительница её представляла. Он только поднял глаза из учебника по алгебре на неё, и весь мир застыл. Весь мир перестал существовать для Павлика. Теперь есть только она. Как-то раз Савёлов осмелился заглянуть в личные дела, нашёл её и прочитал: «Отец: Камиль Оглы Заур Самир. Татарин. Мать: Лууле Вилма Со-о. Эстонка».
 
Там ещё был адрес и домашний телефон. Павлик запомнил.
 
«Завтра пятница. И два дня её, скорее всего, не увижу», — думал Павлик ночью, лёжа в кровати. У Дарины были светло-светло-голубые глаза от матери, острые скулы, наверное, от отца-татарина, чувственные губы бантиком и иссиня-чёрные волосы, которые блестели. Когда она улыбалась, обнажался ряд совершенно ровных и идеально белых зубов.
 
Павлик поднялся с кровати и посмотрел на себя в зеркало. Рост средний, или чуть ниже. Скул не было. Ну, вернее, они были овальные. Овальное лицо. Совсем обычное. Блёклые серо-голубые глаза, скорее серые, чем голубые. Средние губы. А нос почти картошкой, такой бесформенный. Мама — русская. Папа — тоже русский. Красотой родители не отличались, а «от осинки не родятся апельсинки», — с грустью подумал Павлик и лёг спать.
 
Сначала он пытался привлечь её внимание, даже записался в «дебильный», как называл его Серёга, театральный кружок, куда ходила Дарина. Но Самирова не обращала на Савёлова совершенно никакого внимания.
 
Прошло ещё полтора месяца, Павлик «потух». Как-то Излегощева вызвали к доске на алгебре, и он ждал, что сейчас Павлик обернётся и поменяет учебники, но Павлик не обернулся.
 
Тогда Серёга встал и сам, проходя мимо, быстро схватил Пашин учебник. Каково же было удивление Излегощева, когда он увидел, что учебник чистый, без единого карандашика. Серёге поставили два. «Спасибо, братка, парашу мне влепили».
 
«Мам, а как за тобой папа ухаживал?»
«Да по-разному».
«Ну, мам, что значит по-разному? Что, например, сделать, если она на меня внимания вообще не обращает...»
«Ну, пригласи её в кино».
«Пригласить, даже если внимания не обращает?»
«Да, сынок».
 
Савёлов так и не решился пригласить её в кино. А потом случайно узнал, что у Дарины дома что-то типа домашнего кинотеатра на полстены.
 
«Излегощев, а ты за кем-нибудь когда-нибудь ухаживал?» — отчаялся Павлик.
«Да! — прыснул от смеха Излегощев. — За старой бабкой горшки выносил!»
 
«Я имею в виду, за женщиной», — поправил его Павлик.
«А что, старая бабка уже не женщина?» — смеялся Излегощев. Потом Серёга с жалостью посмотрел на друга: «Они другое любят».
«Что?»
«Ну, например, некоторым, не всем, нравится, когда ты владеешь языком. Это меня эта, с сиськами, научила», — улыбнулся Серёга.
«Английским?» — ухмыльнулся Павлик.
«Английским», — отозвался Серёга.
Они посидели ещё немножко...
«Нет, я такими вещами никогда заниматься не буду... Противно».

Павлик скатился на три-четыре по всем предметам, кроме литературы.
Учительница литературы «пытала» Дарину.
«Итак, Дариночка,вспоминаем "Гранатовый браслет". Почему Желтков покончил с жизнью?»
«Я плохо помню, мы два года или три года назад это читали, Нина Ивановна».
«Да, Дариночка, мы три года назад это читали, а выпускной экзамен по всей программе у нас в этом году».
«Сейчас. Желтков был влюблён в Шеину. Хотя видел её лишь однажды. Значит, он был фантазёр, который придумал себе то, чего не было. Подарил гранатовый браслет, она его отвергла, он покончил с жизнью. Наверное, он был не совсем здоров психически, а психически больные люди часто кончают с собой. Как-то так».
Нина Ивановна подняла брови. «Класс, ещё варианты есть?»
Павлик поднял руку: «Я думаю, что это была редкая, бескорыстная любовь, искреннее восхищение тонкой красотой и жертва. Он подумал, что оскорбил её своим подарком, хотя подарил самое дорогое, что у него было. На неё, как на женщину замужнюю, из-за такого подарка могла пасть тень подозрения в измене. И чтобы сохранить её честь, он покончил с собой. Хотя я считаю, Нина Ивановна, что дарить ничего не нужно было, а просто хранить свою любовь в сердце и молиться за неё. Может быть, посвятить себя служению Богу, раз любимый человек уже с кем-то обручён?»
«Прекрасно, Савелов».
 
