Зачем волки, уходя, обязательно...

Этот текст подпирает по смыслу Заявку на нац. идею (Приключенческое эссе) на сайте автора
vairgin.com/nac_ideya/

Зачем волки, уходя, обязательно втыкают в сугроб хвост собаки?

Вот вы едете по скоростной дороге. Вдруг откуда-то сбоку выскакивает собака. Точнее, нечто имеющее вид собаки. А именно волкособ.

Выскакивает неожиданно. Вы затормозить не успеваете и якобы собаку сбиваете. В общем, она гибнет. Вы сокрушаетесь, что погубили «невинное существо». Якобы всё из-за плохой реакции. Надо было кофе выпить для улучшения реакции, а вы не выпили. Бедная собачка! Надо бы ей памятник поставить. Хотя бы нерукотворный.

А некоторые другие водители, сбив подобную «собачку», даже не останавливаются и только презрительно сплёвывают.

А как изменится ваше отношение к случившемуся, если вы сообразите, что эта собачка вовсе не жертва, тем более не ваша жертва, а обычный волкособ (помесь выродившегося волка и ****и в собачьем обличии) в каком-то поколении, который, почувствовав в вас философскую слабину, специально кинулся под колёса именно вашей машины, чтобы вы зашлись от жалости. Жалость – это индикатор не понимания мотива того или иного поступка рассматриваемого объекта.

Мотив того, кто бросился под колёса с целью слупить с вас денег, вы понимаете и не жалеете, а вот того, кто действовал из тёмножреческого мотива, вы жалеете. Непроизвольно. Потому что разобраться в жреческих делах ещё не соблаговолили.

Итак, если вы мотив обычной псины ещё можете понять, то мотива волкособа понять вам уже не по росту, потому что белых шаманов обходите стороной. А если не сможете, не поймёте, то начнёте жалеть. Даже со слезой.

То есть волкособ своей гибелью, смысл которой вы не поняли, глубже втянул вас в иерархию собак, кис и ****ей. А вы позволили себя втянуть, в объяснении жизни ещё больше запутались, и, как следствие, стали ещё большим неудачником. А вы думали ****и отнесутся к вам снисходительно, с уважением? За это непонимание люди расплачиваются. Дополнительными автоавариями в том числе. Заодно в очередной автоаварии есть вероятность подставить под гибель вашего единственного сына, который подавал надежды.

Будете ли вы теперь, при таком понимании происшедшего на дороге, жалеть сбитую якобы «бедную собачку»?

Итак, от философской установки, связанной с волками и противостоящим им иерархии волкособов с кисами, зависит не только жизнь и смерть вашего сына, но и судьбы и ваша, и вашей жены тоже.

Все собаки стайны, а потому принимают решение даже о своей гибели не сами по себе. Это решает иерархия с котами (аналог прокуроров) во главе. Даже у собак, а у волкособов ещё в большей степени, отдельные элементы иерархии жизнью не дорожат. А чего жалеть, если они в каком-то смысле и не живут?

В таком случае появляется совсем другое описание гибели собаки в каком-нибудь селе, при посещении его волком или стаей волков. Люди утром выходят из тёплых изб на мороз, собаки нет, снята с цепи, один хвост остался – воткнутый волками в сугроб.

Ни одна псина ночью не лаяла, чтобы жителей, то есть людей, предупредить. Не лаяли ни ваш пёс, ни соседские ублюдки.

Что подумают жители села о событиях ночи? Мысли стандартны. Все собачки при приближении волков от ужаса попрятались, да так, что их было не найти, но одну волки всё-таки разыскали, сняли с цепи и сожрали. А хвост зачем-то оставили – воткнутым в сугроб. Только вот зачем? Могли бы просто этот хвост бросить.

Что этим втыканием хвоста собаки в сугроб волки хотят сказать людям? Но так далеко мысли жителей сёл не заходят. Если бы заходили, то из них получались бы шаманы.

Само собой, возможно совсем другое объяснение – о котором мог бы догадаться, конечно, не средний житель, а только шаман, если бы в селении таковой был. Если бы ****и его, шамана, из селения, оклеветав, не изгнали. Он бы мог рассказать, как всё было – да только ****и обоего пола ему не поверят. Сделают вид, что следуют каким-то другим принципам.

