13-я глава М. Булгаков

                3 апреля Булгаков получает приглашение режиссёра МХАТа Б. И. Вершилова
   придти во МХАТ для разговора.  Во время разговора Писатель получает приглашение написать инсценировку романа «Белая гвардия» (впоследствии эта пьеса будет называться «Дни Турбиных»). Мхатовцы пока не знают, что Булгаков работает над пьесой ещё с января 1925 года. Так что желание Булгакова и МХАТа совпало – мысль их шла по одному руслу.
                А как работал Булгаков над своими пьесами (по крайней мере над первой)? О – это интересный творческий процесс! – в «Театральном романе» Он описал  этот процесс – сочинение пьесы:
                << Родились эти люди в снах, вышли из снов и прочнейшим образом обосновались в моей келье (так Булгаков называет свою квартирку – В. К.). Ясно было, что с ними так не разойтись. Но что же делать с ними?
                Первое время я просто беседовал с ними, и всё- таки книжку романа мне пришлось достать из ящика. Тут мне стало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился  в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не простая,  а трёхмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе.  Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз я жалел,… что… некому показать, как на странице в маленькой комнатке шевелятся люди.  <…>
                C течением времени камера в книжке зазвучала. Я отчётливо слышал звуки рояля. Правда, если бы кому-нибудь я сказал бы об этом, надо полагать, мне посоветовали  бы обратиться к врачу. Сказали бы, что играют внизу под полом, и даже,
сказали бы. возможно, что именно играют. Нет, нет! Играют на рояле у меня на столе, здесь происходит тихий перезвон клавишей. Но этого мало. Когда затихает дом, и внизу ровно ни на чём не играют, я слышу, как сквозь вьюгу прорывается и тоскливая, и злобная гармоника , а к гармонике  присоединяются и сердитые и печальные голоса и поют и поют . О нет, это не под полом! Зачем же гаснет комнатка, зачем на страницах наступает зимняя ночь над Днепром, зачем, зачем  выступают лошадиные морды, а над ними лица людей в папахах. И вижу я острые шашки, и слышу я  душу терзающий свист. <…>
                Всю жизнь можно было бы играть в эту игру, глядеть в страницу… А как бы фиксировать эти фигурки? Так, чтобы они не ушли более никуда?
                И ночью однажды я решил эту волшебную камеру описать. Как же её описать?
                А очень просто. Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует. Вот: картинка загорается, картинка расцвечивается. Она мне нравится? Чрезвычайно. Стало быть, я и пишу: картинка первая. Я вижу вечер, горит лампа. Бахрома абажура. Ноты на рояле раскрыты. Играют «Фауста».  Вдруг «Фауст» смолкает, но начинает  играть гитара. Кто играет? Вон он выходит из дверей с гитарой в руке. Слышу – напевает. Пишу – напевает. <…>
                Ночи три я провозился, играя с первой картинкой, и к концу этой ночи я понял, что сочиняю пьесу.>>.

                Так Михаил Булгаков писал свою первую – по большому счёту – пьесу «Дни Турбиных» по мотивам романа «Белая гвардия».
                Я уточняю: Булгаков начал работу над пьесой не в январе 1925 г. – в январе появился только замысел. Работу над первой редакцией пьесы Писатель начал в июле 1925-го. Первые редакции пьесы носили такое же название. как и роман – «Белая гвардия».  Окончательное название – «Дни Турбиных» -- было выбрано из многих вариантов.
                Первая редакция пьесы была завершена в сентябре 1925-го г. В этом же месяце Михаил Афанасьевич Булгаков читал в присутствии Константина Сергеевича Станиславского первую редакцию пьесы в театре. Здесь были повторены  почти все сюжетные линии романа и сохранены его основные действующие лица (заметим, что Алексей Турбин в 1-й редакции был ещё военным врачом). Но мхатовцы  указали Булгакову на затянутость пьесы и на то, что некоторые персонажи дублируют друг друга. В следующей редакции  (Булгаков читал её труппе МХАТа в конце октября 1925 г.) гусарский полковник Най – Турс был устранён и его реплики переданы полковнику Малышеву. Но позже (к концу января 1926 г.), когда было произведено окончательное распределение ролей (в январе 1926-го Булгаков завершил 3-ю редакцию пьесы), Булгаков убрал и Малышева, а Алексея Турбина превратил в кадрового полковника – артиллериста, который стал выразителем  идеологии белого движения. Предлагаю вашему вниманию  несколько отрывков из пьесы «Дни Турбиных»: за накрытым столом собрались Турбины, приехавший из Житомира кузен Лариосик и некоторые друзья семьи – Мышлаевский, Шервинский, Студзинский…

