сны. 5. 2

Жестеславный и мотородвижимый автобус этаким одним богатырским взмахом ложится, расхрабрившись, на правый борт, салон, сутулый и обветшалый, делает  крен со свистом залихватским и придыханием сердечным, и причаливает в стойло у станции метро, и ещё на ходу, заблаговременно, перламутровые створки моллюска широко распахиваются, сочась сладкими жидкостями телесными, и шум, и разнузданная пляска дождя врываются, смеясь и ругаясь, непрошенные гости, внутрь вместе с холодом пронырливым и влагой с улицы студёной, где тротуары картаво глядят на дорогу щербатыми своими улыбками. Немалого размера указующий знак с литерой, что знаменует также  и мужское начало (буква М иначе), поглотив газов инертных, распят на позорной стене с отбитой штукатуркой, из кровоточащих ран и стигмат которой выглядывают грубые куски крупного обожжённого кирпича, и навязчиво озаряет малахитовой крошкой подходы к  вратам в царство подземное.
Свершилось и окончено. Салон автобуса рассыпается за спиной в пепел и бестелесный дым и скрывает прежнее действие своим пологом, опадая качающимися волнами красного бархата, точно вылинявший занавес в старом заброшенном театре Орфей с резными фигурами древних богов на фронтоне (кому они служат теперь?), театре, что на улице Восстания в старом городе, безликие восковые зрители в саванах из парчи остаются недвижимыми манекенами на своих местах в партере, когда я, резко поднявшись с сидения, выхожу наружу и погружаюсь в стихию: лужи проваливаются под ногами, дождь льёт за шиворот, острые капли бьют в лицо. Несколько десятков скорых шагов по крупной залитой водой тротуарной плитке проносят меня к стеклянному шлюзу в метро, единый взмах петель отрезает меня от улицы  равнодушным движением.
Пространство над головой множественно расширяется, расходясь большими концентрическими спиралями и превращая всю поверхность от потолка до пола в сплошной серый ракушечный берег, от чего чувство объёма искривляется и возникает ощущение, что огромная песчаная воронка затягивает в своё алчущее зево. Звук здесь тоже меняется, он становится гулким и звонким, а нахлёстывающее друг на друга эхо голосов и шагов, идущих снизу, льётся подобно шумящей реке, несущейся под землёй. Охранник у самой стены, остановившись на мгновение, инертно окидывает меня взглядом и, не находя ничего, за что мог бы зацепиться глаз, продолжает свой круговой обход. Мои пальцы проворно обшаривают карманы куртки и, обнаружив жетон среди мелочи и клочков бумаги, ловким движением проталкивают его в приёмник, заглушённый звон монеты распахивает рамки и турникет довольно проглатывает меня своей пастью. Ноги становятся на чёрную прорезиненную ступень эскалатора, и громадная выложенная блестящей плиткой труба тоннеля уносит меня в своё чрево. Холодный речной ветер тотчас задул в лицо и наполнил лёгкие резким смолянистым запахом креозота – запахом детства, запахом солнца и летних дней, запахом долгих прогулок вдоль гравийных насыпей железных дорог и заброшенных мостов. Тёплые шары светильников, подмигивая, проносились по левое плечо и неумолимо уменьшались в размерах, возносясь наверх к вестибюлю. Воздух становился всё более влажным и промозглым по мере спуска в метро, а неразборчивый прежде сплошной шум внизу получал новые оттенки, выделявшиеся теперь в отдельные голоса и звуки.
Наконец, впереди замаячил более яркий свет и, спустя какое-то время, бесконечная лента ступеней вытолкнула мои ноги на расчерченную толстыми жёлтыми линиями платформу. На перроне было немного людей, большинство стояли обособленно: кто был занят собственными мыслями, отчитывая себя за пережитые неудачи, кто нетерпеливо поглядывал на часы, считая в уме секунды до грядущих встреч и побед, кто читал книгу, устало прислонившись к стене, кто вёл переписку в телефоне, поспешно набирая озябшими пальцами символы на экране, а кто также, как и я, заглядывал в зияющую черноту тоннеля в ожидании поезда… прошлого… будущего… в поисках ответов.
