9-я глава М. Булгаков

Несмотря на все тяготы жизни, Булгаков верил в себя и знал себе цену (хотя  случались у него и приступы сомнений в своём таланте). О вере в себя  говорит такая запись  в дневнике за 1923 год:
                «Среди моей хандры и тоски по прошлому, иногда, как сейчас, в этой нелепой обстановке временной тесноты в гнусной комнате гнусного дома, у меня бывают взрывы уверенности и силы. И сейчас я слышу в    (без промежутка)

себе, как взмывает моя мысль, и верно, что я неизмеримо сильнее как писатель всех, кого я ни знаю.» И тут же он делает оговорку – «Но в таких условиях, как сейчас, я возможно, присяду».

                В литературной хронике приложения газеты  … есть такое сообщение за 12 ноября 1922 г.:
                «М. А. Булгаков работает над составлением  словаря русских писателей – современников Великой революции. Он обращается с просьбой ко всем беллетристам, поэтам и литературным критикам во всех городах присылать ему  автобиографический материал.
                Важны точные  хронологические данные,  перечень произведений, подробное освещение  литературной работы, в особенности за годы 1917 – 1922, живые и значительные события жизни, повлиявшие на творчество, указания на критику и библиографию каждого. От начинающих в провинции желательно было бы получить номера журналов с печатными произведениями. Адрес: Москва, Большая Садовая, 10, М. Булгакову.»

                К сожалению, этот словарь не состоялся…

                Да, не вышло из Булгакова  составителя. Но Он – журналист, писатель, и это получалось у Него блестяще.
                <<Я живая свидетельница того, с каким жадным интересом воспринимались корреспонденции Михаила Булгакова в Берлине, где издавалась сменовеховская газета «Накануне», -- вспоминала много лет спустя Любовь Евгеньевна Белозерская, 2-я жена Писателя. – Это были вести из России, живой голос очевидца.>>. 
                И снова обратимся к воспоминаниям Эмилия Миндлина:
                <<Фельетоны Булгакова в «Накануне» очень быстро привлекли к автору внимание московских читателей, а стало быть, и издателей. Булгакова стали приглашать в другие издания. Печатала его и «Россия». В «России» появился его роман «Белая гвардия», переделанный им в пьесу «Дни Турбиных».>>.
                Роман «Белая гвардия» был задуман Булгаковым в 1922-м, после смерти матери, а написан в 1923 – 1924 г.г. (писал Он его год или полтора).
                Это первое крупное  произведение Михаила Булгакова. 
                В очерке «Киев – город», опубликованном в 1923 г., писатель, вспоминая события гражданской войны в своём родном городе, написал:
                «Когда небесный гром (ведь и небесному терпению есть предел) убъёт всех до единого современных писателей и явится лет через 50 новый настоящий Лев Толстой, будет создана изумительная книга о великих боях в Киеве.»
                Предсказание это в какой-то степени сбылось. Правда, в книге, которую Булгаков мечтал написать всю жизнь и написал через несколько десятков лет после смерти Льва Толстого – в «Мастере и Маргарите» -- одном из самых великих романов XX в., события происходят не в Киеве и с событиями гражданской войны они  не связаны. А «книга о великих боях в Киеве» была написана Булгаковым вскоре после опубликования очерка «Киев – город».
                Роман «Белая гвардия» Булгаков пишет ночами – после изнурительной газетной работы.
                Этот роман – во многом автобиографический, основанный на личных впечатлениях  писателя о Киеве (в романе – Город с большой буквы) конца 1918 – начала 1919 г.  В нём отразились события  гражданской войны, которые, естественно, были живы в памяти Писателя – прошло-то немного времени после окончания войны. Но это роман не о войне, а об интеллигенции, по воле истории оказавшейся по ту сторону баррикад. В центре романа семья Турбиных (в значительной степени Булгаковых), которая симпатична Автору (я уже, по-моему, говорил, что Турбина – девичья фамилия бабушки Булгакова – по материнской линии – Анфисы Ивановны, в замужестве Покровской).
                Впервые в литературе Булгаков показал офицеров белой армии не как врагов, а «как обычных – хороших и плохих, мучающихся и заблуждающихся, умных и ограниченных  людей, показал их изнутри, а лучших в этой среде – с очевидным сочувствием», -- по словам Владимира Лакшина. Что же привлекает Булгакова  в этих людях? Больше всего Он ценит в них «мужественную прямоту, верность чести». Честь для них – не только верность присяге, царю и отечеству, но и, по словам В. Лакшина, -- «верность другим людям, товариществу, долгу перед младшими и слабыми».  По свидетельству перепечатывавшей роман машинистки И. С. Раабен, первоначально «Белая гвардия» мыслилась как трилогия, причём в 3-й части,  действие которой охватывало весь 1919 г., Мышлаевский (большой друг семьи Турбиных, белый офицер) оказывался в Красной Армии. «Кто они, герои булгаковских  произведений?»  -- задаёт чисто риторический вопрос О. Михайлов  и отвечает на этот вопрос, цитируя П. Палиевского:
                << Своей главной темой  в литературе , -- говорит П. Палиевский, -- Булгаков считал «изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране (письмо правительству, 1930 – об этом письме я ещё буду говорить – в свой срок – В. К.). В этом он шёл за своим учителем Щедриным, который утверждал: «Интеллигенция наша ... ниоткуда не защищена; не будь интеллигенции, мы не имели бы понятия  о человеческом образе»>>.  При этом Палиевский имел в виду  рядовую массу «обыкновенных людей – врачей, служащих, преподавателей, рядовых,
(без промежутка)

