Ниновка далёкая и близкая. Глава 94

После той страшной ночи, когда Яшка увёл семью Тихона в лес, он не вернулся в Ниновку. Шепня увезли, но на его место пришли новые люди — чужие, с холодными глазами и тяжёлыми портфелями. Яшка знал: будут вопросы. «Где ты пропадал все эти годы? Почему не в колхозе? А ну-ка, покажи документы».

Документов у него не было — только старая справка с Донбасса да чужая фамилия, которую он давно уже носил как краденую рубаху.

Он ушёл на юг. Работал, где придётся — на лесоповале, на стройке, грузчиком на станции. Спал в бараках, в вагончиках, а то и просто под открытым небом, если ночи стояли тёплые. Письма в Ниновку не писал — боялся, что выследят, прицепятся к Паше, к детям.

Только один раз, в конце тридцать восьмого, отправил короткую весточку через оказию: «Жив, Паша. Не ищите. Как смогу — объявлюсь». Паша ту бумажку спрятала за икону и не показывала никому.

В сороковом году Яшка осел в деревне под Воронежем. Устроился на мельницу — механиком, помощником, кем придётся. Молол зерно, чинил ремни, смазывал шестерни. Жил в углу у старухи, платил за постой картошкой да мукой.

А через дорогу от него жила Елена. Молодая вдова, с маленьким сыном Серёжей. Мужа её, Петра, задавило на стройке год назад. Осталась она одна — двадцати пяти лет, с трёхлетним парнишкой на руках. Работала в колхозе день и ночь, домой прибегала только мальца покормить да обстирать.

Яшка видел её каждый день: утром — бежит на работу, платок съехал набок, сумка с плеча сползает; вечером — возвращается уставшая, ноги волочит. Серёжка иногда сидел на крыльце, ждал мать, иногда к соседям прибивался.

Сначала Яшка просто помогал — дров наколоть, крышу поправить, воды принести. Елена благодарила, стеснялась, отказывалась. Но Яшка не слушал — делал своё дело и уходил, не задерживаясь.

Потом стал задерживаться. Садился на лавку, курил цигарку, смотрел, как Елена хлопочет по хозяйству. Иногда брал Серёжку на руки, подбрасывал к потолку. Мальчишка визжал от восторга, а Елена улыбалась уголками губ — впервые за долгое время.

— Ты бы женился на ком, Яков, — сказала она однажды вечером, когда он пришёл чинить забор. — Молодой ещё, не старый. Вон девки засматриваются.

— А мне никто не нужен, Лёна, — ответил Яшка, глядя ей прямо в глаза. — Кроме тебя.

Елена покраснела, опустила голову. Молчала долго, потом выдохнула:

— А Серёжка? Ты его примешь? Он же не твой.

— Он мой будет, — сказал Яшка. — Ежели ты согласна.

Свадьбу сыграли тихо — осенью сорокового, в сельсовете. Расписались, поставили печать. Паша узнала об этом через месяц — Яшка наконец написал.

«Женился я, Паша. Лёной звать. И сын у меня теперь — Серёжа. Чужой по крови, а сердцу родной. Живём у Лёны в хате. Я на мельнице работаю. Лёна в колхозе. Серёжка подрастает, начал говорить хорошо. Прошлым летом в сапогах отцовых ходил — больно было глядеть. Теперь у него мои сапоги есть. Сам сшил, по ноге, по мерке. Я научу его всему, что умею».

Паша письмо перечитала дважды, потом сунула за пазуху и пошла на кухню ставить самовар.

— Женился Яшка-то, — сказала Тихону.

— Ну и слава Богу, — ответил Тихон, не поднимая головы от работы.

А Поля, старшая, спросила:

— А Серёжка этот — он нам кто теперь?

— Двоюродный брат, — сказала Паша. — Или двоюродный племянник. А может, просто родной человек. Какая разница.

Весной сорок первого Яшка съездил в Ниновку — первый раз за четыре года. Привёз гостинцы: мешок муки, кусок сала, Лёнино шитьё для девчонок. Серёжку оставил дома — боялся, что тот занедужит в дороге.

— Приезжай к нам, Паша, — сказал он. — Поглядишь, как мы живём. Лёна завсегда рада будет. И Серёжку увидишь. Он у меня тянется к вам.

Паша отмахнулась — дела в колхозе, некогда. А в мыслях уже складывала в узелок гостинцы для Лёны и Серёжки.

Потом пришло воскресенье 22 июня 1941 года.

Паша сидела на завалинке, когда из сельсовета донеслось:

— Война, бабы! Немцы напали!

Репродуктор над амбаром захрипел, потом заговорил голосом Левитана. Паша встала, прижала руки к груди и перекрестилась, глядя на юг — туда, где за горизонтом лежала кубанская земля, где жили Матрёна и Андрей, и туда, где в своей новой хате ждала Яшку Елена с маленьким Серёжкой.

— Убереги их Господи, — прошептала она. — Убереги всех.

В тот же день Тихону принесли повестку — рыть окопы под Брянском. Ванюша, которому шёл двадцать второй год, записался в добровольцы. Гришка, восемнадцатилетний, рвался на фронт, но его отправили под Оскол, в учебку.

Паша осталась с девчонками — Полей, Валей, Лидой. И ждала. Писем, похоронок, вестей.

А Яшка, когда услышал про войну, бросил всё и побежал к Елене.

Она стояла на пороге, белая как мел, Серёжку в руках прижимала.

— Заберут тебя, Яша, — сказала она. — Я знаю, заберут.

— Не заберут, — сказал Яшка, хотя сам не верил. — Не возьмут. Я старый, я для войны не гожусь.

Но его взяли. Призвали в июле, определили в обоз — возить снаряды и продовольствие на фронт.

— Не плачь, Лёна, — сказал он на прощание. — Я вернусь.

Серёжка повис на его шее, цеплялся пальцами за ворот гимнастёрки.

— Папа, не уходи, — шептал он. — Папа, я боюсь.

— Не бойся, сынок, — Яшка отцепил его руки, поцеловал в макушку. — Я скоро.

Елена спрятала лицо в платок, не сказала ни слова.

Он ушёл на рассвете. Обернулся только один раз, у калитки. Лёна стояла на крыльце, Серёжка жался к её юбке. Оба смотрели на него большими глазами.

Яшка махнул рукой и зашагал к дороге. Не оглядывался больше.

     Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/30/1798