                Алексей. Вот, господа, сижу я сейчас среди вас, и у меня одна неотвязная мысль. Ах! Если бы мы всё это могли предвидеть раньше! Вы знаете, что такое этот ваш Петлюра? Это миф, чёрный туман. Его и вовсе нет. Вы гляньте на окна, посмотрите, что там. Там  метель, какие-то тени… В России, господа, две силы:  большевики и мы. Мы встретимся.  Вижу я более грозные времена. Ну, не удержим Петлюру. Но ведь он ненадолго придёт. А вот за ним придут большевики. Вот из-за этого я и иду! На рожон, но пойду! Потому что, когда мы встретимся с большевиками, дело пойдёт веселее. Или мы их закопаем, или – вернее – они нас.   
                А вот говорит  Лариосик Туржанский, смешной, нелепый, но такой трогательный, добрый Лариосик:
                Лариосик. Многоуважаемая Елена Васильевна! Не могу выразить, до чего мне у вас хорошо…
                Елена. Очень приятно.
                Лариосик. Многоуважаемый Алексей Васильевич.
                Алексей. Очень приятно.
                Лариосик. Господа, кремовые шторы… за ними отдыхаешь душой… забываешь о всех ужасах  гражданской войны. А ведь наши израненные души так жаждут покоя…
                Мышлаевский. Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете?
                Лариосик. Я? Да… пишу.
                Мышлаевский. Так. Извините, что я вас перебил.
                Лариосик. Пожалуйста… кремовые шторы… Они отделяют нас от всего света. Впрочем, я человек не военный.
                Кремовые шторы для Булгакова всё равно что настольная лампа: символ уюта и, может быть, мирной жизни. Но за окном бушевала гражданская война. И Алексей Турбин, полковник артиллерии, не мог отсидеться за кремовыми шторами.  Последняя сцена с его участием – последние минуты его жизни:
                Алексей  Турбин  говорит (офицерам и юнкерам):
                «Слушайте меня, друзья мои!.. Мне,  боевому офицеру, поручили вас толкнуть в драку. Было бы за что! Но не за что. Я публично заявляю, что я вас не поведу и не пущу! Я вам  говорю: белому движению на Украине конец. Ему конец в Ростове-на-Дону, всюду! Народ  не с нами. Он против нас. Значит, кончено! Гроб! Крышка! И вот я, кадровый офицер, Алексей Турбин, вынесший войну с германцами, чему свидетели капитаны Студзинский и Мышлаевский, на свою совесть и ответственность принимаю  всё, всё принимаю и, любя вас, посылаю домой».

                Рёв голосов. Внезапный  разрыв.

                Алексей Турбин: «Срывайте погоны, бросайте винтовки и немедленно по домам!»

                Юнкера срывают  погоны, бросают винтовки.

                А Алексей Турбин, прикрывая из пулемёта юнкеров, этих совсем ещё мальчишек, погибает от петлюровской пули…
                И Рождество 1919 года, которое традиционно отмечает семья Турбиных, они встречают без Алексея, ставшего после смерти матери, по сути главой семьи… Вы, конечно, помните, что в романе «Белая гвардия» Алексей тяжело ранен, потом ещё и тифом заболел, но в конце концов выздоровел, так вот, в пьесе «Дни Турбиных» он гибнет во 2-м акте (а всего в пьесе 4 акта).

                Кстати, 3-я редакция пьесы «Дни Турбиных» возникла в процессе репетиций. Реплики пьесы  досочиняли, по словам завлита МХАТа, П. А. Маркова, «по крайней мере, пятнадцать лиц».
                В ходе создания пьесы Михаил Афанасьевич испытывал двойное давление: со стороны Главреперткома, усмотревшего в пьесе «сплошную апологию белогвардейщины», и со стороны мхатовцев, стремившихся сделать пьесу, в их понятиях, более сценичной, и приблизить её к близкой театру эстетике чеховской драмы… Мхатовцы также настаивали на исключении из пьесы петлюровской сцены (петлюровцы убивают еврея), а Булгаков считал эту сцену одной из ключевых в пьесе. Булакову пришлось пойти на это. Но потом, через много лет после смерти Драматурга, «Дни Турбиных» стали печатать, восстановив эту сцену. Вот она:
(герои этой сцены говорят, мешая русские слова с украинскими):
    Появляется пустое, мрачное помещение. Надпись:»Штаб 1-й Кинной Дивизии». Штандарт голубой с жёлтым. Керосиновый фонарь у входа. Вечер. За окнами изредка стук лошадиных копыт. Тихо наигрывает  гармоника – знакомые мотивы. Внезапно за стеной свист, удары.

               Телефонист (в телефон). Це я, Франько, -- вновь включився в цепь. В цепь, кажу. Слухаете? Це штаб кинной  дивизии.
Телефон поёт сигналы. Шум за сценой. Ураган и Кирпатый (кличка и фамилия  петлюровцев -- В. К.)  в  красных хвостах на папахах вводят дезертира – сечевика. Лицо у него окровавленное.
               
               

                Болботун. Що такое?
                Ураган. Дезертира поймали, пан полковник.
                Болботун. Якого полку?
                Молчание.