священнослужителей, студентов, средний армейский состав и т. д., отвечающий за состояние «образа человеческого на деле».
                << Характеризуя свои взгляды  в пору Гражданской войны, -- пишет Олег Михайлов, -- уже позднее, на допросе 22 сентября 1926 года (мы забегаем вперёд), учинённом ОГПУ (органом по охране государственной безопасности в Москве), Булгаков мужественно и откровенно  сказал:  Мои симпатии были всецело на стороне белых.  на отступление  которых я смотрел с ужасом и недоумением.
                Личная драма  Михаила Булгакова и его большой семьи становится драмой романа «Белая гвардия» и (позже – В. К.) пьесы  Дни Турбиных». В свершившейся революции он видит величайшую катастрофу для народа и страны (кстати – замечу в скобках – революцию герои Булгакова переносят как болезнь – т. е. они болеют – вот истинное отношение Булгакова
к революции!! – об этом я уже говорил в др. месте моей работы по Булгакову).  Опорой  и надеждой для него остаётся русское офицерство. И не просто офицерство – а среднее боевое, служилое … обманываемое и предаваемое генералитетом и   и штабными жуликами и теперь в самом водовороте  исторических событий.
                Его позиция? Она выражена  в колких лозунгах, начертанных юнкером  Николкой  , которые, конечно же, перекочевали в роман из квартиры Булгаковых:
                Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку, -- не верь. Союзники – сволочи.
                Или:
                Слухи грозные, ужасные,
                Наступают  банды  красные !
                А также:
                Бей Петлюру!
                И наконец:
                Да здравствует Россия!
                Да здравствует самодержавие! >>

                Чем замечательна «Белая гвардия» (вернее что для первого романа Булгакова характерно)? << Булгаков в остро – гротескных тонах, -- пишет О. Михайлов, -- показывает эфемерность, призрачность гетманской власти, держащейся на немецких штыках, и в трагедийных, лирических – гибель прежнего, уютного и тёплого, мира. Был удивительный турбинский дом, полный радости, света, музыки (об этом я ещё буду говорить), была киевская гимназия, электрический  белый крест громаднейшего святого Владимира на Владимирской горке.  «И было другое – лютая ненависть. Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четыре тысяч мужиков с сердцами, горящими неутолённой злобой. О много, много копилось в этих сердцах» (из романа «Белая гвардия»). >>. –   
                Но не забывайте и о кратковременном (40-дневном) правлении петлюровцев, о котором Булгаков замечательно пишет в романе «Белая гвардия». «… как выдающийся писатель и художник, говорит О. Михайлов в своей книге о Булгакове, -- он (Булгаков – В. К.) вкладывает огромное содержание в борьбу русских патриотов против петлюровщины, широко раздвигая поставленные им временные рамки.
Перед нами открывается панорама, цель которой – апофеоз русского воинства, чести и верности долгу. По призыву стать добровольцами в борьбе с Петлюрой уходят на верную смерть друзья Турбина – поручик Виктор Васильевич Мышлаевский и подпоручик – артиллерист Фёдор Николаевич Степанов, шутливо прозванный ещё в гимназическую пору Карась, младший брат – юнкер Николка, а также белградский гусар полковник Най – Турс, командир артиллеристов полковник Малышев – и, конечно, сам военврач Алексей Васильевич Турбин >>.
 << Этот роман я печатала не менее четырёх раз – с начала до конца, -- спустя много  лет вспоминала И. С.  Раабен. – Многие страницы помню перечёркнутыми красным карандашом крест – накрест – при перепечатке из двадцати оставалось иногда 3 –4. Работа была очень большая… В первой редакции Алексей погибал в гимназии. Погибал и Николка – не помню, в первой или второй редакции. Алексей был военным, а не  врачом, а потом это исчезло. Булгаков не был удовлетворён романом. Помимо сокращений, которые предлагал ему редактор, он сам хотел  перерабатывать роман… Он ходил по комнате, иногда переставал диктовать…  обдумывал… Роман назывался «Белый крест», -- это я помню хорошо. Я помню, как ему предлагали изменить заголовок, но названия «Белая гвардия» при мне не было, я впервые увидела его, когда роман был уже напечатан. Я уехала с этой квартиры весной 1924 г. – в апреле или мае. У меня оставалось впечатление, что мы не кончили романа – он кончил его позднее. Когда я уехала на другую квартиру, знакомство наше, собственно, прервалось, но через несколько лет я через знакомых получила от него билеты на премьеру «Дней Турбиных». Спектакль был потрясающий, потому что всё было живо в памяти людей! Были истерики, обмороки, семь человек увезла «Скорая помощь», потому что среди зрителей были люди, пережившие и Петлюру, и киевские эти ужасы, и вообще трудности Гражданской войны…>>. 