А дело, в изложении шамана, на самом деле, было так. Приходит в село стая волков. Все собаки трусливо попрятались. Но волки самой мерзопакостной собаки и не ищут. Самая мерзопакостная псина, ****ский выродок, проявит себя сама. Та, которая в наибольшей степени волкособ. Вот она-то из укрытия и выскочит, и провокационно ринется изображать, что она атакует волков. Именно провокационно, потому что любая псина знает, что с настоящим волком им в бою не справиться.

Похожего на волка волкособа завалить могут, но волка никогда. Атакованным волкам нечего другого не остаётся, как эту гадюку прикончить. Что они и достигают – одним ударом.

У священных грифов, которых выше мы обсуждали намного подробней, есть такое закреплённое эволюцией умение – они съеденную падаль дезинфицируют. Переваривают всё подчистую – вместе с костями и паразитами. За счёт этого закреплённого эволюцией свойства пищеварения грифов болезни в данной местности не распространяются. Наличие грифов – благословение. Для людей в том числе. Аналогичным свойством, правда, чуть слабее, обладает и пищеварение волков. Самая зловредная в селе собака, в том числе самая агрессивно против волков настроенная, самая и заразная. В ней обитают такие паразиты, которой у других собак села нет. Но если волки эту гнусь сожрут, то население селения будет от болезни защищено.

То есть посещение села настоящими волками – это благословение.

Увидев утром воткнутый в сугроб хвост исчезнувшей собаки (тайного волкособа?), жители села, будь они хоть сколько-то справедливы, должны были бы возблагодарить не только волков, но и Создателя, который создал для эволюции такую биологическую заготовку, которая и привела к появлению нынешних настоящих волков.

Но такое может случиться, если у жителей хоть на гран есть способность быть благодарными. Но благодарность появляется только у тех, кто способен видеть красоту священного грифа. Вы таких жителей встречали? Я пока нет. Членов экспедиции в статистику не включаю.

И людей, благодарящих волков за сожранную собаку, тоже пока не видел. А между прочим, те волки, которые приходят очищать селения от болезней, скорее всего, прошли обучение у грифов. Если уж не друзья, то союзники точно. Об обучении одних священных животных у других в соответствующих главах.

Предыдущих. Увы, подобные высокие материи вечно тупящему населению уж точно понимать недоступно.

Вместо этого жители селения, которое выбрали посетить волки с целью помочь начать мыслить, начинают проклинать волков, которые убили якобы самую лучшую в селе собачку. И это психологически достоверно: самую заразную тварь, обычно самую тупую и подхалимистую, дураки должны ценить больше всего.

А за проклятия в сторону волков проклинающие расплатятся. По справедливости. Тем более, что в глубине подсознания каждый знает, что ни проклинать, ни наносить какой-либо иной вред волкам нельзя. Чревато последствиями. Можно вспомнить о богине Немезиде. Любимой богине людей удачливых. И которой неудачники не интересуются совсем.

А вообще-то история с заботой волков о северных оленях повторяется и на материале человеческих поселений. Как в случае северных оленей, так и в случае собак из села, волки выедают наиболее опасных (заразных) для биоценоза особей.

Итак, иной взгляд на всё, в особенности, на священных животных.

Взгляд, который недоступен неудачникам. Вернее, они сами себя лишили «зрения» – потому и недоступен, потому и неудачники.

А если бы сами себя не лишили, то могли бы задуматься: а почему волки, которые могли бы в одно движение челюстей прикончить любую собаку, их не уничтожают подчистую всех? Вот по личному опыту не знаю, кто вкуснее: собаки или мыши? Сам сравнить не могу: не пробовал ни тех, ни других. Но судя по тому, что корейцы, и не только корейцы, охотятся на собак, а к мышам не притрагиваются, собаки намного вкуснее мышей. И бараны никакие корейцев не прельщают. Как и мыши. Собака вкуснее всего. Деликатес. Корейцы так прямо и говорят – деликатес.

А волки, которые могли бы питаться собаками, получается, добровольно обходятся баранами и мышами. Эдакий эталонный аскетизм. Что у волков за мотив придерживаться такой менее вкусной диеты? Парадоксальный ответ: мотив этот диктует забота о людях, как биологическом виде. Жреческая ответственность волков перед их Создателем.

Учиться тяжело. Мешает, как полагают, лень. Но, на самом деле, всё намного хуже. Мешают и собственные в прошлом преступления, которые застряли в теле памяти психотравмами, и унаследованные ещё во чреве матери преступления предков. Эти психотравмы извлечь из себя несколько сложнее – ибо они привычны с самого детства и в себе лично, и в родителях. Сначала аналогичную травму надо увидеть в ком-то другом, желательно ненавистном, разоблачить её, эту травму-заблуждение, а потом надо догадаться, что раз нечто есть во многих вокруг тебя, то есть и в тебе самом.