 Якого полку, я тебя спрашиваю?
                Молчание.
Телефонист. Та це ж я! Я из штабу, Франько, -- включився в цепь!
 Болботун. Що ж ты, бога душу твою мать! А? Що ж ты. У то время, як всякий честный казак вийшов на защиту Украинськой  республики  вид белогвардейцив та коммунистив, у то время, як всякий хлибороб встал в ряды украинськой армии, ты ховаешься в кусты? А ты знаешь, що роблют с нашими  хлиборобами гетьманские офицеры? Живых у землю зарывають! Чув?!
 Так я ж тебе самого закопаю у могилу! Самого! Сотника Галаньбу!
                Голос за сценой:»Сотника требуют к полковнику!» Суета.
  Де ж вы  его взяли?..
                Кирпатый.   По-за штабелями, сукин сын, бежав, ховався.
                Болботун. Ах ты зараза, зараза.
                Входит Галаньба, холоден, чёрен, с чёрным шлыком.
                Допросить, пан сотник, дезертира…
                Галаньба (с холодным лицом).  Якого полку?
                Молчание.
                Дезертир (плача). Я не дезертир. Змилуйтесь, пан сотник! Я до лазарету пробырався. У меня ноги поморожены зовсим.
                Телефонист (в телефон). Де ж диспозиция? Прохаю ласково. Командир кинной дивизии прохае диспозицию. Вы слухаете?
                Галаньба. Ноги поморожены? А чему ж це ты не взяв посвидченья вид штабу своего полка? А? Якого полку? (Замахивается).
                Слышно, как лошади идут по бревенчатому мосту.
                Дезертир. Второго сечевого.
                Галаньба. Знаем вас – сечевиков. Вси зрадники. Изменники. Большевики. Скидай сапоги, скидай. И если ты не поморозив ноги, а брешешь, то я тебя тут же расстреляю. Хлопцы! Фонарь!
                Телефонист. Пришлить на ординарца для согласования. В Слободку! Так! Так! Слухаю!
                Фонарём освещают дезертира.
                Галаньба (вынув маузер). И вот тебе условие: ноги здоровые, -- будешь ты у меня на том свете. Отойдите сзади, чтобы я в кого-нибудь не попал.
                Дезертир садится на пол, разувается. Молчание.
                Болботун. Це правильно. Щоб другим був пример.
                Кирпатый (со вздохом). Поморожены… Правду казав.
                Галаньба. Записку треба було узять. Записку. Сволочь! А не бежать из полка…
                Дезертир. Нема у кого. У нас ликаря в полку нема. Никого нема. (Плачет.)
                Галаньба. Взять его под арест! И под арестом до лазарету! Як ему ликарь ногу перевяжет, вернуть его сюды в штаб и дать ему пятнадцать шомполив,  щоб вин знав, як без документов бегать с своего полку.
                Ураган (выводя). Иди, иди!
               За сценой гармоника. Голос поёт уныло: «Ой, яблочко, куда котишься, к гайдамакам попадёшь, не воротишься…»  Тревожные голоса за окном: «Держи их! Держи их! Мимо мосту… Побиглы по льду…»
                Галаньба (в окно). Хлопцы, що там? Що??
                Голос.  Якись жиды, пан сотник, мимо мосту по льду дали ходу из Слободки.
                Галаньба. Хлопцы! Разведка! По коням! По коням! Садись! Садись! Кирпатый! А ну, проскочить за ними! Тильки живыми вызьмить! Живыми!
       Топот за сценой. Появляется Ураган, вводит человека с корзиной.
                Человек. Миленькие, я ж ничего. Что вы! Я ремесленник.
                Галаньба. С чем задержали?
                Человек.  Помилуйте, товарищ военный…
                Галаньба. Що? Товарищ? Кто ж тут тебе товарищ?
               Человек. Виноват, господин военный.
               Галаньба. Я тебе не господин. Господа с гетманом в городе вси сейчас. И мы твоим господам кишки повыматываем. Хлопец, дай, тебе близче. Урежь этому господину по шее. Теперь бачишь, яки господа тут? Видишь?               
Человек с корзиной. Вижу.
                Галаньба. Осветить его, хлопцы!  Мени щесь здаётся, що вин коммунист.
                Человек с корзиной. Что вы! Что вы, помилуйте! Я, изволите ли видеть, сапожник.
                Болботун. Що-то ты дуже гарно размовляешь на московкой мови.
                Человек с корзиной. Калуцкие мы, ваше здоровье. Калужской губернии. Да уж и жизни не рады, что сюда, на Украину к вам, заехали. Сапожник я.
                Галаньба. Документ!
                Человек с корзиной. Паспорт? Сию минуту. Паспорт у меня чистый, можно сказать.
                Галаньба. С чем корзина? Куда шёл?
                Человек с корзиной. Сапоги в корзине, ваше… бла… ва… сапожки… с… Мы на магазин работаем. Сами в Слободке живём, а сапоги в город носим.
                Галаньба. Почему ночью?
                Человек с корзиной.  Как раз в самый раз, к утру в городе.
                Болботун. Сапоги… Ого-го… Це гарно!
                Ураган вскрывает корзину.
                Человек с корзиной. Виноват, уважаемый гражданин, , они не наши, из хозяйского товару.
                Болботун. Из хозяйского?  Це наикраще. Хозяйский товар хороший товар. Хлопцы, берите  по паре хозяйского товару.
                Разбирают сапоги.
                Человек с корзиной. Гражданин военный министр! Мне без этих сапог погибать.  Прямо форменно в гроб ложиться! Тут на две тысячи рублей… Это хозяйское.
                Болботун. Мы тебе расписку дадим.
                Человек с корзиной. Помилуйте, что ж мне расписка! (Бросается к Болботуну, тот даёт ему в ухо. Бросается к Галаньбе.) Господин кавалерист! На две тысячи рублей. Главное, что если б я буржуй был бы или, скажем, большевик…
                Галаньба даёт ему в ухо. Человек садится на землю.
          (Растерянно.)  Что ж это такое делается? А впрочем, берите на снабжение армии… Пропадай всё. Только уж позвольте  и мне парочку за компанию. (Начинает снимать сапоги.)
                Болботун. Ты що ж, смеёшься, гнида? Отойди от корзины. Долго ты будешь крутиться под ногами? Долго? Ну, терпение моё лопнуло. Хлопцы, расступитесь. (Берётся за револьвер.)
                Человек Что вы! Что вы! Что вы!
                Болботун. Геть отсюда!
                Человек (бросается к двери. [ Сталкивается с Кирпатым, который втаскивает окровавленного еврея. Крестится.) Берите всё, только душу на покаяние отпустите. 
               
                Галаньба. А-а… Добро пожаловать.
                Гайдамак. Двоих, пан сотник,  подстрелили, а этого удалось взять живьём, согласно приказа.
                Еврей. Пан сотник!
                Галаньба. Ты не кричи. Не кричи…
                Еврей. Пан старшина! Що вы хочете зробыть со мною?
                Галаньба. Що треба, то и зробим. (Пауза.) Ты чего шёл по льду?
                Еврей. Що б мне лопнули глаза, що б я не побачив бильше солнца, я шёл повидать детей  в городу. Пан сотник, в мене дити малы в городу.
                Болботун. Через мост треба ходить до детей! Через мост!
                Еврей. Пан генерал! Ясновельможный пан! На мосту варта, ваши хлопцы. Они гарны хлопцы, тильки жидов не любят. Воны мене уже билы утром  и через мост не пустили.
                Болботун. Ну, видно, мало тебя били.
                Еврей. Пан полковник шутит. Весёлый пан полковник, дай ему бог здоровья!
                Болботун. Я? Я – весёлый. Ты нас не бойся. Мы жидов любимо, любимо.
                Слабо слышна гармоника.