                О пьесе Булгакова  »Дни Турбиных» мы ещё будем рассказывать – нескоро. А сейчас – снова – о романе «Белая гвардия».
                Интересно, что отрывок из ранней редакции «Белой гвардии» «В ночь на 3-е число» в декабре 1922 г. был опубликован в берлинской газете  «Накануне» с подзаголовком <<из романа «Алый мах»>>. В качестве возможных названий этой романной трилогии фигурировало не только «Алый мах» и (как вспоминает Раабен) «Белый крест», но и «Полночный крест».  В фельетоне «Самогонное озеро» (1923 г.) Булгаков так отозвался о «Белой гвардии», которую тогда писал: «А роман я допишу, и, смею уверить, это будет такой роман, от которого небу станет жарко…» Но во второй половине 20-х годов в беседе с Павлом
 Сергеевичем Поповым (первый биограф Булгакова) Писатель назвал «Белую гвардию»  романом «неудавшимся», хотя  «к замыслу относился очень серьёзно». В автобиографии, написанной Булгаковым в октябре 1924 г., Он  признался: <<Год писал роман «Белая 
гвардия».  Роман этот я люблю больше всех других моих вещей>>. Но Писателя всё больше одолевали сомнения. 5 января 1925 г. Он записал в дневнике: <<Ужасно будет жаль, если я заблуждаюсь и «Белая гвардия» не сильная вещь.>>. Но ещё раньше, в 1924 г., Булгаков записывает в дневнике: «Роман мне кажется то слабым, то очень сильным. Разобраться в своих ощущениях я уже больше не могу».
                Прототипами героев «Белой гвардии» стали киевские друзья и знакомые Булгакова. Так, поручик  Виктор Викторович Мышлаевский  списан с друга детства  Михаила Афанасьевича – Николая Николаевича Сынгаевского. Татьяна Николаевна Лаппа – Кисельгоф описала Сынгаевского в своих воспоминаниях: «Он был очень  красивый… Высокий, худой… голова у него была небольшая… маловата для его фигуры. Всё мечтал о балете, хотел в балетную школу поступить. Перед приходом петлюровцев он пошёл в юнкеры. Позже, после занятия Киева  войсками Антона Ивановича Деникина, Сынгаевский ушёл с белыми и эмигрировал.» Портрет персонажа  во многом повторяет портрет прототипа:
                «…И оказалась над громадными плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского.  Голова эта была очень красива,  странной и печальной и привлекательной красотой  давней настоящей породы и вырождения. Красота в разных по цвету, смелых глазах, в длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб был чист, без особых примет. Но вот один уголок рта приспущен печально, и подбородок  косовато срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая фантазия  откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький и неправильный  женский подбородок.» По наблюдению Бориса Соколова -- <<черты Сынгаевского сознательно соединены с приметами сатаны – разными глазами, мефистофелевским носом с горбинкой, косо срезанным ртом и подбородком. Позднее эти же приметы обнаружатся у Воланда в романе «Мастер и Маргарита».
                Прототипом поручика Шервинского послужил ещё один друг юности Булгакова Юрий Леонидович Гладыревский, певец – любитель (этим отличается и булгаковский персонаж – Шервинский – у него красивый голос). Гладыревский служил в
войсках армии гетмана Скоропадского, потом эмигрировал, как и Сынгаевский. Интересно, что в «Белой гвардии» и пьесе «Дни Турбиных»  Шервинского зовут Леонид Юрьевич, а в более раннем рассказе «В ночь на 3-е число» соответствующий ему персонаж именуется Юрий Леонидович (так же зовут Гладыревского).  В этом же рассказе Елена Тальберг (Турбина) названа Варварой Афанасьевной, как и сестра Булгакова, которая послужила прототипом Елены. Капитан Тальберг, её муж, во многом списан  с мужа Варвары Афанасьевны Булгаковой Леонида Сергеевича Карума, немца по происхождению, кадрового офицера, служившего сначала гетману Скоропадскому, а потом большевикам, у которых он преподавал в стрелковой школе. Любопытно, что в варианте «Белой гвардии», в журнале «Россия» доведённом до корректуры, но так и не опубликованном из-за закрытия журнала «Россия», Шервинский приобретал черты не только оперного демона, но и Карума.
                «--Честь имею, -- сказал он, щёлкнув каблуками, -- командир стрелковой школы – товарищ Шервинский.
                Он вынул из кармана огромную сусальную звезду и нацепил её на грудь с левой стороны. Туманы сна ползли вокруг него, его лицо из клуба входило ярко – кукольным.
                -- Это ложь, -- вскричала во сне Елена. – Вас стоит повесить.
                -- Не угодно ли, -- ответил кошмар. – Рискнёте, мадам.
                Он свистнул нахально и раздвоился. Левый рукав покрылся ромбом, и в ромбе запылала вторая звезда – золотая. От неё брызгали лучи, а с правой стороны на плече родился бледный уланский погон…
                -- Кондотьер! Кондотьер! (т.е. наёмник – В. К.) –кричала Елена.
                -- Простите, -- ответил двуцветный кошмар, -- всего по два, всего у