Оправленные в металлическую рамку электронные часы по ту сторону рельс вели обратный отсчёт до прихода состава. Пятьдесят восемь. Пятьдесят семь. Чуть позже становится слышно. Неясный и неоформленный до конца шум несётся из глубины. Тело стального червя прогрызает страдающую плоть земли, от чего она кричит и стонет от боли. Несущественный изначально тремор постепенно пропитывает стены и передаётся уже через ноги всему телу, сердце начинает стучать быстрее в напряжённом ожидании и неясной тревоге. Спустя несколько мгновений лёгкий ветерок единым вздохом проносится вперёд по платформе, гул становится всё громче, забиваясь в барабанные перепонки, и в нём уже точно различается неотвратимый стук колёс и скрежет отполированного металла. Заключительным аккордом становится выскакивающий из темноты слепящий столп света, что рассыпается искрами по платформе, слизывая вспугнутые тени и звенит стеклянной крошкой по рельсам. Свет настолько яркий, что тысячей острых игл пронзает глаза, вселяет страх и беспомощность, обездвиживает, спутывает руки за спиной тугими кожаными ремнями и бесцеремонно таращится в сжатый зрачок…
– Реакция в норме – говорит голос из массивного белого пятна размером с эллиптическую галактику типа Е0, радужные проскальзывающие блики и световые газовые кольца постепенно рассеиваются и угасают, короткими вспышками выхватывая отдельные элементы окружения. Крепкие мужские руки выключают медицинский фонарик и  убирают его в нагрудный карман халата, на котором приколото удостоверение личности с фотографией, но буквы не разобрать, они всё ещё скрываются  мутной пеленой, выделяется открытое лицо с ямкой на подбородке и щетиной с лёгкой проседью, холодные голубые глаза смотрят прямо. Это первое, что попадает в поле зрения.
– Теперь следите за моим пальцем – говорит доктор и его медленные  движения описывают незатейливую траекторию по сторонам света, приближаются к лицу и отстраняются прочь, за его спиной, ближе к выходу из кабинета в озарении настольной лампы силуэт молодой девушки с аккуратно заколотыми волосами в таком же белом халате, она быстро записывает в журнал авторучкой.
– Хорошо – наконец, произносит эскулап и складывает ладони в замок перед собой. Комната совсем крохотная: каких-то три шага в ширину и чуть больше шести в длину. Ни одного окна, скупое сияние лампы медсестры тщетно пытается осветить голые стены. Девушка перестаёт писать и поднимает голову.
– Извините, доктор – она медленно встаёт со своего стула и закрывает журнал.
– Пациента привезли с подозрением на расстройство – её слова стыдливо затихают ближе к концу предложения.
– Так передали из приёмного – она будто извиняется и, отвернувшись от стола, плавно скользит к доктору, и, встав позади него, кладёт кончики пальцев ему на плечи.
– Старшая сестра так сказала – теперь специально растягивает слова девушка и не отводит взгляд от осматриваемого.
– Ну-ну, не стоит отчаиваться, дорогуша – доктор откидывается на стул,  складывает руки накрест на груди и бодро покачивает ногой в коричневых кожаных туфлях – мы это ещё внимательно изучим.
Я пытаюсь принять более естественную, как мне кажется, позу, поскольку после безвременной пропасти забытья и отрешённости просыпаются, наконец, и  телесные ощущения, и первое из них, это то, что шею начинает сводить мышечный спазм. Брошенного мимолётного взгляда оказывается достаточно, чтобы оценить весьма скованное положение моего тела. Мои ноги накрепко привязаны тонкими кожаными ремнями к ножкам стула, а руки, в свою очередь, выгнуты за спину и плотно зафиксированы таким же образом. Впрочем, к великой моей радости, голова ничем не обременена и  двигается вполне свободно, чем я не упускаю возможности воспользоваться и начинаю вертеть ею в стороны.
– Не стоит так переживать – успокаивает доктор, вытягивая ладонь в мою сторону – Я задам Вам лишь несколько достаточно простых вопросов и хочу услышать на них такие же простые ответы. Вот и всё. Когда мы с Вами закончим, то с величайшим удовольствием попрощаемся и дороги наши разойдутся.
– От..отп...отпус….тите – во рту пересохло, звуки проваливаются и прилипают к языку.
– Знаете, это же для Вашей безопасности – уверенно объясняет мужчина, девушка в халате утвердительно кивает и подмигивает мне.
– Развяжите! – мой голос становится сильнее, наполненный злостью, я резко дёргаю руками в надежде ослабить ремни, они больно впиваются в запястья.
– Ранее Вы пытались причинить себе вред, именно поэтому Вас и связали – продолжает доктор, видно, как утомительны и излишни эти обоснования.
Я делаю попытку подпрыгнуть вместе со стулом, одним резким движением оттолкнувшись ступнями от пола, мужчина ловко отшатывается назад, я же чувствую странный хруст в спине и с грохотом падаю вниз, барахтаясь точно какой-то майский жук на чёрном хитиновом панцире. Сам уже прекрасно понимая, что мои действия были поспешны (надо было хоть садануть ему в лицо!), и я, к огромному моему сожалению, допустил невероятный промах, мне оставалось лишь кривиться от боли в лопатке и руках, на которые я приземлился после падения.
– Зря себя так ведёшь – говорит теперь доктор, добавив нотку жёсткости к своим словам.
– Как животное – обиженно добавляет сестра, прижавшись к стене (она-то сразу прыснула в сторону, стоило ей заметить мои малейшие шевеления, и теперь не торопилась ко мне приближаться вновь).
– Да, конечно – он становится над головой и, поднатужившись, уверенным движением возвращает стул на ножки, затем обходит меня спереди.