Ты перекрестись, перекрестись.
                Еврей. Я перекрещусь с удовольствием. (Крестится.)

                Смех.

                Гайдамак. Испугался жид.
                Болботун. А ну кричи: хай живе вильна Вкраина!
                Еврей. Хай живе вильна Вкраина!

                Хохот.

                Галаньба. Ты патриот Вкраины?

                Молчание. Галаньба внезапно ударяет еврея шомполом.

            Обыщите его, хлопцы!
                Еврей. Пане…
                Галаньба. Зачем шёл в город?
                Еврей. Клянусь, к детям.
                Галаньба. Ты знаешь, что: кто ты? Ты шпион!
                Болботун. Правильно!
                Еврей. Клянусь – нет!
                Галаньба. Сознавайся, что робыл у нас в тылу?
                Еврей. Ничего. Ничего, пане сотник, я портной, здесь в Слободке живу, в мене здесь старуха мать…
                Болботун. Здесь у него мать, в городе дети. Весь земной шар занял!
                Галаньба. Ну, я вижу, с тобой не сговоришь. Хлопец, открой фонарь! Подержите его за руки. (Жжёт лицо.)
                Еврей. Пане…  Пане… Бойтесь бога… Що вы робыте! Я не могу больше! Не могу! Пощадите!
                Галаньба. Сознаёшься, сволочь?
                Еврей. Сознаюсь.
                Галаньба. Шпион…
                Еврей. Да! Да! (Пауза.) Нет! Нет! Не сознаюсь. Я ни в чём .не сознаюсь. Це я от боли… Панове, у меня дети, жена… Я портной. Пустите! Пустите!
                Галаньба. Ах, тебе мало?  Хлопцы, руку, руку ему держите!
                Еврей. Убейте меня лучше! Сознаюсь! Убейте!
                Галаньба. Що робыл в тылу?
                Еврей. Хлопчик, родненький, миленький, отставь фонарь, всё скажу. Шпион я! Да! Да! О, мой бог!
                Галаньба. Коммунист?
                Еврей. Коммунист.
                Болботун.  Жида не коммуниста не бывае на свете. Як  жид – коммунист.
                Еврей. Нет! Нет! Что мне сказать, пане? Що мне сказать? Тильки не мучьте. Не мучьте! Злодеи! Злодеи! Злодеи! (В исступлении вырывается, бросается в окно.)  Я не шпион!
                Галаньба. Тримай его, хлопцы! Держи!
                Гайдамаки. В прорубь выскочит.

                Галаньба стреляет еврею в спину.

                Еврей (падая).  Будьте вы про…
                Болботун. Эх, жаль!.. Эх, жаль!..
                Галаньба.Держать нужно было.
                Гайдамак.  Лёгкой смертью помер, собака.

                Грабят тело.

                Телефонист (по телефону).  Слухаю!.. Слухаю!.. Слава! Слава! Пан полковник! Пан полковник!
                Болботун (в телефон). Командир первой кинной дивизии  полковник Болботун… Я вас слухаю. Так… так… Выезжаю за’раз . (Галаньбе.)  Пан сотник, прикажите швидче, чтоб вси четыре полка садились на конь! Подступы к городу взяли! Слава! Слава!
                Ураган}     Слава!
                Кирпатый} Наступление!

                Суета.

                Галаньба (в окно). Садись! Садись! По коням!

                За окном гул: «Ура!» Галаньба убегет.

                Болботун. Снимай аппарат! Коня мне!

                Телефонист снимает аппарат. Суета.

                Ураган. Коня командиру!

                Голоса: «Перший курень рысью марш. Другой курень рысью марш…» За окном топот, свист. Все выбегают со сцены. Потом гармоника гремит пролетая…
               
               

                Пишет Олег Михайлов:
                «… В третьей редакции [пьесы], получившей (наконец-то! – примеч. моё – В. К.) название «Дни Турбиных», Тальберг отправляется на Дон, к белому атаману Краснову, а Мышлаевский, напротив, выражает желание сотрудничать с новой властью (не зря же Булгаков хотел продолжить роман «Белая гвардия» -- несостоявшася часть замечательного романа должна была охватывать
 


весь 1919 г., Мышлаевский должен был пойти на службу к большевикам! – примеч. моё – В. К.). Здесь же, в третьей редакции пьесы «Дни Турбиных», герои пьесы ведут такой разговор:
                Мышлаевский. Довольно! Я воюю с девятьсот четырнадцатого года. За что? За отечество? А это отечество, когда бросили меня на позор?! И я опять иди к этим светлостям?!  Ну, нет. Видали? (показывает шиш.) Шиш!
                Студзинский. Изъясняйся, пожалуйста, словами.
                Мышлаевский. Я сейчас изъяснюсь, будьте благонадёжны. Что я, идиот,  в самом деле? Нет, я, Виктор Мышлаевский, заявляю, что больше с этими мерзавцами – генералами дела не имею. Я кончил!
                Лариосик. Виктор Мышлаевский большевиком стал.               
                Мышлаевский. Да, ежели угодно, я за большевиков.>>
 
                В «Песне о вещем Олеге» (её поют герои пьесы) припев меняется: вместо слов « Так за



царя, за Русь, за нашу веру» слова «Так за Совет народных комиссаров…»