Видеть собственные недостатки – всё в любом человеке протестует. Жену тоже в упор видеть не желают. Поэтому и говорят, что об изменах жены муж узнаёт последним. Та же закономерность. Тот же принцип нежелания видеть.

Даже жителей одного с ним селения простой человек и тех разоблачать не желает. Для этого и придумали дальние путешествия, чтобы, оказавшись в другой стране, среди другого народа, начать видеть прежде не замечаемое. В странствии не отождествляешь себя с иным народом. Как бы чужая жена. Поэтому все великие, да и просто умные люди, так настойчиво рекомендуют путешествия как таковые.

В этом отношении могу привести пример из собственной жизни. Поскольку вырос я не просто в Москве, а в академгородке (это там, где Сталин отстроил целый ряд научно-исследовательских институтов в архитектурном отношении в виде древнегреческих храмов), то видеть ущербные грани профессоров я отказывался наотрез. Не вижу и всё тут. Годы идут, а всё по нулям. Но стоило оказаться в Африке и начать общаться с тамошними профессорами, то как будто с глаз пелена упала.

Удивляешься, что за трусливые скоты эти профессора, нисколько никакими удобствами жизни не желающие поступиться ради Истины. Тюрьмы как Университета боятся, как огня. Итак, на чужих всё это видно. А со временем обнаруженные на чужих профессорах закономерности смог перенести и на «родных» российских профессоров. Да уж, странствия философам и писателям просто необходимы.

Другие народы с других континентов могут заменить, в качестве учебных пособий, другие виды животных, которые водятся поблизости от дома. К примеру, собаки. Или даже в особенности. Но только если ты сам не содержишь собаку и не носишься вокруг неё на задних лапах. Дай волки волю своим гастрономическим предпочтениям, и сожри они всех собак подчистую – и не будет у людей учебного пособия. Умственное развитие людей, и без того слабое, затормозится ещё сильнее. Вот волки и начинают питаться овцами и, прости Господи, мышами. Из заботы не только о людях, но и о биоценозе вообще.

То есть при наличии некоторого умственного развития степной животновод, увидев задранную волком овцу, должен был вы вознести хвалу волку и Создателю – что вместо собаки тот обошёлся овцой. Явил аскетизм. Но это при некотором умственном развитии – только тогда, когда животновод начнёт видеть в волке Учителя. Ну, и много вокруг нас таких, у кого раскрыты глаза? Можете кого-либо вспомнить?

А вот тех, у кого закрыты, вокруг полным-полно. Пишется эта глава в Семипалатинске, Северо-восточный Казахстан. Город маленький, незаметный. Знаменитым его сделал товарищ Сталин, подписав в 1947 году постановление об организации семипалатинского атомного полигона.

А до Сталина здесь никого из заметных персонажей не было – за исключением разве что писателя Фёдора Михайловича Достоевского, которого ныне читают везде, за исключением разве что России. Здесь, в Семипалатинске, у Достоевского был любовник – барон Врангель, прокурор и грабитель древних захоронений ныне исчезнувшего народа «грифы, стерегущие золото». Этот прокурор-любовник оставил подробные мемуары о пребывании здесь Достоевского.

Особо не стеснялся, и мемуары получились читабельные и богатые на разоблачающие детали.

В частности, прокурор, он же начальник тюрьмы, барон Врангель пишет, что, когда он с Достоевским жил на первой в Семипалатинске съёмной даче, они с умилением сажали цветочки и игрались с волчонком, который был ласков как щенок (собака). Вот спасибо, что описал и эту деталь – ту, что волчонок во внутреннему строю был совсем не похож на волчонка, а подобно собаке или волкособу, играя с педерастами, был при этом особенно ласков.

Справедливость этой мемуарной записи можно проверить. Тем, кому нравятся волкособы будут панически бояться волков. И точно! У Достоевского есть рассказ, о котором нигде в России не упоминают, но в Семипалатинском Музее Достоевского на него делают особенный упор. Почему-то. «Мужик Марей». Сюжет глупейший, вот уж точно, откровенно педерастический. Когда Достоевский был ещё маленьким и то ли на поляне дремал, то ли на поляне просто лежал на траве, ему почудился крик «Волки идут!» Никаких волков не было, не было и никакого крика, но Достоевский свято уверовал в реальность этой своей галлюцинации (не надо забывать, что Достоевский страдал падучей), вот и бросился бежать куда глаза глядят.