– Нам стоит установить доверительный контакт – говорит он, а я продолжаю дёргать руками и возбуждённо махать в стороны.
– Отпустите! – бросаю сквозь зубы, лопатка болезненно ноет, а мои ноздри часто расширяются, хватая воздух, но моё требование вызывает лишь улыбку сожаления у собеседника.
– Нет. Так не выйдет. – отрезает он –  Для Вашей безопасности, в первую очередь.
– От-пус-ти-те! – не успокаиваюсь я, тараща на него глаза и мотая головой, и собираюсь с силами для новой атаки.
Доктор же, заметив мои старания, опускает крепкие руки мне на плечи и прижимает к стулу.
– Хватит! – повышает он голос, чтобы осадить меня, я же, упустив шанс, больно боднуть его, собрав сколько есть слюны, плюнул ему в лицо, плевок не удался, но мой жест был вполне очевиден. Он отпускает меня и делает шаг назад.
– Мы всё же побеседуем с Вами – не отступает он и кивает медсестре, которая стоит в стороне, ожидая дальнейшего развития событий.
– Два кубика, дорогуша – даёт команду мужчина, и она ловко извлекает из кармана ампулу и шприц, всего несколько движений – и пустая стекляшка со звоном падает на пол. Всё это время я не отвожу глаз от девушки в халате.
– Лучше не сопротивляйтесь – предупреждает доктор – иначе могут быть неприятные последствия, сестра хорошо ставит уколы, но сломанная игла точно причинит неудобства – я пытаюсь дёргаться, тогда он становится позади меня, сдерживая лишние мои колебания.
Я внимательно слежу за шприцем, и даже, кажется, уже вижу сверкнувшую капельку жидкости на кончике иглы  в руках медсестры, она порхая, точно окрылённая ангелами, подходит ко мне (при виде заточенного стального хоботка моё тело впадает в ступор), и делает инъекцию в плечевую мышцу, жало безболезненно проходит ткани и впрыскивает препарат.
– Вот и хорошо – мужчина отпускает меня и беззаботно теперь отходит к письменному столу, где с интересом открывает журнал, в котором прежде производились записи, и перелистывает несколько страниц. Девушка преданно следует за ним и показывает пальчиком, видимо, особо важные места сего сочинения. Доктор только соглашается и кивает. Они продолжают разговаривать шёпотом или совсем без звука, может, вовсе позабыв обо мне или же только делают вид, что не обращают внимания на человека, привязанного ремнями к стулу. Мне не  понятно почему, но чем сильнее я напрягаюсь, пытаясь их разглядеть, тем больше они отдаляются от меня и меньше становятся их фигуры в белых халатах, хоть и стоят на прежнем месте, не шевелясь. Я бы мог, наверное, докричаться до них, если бы оставались силы, но уже слишком поздно, их не различить вдалеке и губы сухо и тщетно пытаются разомкнуться, чтобы вымолвить хоть слово. Я теряю контроль над телом. Мои ноги срастаются с ножками стула, на котором я сижу, оплетают их крепкими древесными корнями, а мои руки, вывернутые ураганом, пришедшим из-за моря, топорщатся к северу кустистыми ветвями, в гуще которых скрыто от посторонних глаз птичье гнездо и маленькие желторотые птенцы тревожно открывают свои крошечные пасти, глядя с высоты на крутые скалы вокруг и диких тварей, что обитают внизу. Рванные облака несутся по небу, как дикое стадо бизонов, взрывая копытами землю, топча под своими ногами гниющее вчера, туманное завтра и огненную степь. Красное солнце тонет в пыли и бросается вслед за ними, спотыкаясь и теряя по дороге свои горящие космы, ударяясь в синие вечера и розовые витрины. Оно бежит в приступе паники, точно паук по стене, и наталкивается вдруг на сутулую лампу на столе. Кабинет выпячивается вперёд, становится почти круглым, как в линзе, доктор поворачивается ко мне, подходит вплотную (я слышу, как шевелятся волосинки в его носу), присаживается рядом на стул (тяжёлая тень закрывает всю комнату) и внимательно вглядывается в моё конусовидное смотровое отверстие, он может меня не заметить (я крошечное пятно на радужке глаза), в моей комнате темно, выключен чернильный свет и надет абажур на адамово яблоко луны. Но вдруг всхрапывает резкий шорох, спотыкаясь и подпрыгивая эхом – медсестра бесчестно закрыла страницы журнала своим ящероподобным чешуйчатым длинным хвостом и притаилась в углу, шипя и стыдливо высовывая раздвоенный язык.
– А теперь я задам несколько вопросов – его рот открывается прямо перед моим лицом и ветер ударяется в громадные валуны зубов.
– Как Вас зовут?
Так говорит доктор и швыряет медсестре окровавленный кусок мяса, что завалялся в кармане его халата. Она радостно хватает его и танцует в знак благодарности.