Павлик часто гулял около дома Дарины по выходным и точно для себя решил, что к женщинам Излегощева он не пойдёт, хоть Излегощев и звал. Он стоял на остановке и видел, как Дарина возвращается домой со своих любимых спортивных танцев. Слушает плеер, улыбается, чуть-чуть прикрывает глаза и в такт музыке покачивает головой. На шоссе мигает зелёный, Дарина не останавливается. Паша слышит резкий звук: это кто-то выруливает из-за угла на полной скорости. Савелов выбежал, схватил Дарину, и они вместе упали на тротуар, уже на другой стороне шоссе. Дарина вынула один наушник: «Савелов? Ты что, повёрнутый?» Она даже и не заметила, что только что была на волосок от смерти. «Ты это, не трогай меня своими потными руками. Иди отсюда». Дарина встала, вставила наушник опять в ухо и завернула в свой дом. А Павлик стоял ещё долго там, на тротуаре, тихо плакал, и в голове у него звучали слова: «Не трогай меня своими потными руками... Потными руками... Потными руками…»
 
Павлик сидел с Серёгой на балконе. Серёга курил и бормотал: «Ну всё, братка! Вся школа говорит, что Даринка помолвлена с Арменом Саргсяном. А ты хоть знаешь, кто это?»
 
«Армянин?» — смотря на окурок, прошептал Павлик. «То, что армянин, — это понятно. Это сынок владельца сети стоматологических клиник. Одна на Остоженке, одна на Плющихе, две на Арбате. Там денег — куры не клюют. А тебя она, знаешь, почему даже знать не хочет?» «Потому что я русский?» — вымолвил Павлик. «При чём тут русский — не русский? Я вот, если хочешь знать, карел. Но меня это не парит. Она не хочет тебя знать, потому что у тебя нет денег, нет высокого роста! Сексуального опыта, как я догадываюсь, тоже никакого нет, зато у тебя есть акне на лбу!»
 
Слова лучшего с первого класса друга резанули лезвием по сердцу, глаза Павлика наполнились слезами: «А разве рост и деньги — самое главное в жизни?»
 
В августе Дарина вышла замуж за сына владельца стоматологических клиник. А Павлик решил постричься в монахи Ново-Иерусалимского ставропигиального мужского монастыря. Через два года Дарина развелась. Она часто вспоминала выпускной класс, уроки литературы, которые до конца поняла лишь сейчас, слова Павлика и как её спасают от смерти его руки, словно крылья. Отец Камиль Заурович видел это в окно. А Павлик просто молился.

В монастыре его не спрашивали о деньгах, росте и прыщах. Не звали на Горбушку. Не учили, с кем «начинать». На послушании он перебирал старые книги в библиотеке и однажды наткнулся на «Гранатовый браслет» — потрёпанный, с выпадающими страницами. Открыл наугад и прочитал: «Да святится имя Твоё».
 
Он вспомнил тот урок, как поднял руку, как говорил о любви, которую надо хранить в сердце. Вспомнил, как Нина Ивановна сказала: «Прекрасно, Савёлов». Вспомнил Дарину — красивую, недосягаемую, живую. Вспомнил, как вытащил её из-под колёс, а она вытерла руку о куртку: «Не трогай меня».
 
Закрыл книгу. Пошёл на службу.
 
В алтаре пахло ладаном и старым деревом. За окном — стена монастыря, за стеной — Москва, в Москве — та самая школа, тот самый класс, та самая девочка, которая теперь, говорят, развелась и живёт одна в трёхкомнатной квартире на Остоженке. Говорят, у неё больше нет ни денег, ни мужа, ни даже той красоты — подувяла.
 
Павлик не знал, правда ли это. Он вообще ничего о ней не знал. И не хотел знать.
 
Но каждое утро, вставая на молитву, он произносил её имя. Не просил — благодарил. За то, что она была. За то, что он жив. За то, что однажды понял: настоящая любовь не требует ответа. Ей достаточно быть.
 
Он перебирал книги, ставил их на полки и думал о том, что Желтков, наверное, был счастлив в последний свой час. Потому что сумел сохранить любовь такой, какой она была — бездомной, неразделённой, чистой. Не растоптал её, не променял на сигареты, дешёвые диски и разговоры на балконе. Уберёг.
 
И когда в келье гасили свет, Павлик закрывал глаза и видел ту самую улицу, зелёный свет, машину, летящую из-за угла, и её лицо — испуганное, злое, живое. И чувствовал на своих ладонях тяжесть её тела — на одно мгновение, которое длилось вечность.
 
Он не знал, будет ли когда-нибудь вознаграждён за эту любовь. Он и не ждал награды.
 
Просто молился.
 
А за стеной шумела Москва, и кто-то, возможно, тоже не спал этой ночью. Смотрел в потолок и вспоминал. И не мог забыть.