И на косогоре увидел пашущего на лошади мужика Марея, которого в селе все презирали, только в рассказе нет и намёка на то, за что именно его все презирали настолько, что в тюрьме его место было бы у параши. Маленький Достоевский бросился к мужику Марею с криком «Волки! Волки!»

Мужик Марей бросил пахоту, нежно обнял Достоевского и стал гладить со словами: «Испугался, милый».

Но совести у взрослого Марея хватило, чтобы сказать барчонку, что никаких волков нет, да и крик «Волки идут!» маленькому Достоевскому только причудился. Мог бы добавить, что галлюцинировал барчонок по какой-то причуде больного подсознания, но мужик таких слов, видимо, никогда и не слыхал. Поэтому только обнимал, гладил и говорил «милый, милый».

И о мужике Марее барчонок вспоминает, что вот, поди ж ты, в селе все его презирают, а он лучше всех.

То есть полярность оценок кисы Достоевского очевидна: с одной стороны, волкособ с презираемым Мареем и прокурором прекрасны и нежны, а с другой стороны, волки – это сплошной дикий ужас.

Прокурора и его жену, а ещё жену шефа жандармов, которая постоянно подбрасывала Достоевскому денег, и прочих мусоров заметил, а они, их жёны, привечали его, да так, что рядовой солдат был вхож в их дома. Жену прокурора он вспоминает так же, как и мужика Марея.

Зато были другие объекты, которые Достоевский, наоборот, в упор не замечал. На рынке Семипалатинска минимум в XIX веке продавались кости мамонтов и их бивни. Их, любитель прокуроров и ненавистник волков не заметил, и не отметил в мемуарах. Прокурор тоже не отметил. Казахских шаманов эта парочка влюблённых тоже не заметила. Так же, как и сверхспособностей волков. И грифов тоже.

А ещё прокурор любил надругаться над могилами ныне исчезнувшего народа «грифы, стерегущие золото». Одну из украденных из кургана вещей, это был нагрудное украшение, вроде ожерелья, наверное, культового, прокурор подарил Достоевскому. Тот, через некоторое время передарил её кому-то ещё. Следы этой историко-культурной ценности затерялись. Возможно, это была редкая вещь, которой не хватает, чтобы реконструировать жреческое содержание народа, принявшего на себя столь странное и нетипичное название.

Единственный здесь вопрос: когда прокурор грабил захоронения «грифов», то из какого мотива он это делал? Просто хотел нажиться? Или уничтожал всякие следы народа, принявшего столь жреческое самоназвание? Или это было кощунство, так сказать, прямого действия?

То, что волки, посещая селение, снимали с цепи какую-то особенную собаку, утаскивали, скорее всего, для дезинфекции сжирали её без остатка, в итоге оставался только хвост, воткнутый в сугроб, любовник прокурора (а прокурор был младше Достоевского на 10 лет) тоже не заметил. Такое вот селективное видение мира: несуществующие волки оставляют неизгладимый отпечаток на всю жизнь, в соединении с оглаживанием и повторением слов «милый, милый», а вот воткнутых в сугроб хвостов, здесь это не редкий случай и ископаемых мамонтов на базаре не заметил.

Что удивляться, что этого селективно слепого педерасты превозносят до небес, как великого людоведа и душелюба, а Россия чуть ли не единственная страна, в которой немало тех, которые наотрез отказываются читать уродские тексты Достоевского. Отказываются, несмотря на принуждения от властителей.

Его, Достоевского, да ещё изовравшегося Солженицына (место обоих в камерах было у параши) с его постоянной головной болью.

Головной болью, от которой мог бы легко избавиться, если бы посмотрел на волков благосклонно, без вранья, а на педерастов, наоборот, разоблачающим взглядом.

Каждый, по сути, стоит перед выбором: постоянная головная боль, или миллионы долларов от власть предержащих. Миллионы в виде, в том числе, и Нобелевской премии.

Вот окажись Солженицын на дороге зимой, а автобус уже уехал, то что бы волкособы с ним сделали? И что бы он сделал, чтобы внимание волкособов привлечь? Не прихватил бы он предусмотрительно с собой собачий хвост? Чтобы напоследок ввести в заблуждение мусоров и без того тупящих дальше некуда?