                Из воспоминаний Любовь Евгеньевны Белозерской, 2-й жены Булгакова:
                << На моей памяти постановка «Дней Турбиных» подвергалась не раз изменениям.  Я помню на сцене первоначальный вариант с картиной у гайдамаков в штабе 1-й конной дивизии Болботуна. Сначала у рампы дезертир с отмороженными ногами, а затем сапожник с корзиной  своего товара, а потом пожилой еврей. Допрос ведёт сотник Галаньба, подтянутый, вылощенный,  хладнокровный убийца (Малолетков – хорош). Сапожника играл – и очень хорошо – Блинников, еврея также хорошо – Раевский. Сотник Галаньба убивает его. Сцена страшная. На этой генеральной репетиции я сидела рядом с К. С. Станиславским. Он повернул ко мне свою серебряную голову и сказал: «Эту сцену мерзавцы сняли» (так нелестно  отозвался он о Главреперткоме).>>.   
                << Впрочем, -- по словам О. Михайлова, -- именно Станиславский в угоду тому же

(без прометка)

Главреперткому предложил Булгакову написать новый текст в «Гимназии» (сцена в гимназии – последние минуты жизни Алексея Турбина – В. К.) в определённом смысле меняющий тональность пьесы. >>. Я уже цитировал этот отрывок.   И этот вариант – окончательный – я сверялся по Собранию сочинений М . Булгакова в 5-ти т.: там этот
вариант! 
                Олег Михайлов:
                << В последней редакции в финале пьесы в канун нового, 1919 года под нарастающие звуки «Интернационала» в ответ на слова Николки: «Господа, сегодняшний вечер – великий пролог к новой исторической пьесе» -- следует ответ Студзинского: «Кому пролог, а кому эпилог».
                Актёр М. И.Прудкин (будущий Шервинский) описывает  триумф  первого появления Булгакова в театре: «Мне вспоминается первое чтение пьесы М. А. Булгакова перед труппой МХАТа в нижнем фойе театра. На чтении присутствовало старшее поколение мхатовцев – К. С. Станиславский, И. М. Москвин, Л. М. Леонидов, М. М. Тарханов и молодёжь. Михаил Афанасьевич, естественно, очень волновался. Шутка ли! Первая пьеса… Художественный  театр!.. Он был бледен, непрерывно курил, пил воду, читал он превосходно; один за другим перед нами возникали образы героев пьесы, яркие, живые, чёткие. Все слушали с большим вниманием, сопровождая смехом острые, полные юмора реплики действующих лиц, и с искренним волнением – драматические куски пьесы. По окончании пьесы автора наградили дружными аплодисментами. Михаил Афанасьевич, радостный, смущённый, застенчиво улыбался, а мы, группа молодёжи, окружили его, благодарили, жали ему руки и, конечно, втайне лелеяли надежду участвовать в его пьесе.
                Хотя пьеса  ещё требовала дальнейшей доработки, для всех было ясно, что театр получает интересный драматургический материал с остро развивающимся сюжетом и с превосходными ролями, написанными свежо и не схематично, с живыми человеческими характерами, наделёнными подлинными чувствами и переживаниями. Вскоре в руководстве театра возник вопрос: кому же поручитьисполнение ролей в этой пьесе? Старшему ли поколению  блистательных мхатовцев (в спектакле предполагалось участие Л. М. Леонидова, В. И. Качалова, М. М. Тарханова, имеющих мировое признание и славу), или же отдать роли пока ещё малоизвестным молодым актёрам театра. Герои пьесы молоды, и, конечно, М. А. Булгаков стоял за
(без промежутка)
молодых исполнителей.»

                << Эту идею в конце концов поддержал и Станиславский, -- пишет Олег Михайлов. – Казалось, что пьесе дана «зелёная улица», что Булгаков в полном фаворе, что дело сделано. Ан нет. Своё мнение о «Днях Турбиных» в присутствии Булгакова 14 октября 1925 г. выразила репертуарная комиссия. Это заседание постановило «признать, что для постановки на большой сцене пьеса должна быть коренным образом переделана, а «на малой сцене может идти после сравнительно небольших переделок.»  Что было тому причиной? Мнение самого Станиславского,«старшего поколения», или письмо от 12 октября одному из руководителей театра В. В. Лужскому многомудрого  наркома просвещения РСФСР Анатолия Васильевича Луначарского (который накануне очень хвалил «Дни Турбиных»),резко переменившего свою точку зрения >>: такое с ним случалось:
                << Я внимательно перечитал пьесу «Белая гвардия» (тогда ещё не выработалось окончательное название). Не нахожу в ней ничего

(без промежутка)

недопустимого с точки зрения политической, но не могу не высказать Вам своего личного мнения. Я считаю Булгакова очень талантливым человеком, но эта его пьеса исключительно бездарна, за исключением более или менее живой сцены увоза гетмана. Всё остальное либо военная суета, либо обыкновенные заурядные, туповатые, тусклые картины никому не нужной обывательщины. В конце концов нет ни одного типа, ни одного занятного положения, а конец прямо возмущает не только своей неопределённостью, но и полной неэффективностью.    Если некоторые театры говорят, что не могут ставитьтех или иных революционных пьес по их драматургическому несовершенству, то я с уверенностью говорю, что ни один средний театр не принял бы этой пьесы именно в виду её  тусклости, происходящей, вероятно, от полной драматической немощи или крайней неопытности автора. >>.
                << Мнение Луначарского, -- по словам Олега Михайлова, -- ценилось не только из-за его «наркомовского» положения. Он сам считал себя крупным драматургом («Оливер Кромвель», «Фома Кампанелла», «Фауст и голод», «Освобождённый Дон – Кихот»), этому способствовала и критика, возводя
его в ранг «одного из создателей пролетарской исторической драмы».   Все эти сочинения справедливо забыты.  Так что остаётся загадкой: то ли это была профессиональная зависть, то ли глухота наркома  к сценическому искусству. Очевидно, письмо это подлило масла в огонь. >>.
                Так  комментирует письмо Луначарского Олег Михайлов. Я же хочу дать свой комментарий. Луначарский ведь был далеко не дурак – почему же он не понял простую вещь: если пьеса Булгакова бездарна (по словам наркома), с чего ж он взял, что Булгаков талантлив? Какие произведения  Михаила Афанасьевича могли послужить для наркома доказательством таланта Булгакова (напечатанные к тому времени, что ли)? И как может Луначарский обвинять эту замечательную пьесу в тусклости: там что ни образ – то роскошество сценическое, что ни мысль --- то перл творения! Скорей всего – всесильный нарком просто бессовестный – не мог же он быть настолько глух к чужому таланту!! Но это всего лишь мои размышления – правды, я думаю, не знает никто.
                Пьеса «Дни Турбиных» --  << … пьеса

(без промежутка)
 


о современности (О. Михайлов – В. К.) наконец обрела себя на сцене. Репетиции начались в конце января 1926 года. Ставил пьесу ровесник Булгакова Илья Судаков, влюблённый в этот спектакль.  «Молодая гвардия» театра окончательно определилась в распределении ролей. Николай Хмелёв – Алексей Турбин, Борис Добронравов – Мышлаевский, В . Соколова – Елена, М. Яншин – Лариосик, М. Прудкин – Шервинский, И. Кудрявцев – Николка. Репетиции проходили в атмосфере душевной приподнятости: шутка ли, они брали разбег, в творческом полёте соревнуясь со знаменитыми мастерами старшего поколения.>>.
                «Все участники спектакля, -- вспоминал  Михаил Яншин, -- настолько хорошо собственной кожей и нервами чувствовали события и жизнь, которые описал Булгаков, настолько близко и живо было  в памяти тревожное и бурное время Гражданской  войны, что атмосфера спектакля, ритм его, самочувствие каждого героя пьесы, рождались как бы сами собой, рождались от самой жизни.»
                Генеральная репетиция пьесы «Дни Турбиных» прошла успешно. «Нарком просвещения (О. Михайлов) Луначарский, который менее года назад назвал пьесу бездарной, резко переменил своё мнение и заявил, что пьеса наверняка пойдёт. Такой же
вывод был сделан и на коллегии Наркомпроса, правда, с оговоркой разрешить постановку пьесы Булгакова только одному Художественному театру и только на этот сезон. Наконец было дано разрешение и на заседании Политбюро 30 сентября. 
                5 октября 1926 г. состоялась премьера «Дней Турбиных» во МХАТе.  Постановка И. Судакова, под руководством К. С. Станиславского. За первый сезон 1926/27 г.г. «Дни Турбиных» прошли 108 раз, больше, чем любой другой спектакль московских  театров. Пьеса пользовалась любовью со стороны интеллигентной беспартийной публики. А публика партийная иной раз пыталась устроить обструкцию (освистывали спектакль, что ли?). Вторая жена Булгакова Любовь Белозерская в своих мемуарах воспроизводит рассказ одной знакомой о мхатовском спектакле: << Шло 3-е действие «Дней Турбиных»… Батальон (правильнее – дивизион – примеч. Бориса Соколова) разгромлен. Город взят гайдамаками. Момент напряжённый. В окне турбинского дома зарево. Елена с Лариосиком
(без промежутка)


ждут. И вдруг слабый стук… Оба прислушиваются… Неожиданно из публики взволнованный женский голос: «Да открывайте же! Это свои!» Вот это слияние театра с жизнью, о котором только могут мечтать драматург, актёр и режиссёр. >>.
                Кстати, интересный факт: спектакль «Дни Турбиных» очень нравился руководителю нашего государства И. В. Сталину; он много раз смотрел  мхатовскую постановку и однажды сказал Хмелёву, исполнителю роли Алексея: «Мне ваши усики по ночам снятся!»
                А вот отрывок из воспоминаний одного из очевидцев первой постановки «Дней Турбиных» во МХАТе, театроведа и мемуариста В. Я. Виленкина:
                << …я впервые увидел  Михаила Афанасьевича Булгакова… 7  октября  1926 года, на втором представлении «Дней Турбиных».  В сером костюме, особенно выделявшем его среди актёрских костюмов и гримов, без улыбки, как-то чуть боком, он стоял на сцене в окужении влюблённо смотревших на него молодых актёров, угловато кланяясь то им, то бешено аплодировавшему залу. А я стоял, стиснутый   (без промежутка)
толпой, в боковом проходе верхнего яруса, как и все кругом, ошеломлённый этим спектаклем, который с первой минуты   (без промежутка)
захватил меня  целиком. Последний акт не заслонил впечатления  от предшествующего. Мне всё ещё виделась белая лестница киевской Александровской гимназии ( её за много лет до этого закончил сам Булгаков – В. К.) с мечущимися по ней юнкерами и гимназистами. Вставало за окном багровое зарево, самоубийственной решимостью горели чёрные глаза Хмелёва – Алексея. Николка – Кудрявцев  криком «Этого быть не может! Алёша,поднимись!» подхватывал его беспомощно катившееся по ступеням, уже мёртвое тело и, хромая, бежал от стрелявших ему вслед по ногам петлюровцев. Мне всё ещё слышался тихий, неотступный, всё один и тот же вопрос Елены – Соколовой: «Где Алексей?» -- когда в турбинский дом принесли раненого Николку. <…>
                Мне было пятнадцать лет. Кажется, меньше всего я был тогда способен  разбираться в социальных проблемах пьесы. Задумываться над этим я стал  гораздо позднее. А тогда, в тот незабываемый вечер, я был просто захвачен врасплох. Я и не заметил, как перестал быть зрителем, как меня затянуло в какой-то совершенно новый для меня мир – в тревожную, зыбкую и, конечно, уже заранее обречённую жизнь турбинского дома, за стенами которого бушуют метели грозного 18-го года. Течение жизни в этой уютной турбинской столовой с горящим камином и кремовыми шторами, где то и дело гаснет свет в люстре и слышатся отдалённые орудийные залпы за окнами, было волнующе ощутимым, очевидно, в силу своей подспудной глубины и взрывчатой напряжённости. Это течение жизни волновало тем более остро, что даже под знаком обречённости  оно всё ещё оставалось таким бурным, многоцветным и разноголосым. Оно ещё допускало, оно ещё вмещало в себе и бездумное  мальчишеское молодечество Николки – Кудрявцева с его гитарой и «кухаркиными песнями», и какое-то особенное изящество «золотой» Елены – Соколовой, и смешную хрипатую растерянность Яншина – Лариосика, «кузена из Житомира», которого невозможно было с первой же минуты не полюбить так же, как его полюбили в семье Турбиных, и даже пьяное отчаяние Мышлаевского – Добронравова, -- пока всё это не покрывалось траурным флёром трагического прови’дения Алексея Турбина – Хмелёва.   
               
                Как я уже говорил, премьера спектакля  «Дни Турбиных» состоялась в октябре 1926 г. Но в апреле 1929-го «Дни Турбиных» неизвестно почему были сняты с репертуара, а 16 февраля 1932 г. возобновлены  -- стоило только Сталину спросить: << А что это у вас «Дни Турбиных» не идут?>> И на ответ, что они запрещены, возразить: «Вздор, хорошая пьеса, её нужно ставить, ставьте…» В письме П. Попову (своему первому биографу) от 30 января 1932 г. Булгаков писал: << … в силу причин, которые мне неизвестны… Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение пьесу «Дни Турбиных» возобновить. Для автора этой пьесы это значит, что ему – автору возвращена часть его жизни. >>.  И, столь  возобновлённые, держались на сцене МХАТа «Дни Турбиных» до июня 1941 года. Всего в 1926 – 1941 г.г. спектакль «Дни Турбиных прошёл 987 раз. << А в 1954 году (после обращения «наверх» Елены Сергеевны, последней жены писателя), -- по словам Олега Михайлова, -- «Дни Турбиных» вновь появились на сцене, уже в Московском драматическом театре им. К. С. Станиславского, художественным руководителем которого был народный артист СССР Михаил Михайлович Яншин. Автор этих строк (т. е. Олег Михайлов – В. К.) четыре раза смотрел спектакль, восхищаясь пьесой и игрой актёров. Но в памяти резче всего высветился образ Лариосика, которого играл Евгений Леонов (будущий народный артист СССР – В. К.). Не оттого ли, что сам Яншин --– Лариосик в постановках Художественного театра – смог передать молодому актёру нечто важное из своего опыта.
                Так «Дни Турбиных» обрели вторую жизнь.>>.
                << Иначе как расколом в обществе противостояние горячих защитников пьесы и её яростных противников не назовёшь. Пожалуй, не найдёшь в нашем самом богатом языке такого прилагательного к слову «успех», с каким восприняла «Дни Турбиных» публика, какие очереди выстраивались к кассе, как выклянчивались контрамарки, как наживались перекупщики билетов. И одновременно – полное тотальное отрицание пьесы коммунистами. >> ( О. Михайлов).
                << Сигналом к погрому, -- пишет В. Лосев, -- послужила статья А. Орлинского «Гражданская война на сцене МХАТ» («Правда», 9 октября), в которой один из




руководителей Главреперткома призывал  «дать отпор   б_у_л_г_а_к_о_в_щ_и_н_е  (заметим, что мгновенно даётся определение «враждебному» явлению, то есть наклеивается ярлык, который смыть практически невозможно). И как по мановению волшебной палочки во всех газетах и журналах появились статьи, заметки, рецензии, фельетоны, в которых просматривалась  одна и та же физиономия победившего русофоба. Характерны и заголовки глумливых пасквилей: «Против булгаковщины. Белая гвардия сквозь розовые очки» (А. Орлинский), «Дни, которые потрясли театральную общественность»  (О. Литовский), «Суд над «Днями Турбиных» (П. Кр – в), «Театральная политика советской власти» (М. Бройде), «Фальшивый вексель гр. Булгакова (Ст. Асилов), «Неудачная инсценировка» (М. Загорский), «Досадный пустяк» (Мих. Левидов), «Долой «Белую гвардию» (М. Гольман) и т. д.  Лучше всех  точку зрения победившего  русофоба выразил поэт А. Безыменский в своём «Открытом письме»: «… этих людей (Турбиных – примеч. В. Лосева) благородных и негодяев… мы расстреливали. Мы расстреливали их и на фронтах,  и здесь могучей рукой, именуемой ВЧК и руководимой нашим замечательным Феликсом(Дзержинским – В. К.)…»>>.
                Были, конечно, и другие, принципиально отличавшиеся отзывы. Так, неизвестный сексот (скорее всего – литератор) сообщал по инстанции: << Алексей Толстой говорит пишущему эти строки, что «Дни Турбиных» можно поставить на одну доску с «Вишнёвым садом» >>. Но давая такую оценку (сравните её с позднейшими воспоминаниями зав. литературной частью театра П. А. Маркова, что булгаковская пьеса стала «весной молодого Художественного театра, «своего рода новой «Чайкой» >>), Толстой, однако, говорил это в узком кругу, совершенно не намереваясь предать свою оценку печати,
                Впрочем, Булгаков всем своим существом ощущал тот восторженный приём, какой ему оказывали зрители. Так, один  из них, назвавшийся персонажем пьесы – Виктором Викторовичем Мышлаевским, делился с Булгаковым самым сокровеным и наболевшим: «Дождавшись в Киеве прихода красных, я был мобилизован и стал служить новой власти  не за страх, а за совесть, а с поляками дрался  даже с энтузиазмом… Но вот

 (без промежутка)
медовые месяцы революции проходят. Нэп. Кронштадтское восстание. У меня, как и у многих других, проходит угар и розовые очки начинают перекрашиваться  в более тёмные цвета… Ложь… ложь без конца… Вожди? Это или человечки, держащиеся за власть и комфорт, которого они никогда не видели, или бешеные фанатики, думающие пробить лбом стену. А самая идея?! Да, идея ничего себе, довольно складная, но абсолютно не претворимая в жизнь… Обращаюсь с великой просьбой к Вам от своего имени и от имени,  думаю, многих, таких же, как я, пустопорожних душой. Скажите со сцены ли,  со страниц ли журнала, прямо или эзоповым языком, как хотите, но только дайте знать, слышите ли Вы эти едва уловимые нотки и о чём они звучат? И дальше по латыни (В. К. – Цезарь, идущие на смерть приветствуют Тебя.)». 
                И это несмотря на то, что в каком-то смысле 3-я, окончательная редакция «Дней Турбиных» была уже   д_р_у_г_о_й  п_ь_е_с_о_й  в сравнении со 2-й редакцией. Но зритель как бы проникал в замысел автора, не замечая нанесённого  произведению ущерба, вызванного давлением Главреперткома и самого
(без промежутка)

Художественного театра. Он  х_о_т_е_л   в_и_д_е_т_ь   в ней больше, чем давал автор, чему способствовала и блестящая игра молодых актёров, которые, как говорится, проснулись на другой день после премьеры «Дней Турбиных» знаменитыми. И для интеллигенции это была   о_т_д_у_ш_и_н_а  от вялых,  пропагандистских пьес о современности, которые преобладали в репертуаре советских театров.
                Голоса Мышлаевских, однако, тонули в хоре шариковых и швондеров. Особенно неистовствовали идеологи РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), обвиняя Булгакова в контрреволюционности.  Анонимный сатирик писал в литературном альманахе «Удар за ударом», выходившим под редакцией того же А. Безыменского:
                Стоит этот МХАТ – стан и слава Бул – гадам, --
                Лицом к Турбиным, к революции задом…

                С нападками на пьесу выступили и «первый поэт  Страны Советов» Владимир Маяковский и менявший свои мнения А. В. Луначарский. Это уже была тяжёлая артиллерия. Нарком просвещения утверждал (в газете «Известия» 8 октября 1926 г.), что в пьесе царит «атмосфера собачьей свадьбы вокруг какой-нибудь рыжей жены приятеля» (Елена – главная героиня пьесы – рыжеволосая). кроме того, Луначарский считал «Дни Турбиных» «полуапологией белогвардейщины», а в 1933 г. назвал эту пьесу  «драмой сдержанного, даже если хотите лукавого  капитулянтства».   В статье журнала «Новый  зритель» от 2 февраля 1927 г. Булгаков отчеркнул  вот что:  << Мы готовы согласиться с некоторыми из наших друзей, что «Дни Турбиных» циничная попытка идеализировать белогвардейщину, но мы не сомневаемся в том, что именно «Дни Турбиных» -- осиновый кол в её гроб. Почему? Потому, что для здорового советского зрителя самая идеальная слякоть не может представить соблазна, а для умирающих активных врагов и для пассивных, дряблых, равнодушных обывателей та же слякоть не может дать ни упора, ни заряда против нас. Всё равно как похоронный гимн не может служить военным маршем. >>. Нечто похожее сказал однажды Сталин – что-то вроде того, что от »Дней Турбиных» больше пользы, чем вреда. Если уж, мол, такие люди, как Турбины, разочаровались в белом движении – значит большевики действительно сильны. Что-то вроде этого сказал Сталин – поклонник булгаковской пьесы.    
                Но вернёмся к рецензиям    на произведения Булгакова. Драматург в письме  правительству в 1930 г. (о нём мы ещё будем говорить – подробно) отмечал, что в его альбоме собралось вырезок  298 «враждебно – ругательных» отзывов и 3 положительных, и подавляющее большинство их было посвящено «Дням Турбиных».
                Практически единственным положительным откликом на пьесу  стала рецензия Н. Рукавишникова («Комсомольская правда», 29 декабря 1926 г.). Это – ответ на ругательное, оскорбляющее достоинство Булгакова письмо поэта Александра Безыменского, который назвал Булгакова «новобуржуазным отродьем». Рукавишников пытается убедить булгаковсских оппонентов, что «на пороге 10-й годовщины  Октябрьской революции…
совершенно безопасно показать зрителю живых людей, что зрителю  порядочно-таки приелись и косматые попы из агитки, и пузатые капиталисты в цилиндрах». Но голос Рукавишникова оказался «гласом вопиющего в пустыне» -- булгаковские оппоненты  остались при своём мнении.          
               
               
                Первое издание  пьесы  появилось в Германии (в Берлине) --  в 1927 г. перевёл на немецкий язык К. Розенберг (перевод 2-й редакции пьесы, носившей в русском оригинале название «Белая гвардия» -- у издания было двойное название «Дни Турбиных. Белая гвардия»). В 1934-м в Бостоне и Нью-Йорке были опубликованы два перевода «Дней Турбиных» на английский язык (переводчики  Ю. Лайонс и Ф. Блох). Но до опубликования этой пьесы в СССР ещё очень далеко – это будет через 21 год, в 1955-м – уже не при Булгакове. Пьеса «Дни Турбиных» была экранизирована в СССР – великолепная экранизация – режиссёр фильма Владимир Басов.
 
 ( обычный промежуток)               
                Но мы сильно забежали вперёд – вернёмся в 1920-е годы. Михаил Булгаков, по словам О. Михайлова, «перерабатывал, отстаивая каждый шаг, «Дни Турбиных», не устав однако думать о новых и новых произведениях».