меня по два, но шея-то у меня одна, и та не казённая, а моя собственная. Жить будем.
                -- А смерть придёт, помирать будем… -- пропел Николка и вышел.
                В руках у него была гитара, но вся шея в крови, а на лбу жёлтый венчик с иконками.  Елена мгновенно поняла, что он умрёт, и горько зарыдала и проснулась с криком в ночи.»
                <<Вероятно, значимы для Булгакова инфернальные (т.е. демонические, адские, дьявольские) черты у таких героев как Мышлаевский, Шервинский и Тальберг, -- пишет Борис Соколов в «Энциклопедии Булгаковской». – Последний (т.е. Тальберг, муж Елены – В. К.) неслучайно похож на крысу (гетманская серо – голубая кокарда, щётки «чёрных подстриженных усов», «редко расставленные, но крупные и белые зубы», «жёлтенькие искорки» в глазах, -- в «Днях Турбиных» он прямо сравнивается с этим малоприятным животным (это несколько раз звучит в пьесе – В. К.)). Крыс, как известно, традиционно связывают с нечистой силой.>>.
                А глава Красной Армии председатель Реввоенсовета  Л. Д. Троцкий прямо уподоблен в романе сатане. 
                Тальберг драпает в Германию, как и гетман Скоропадский, когда положение гетмана становится серьёзным. В пьесе Тальберг возвращается в Киев, является к Елене и узнаёт, что она выходит замуж за Шервинского, и вынужден уйти и оставить Елену.
                Булгаков  предсказал в конце романа два варианта  судьбы участников белого движения: либо служба красным (стать кондотьерами – наёмниками), чтоб спасти свою шкуру, либо продолжение борьбы с большевиками и вероятная гибель – это, скорей всего – ждёт Николку – младшего брата главного героя «Белой гвардии» -- Алексея Турбина. Прототипами Николки стали два брата Михаила Афанасьевича – Николай и Иван Булгаковы – они воевали с красными в составе Добровольческой Армии, правда, оба  не погибли,  а эмигрировали в 1920-м году и умерли через несколько десятков лет в Париже.
                Алексей Турбин в романе, как я уже сказал раньше – военный врач. В Городе воцарились (ненадолго, но всё же!) петлюровцы, и петлюровская пуля настигла его --  Алексей тяжело ранен. Это – автобиографический образ, но Алексей Турбин, в отличие от
самого Булгакова – не земский врач, всего лишь числившийся на военной службе, а настоящий военный врач, много повидавший и переживший за три года мировой войны. И, в отличие от Алексея Турбина из романа Булгаков не был ранен. А в пьесе «Дни Турбиных» Алексей и вовсе артиллерийский полковник, и он погибает от пули петлюровца, спасая мальчишек – юнкеров. Но мы сильно забежали вперёд – о пьесе «Дни Турбиных» мы будем говорить намного позже. Сейчас разговор о романе «Белая гвардия».
                <<Алексей Турбин в войну не играет, -- пишет Владимир Лакшин. – Как и полковник Малышев, как и Най – Турс (герои романа «Белая гвардия» -- В. К.), он относится к войне всерьёз. Но зато с особой искренностью и сосредоточенной печалью приходит к нему чувство, что надо «устраивать заново обыкновенную человеческую жизнь», а не воевать, заливая всё новой кровью родную землю. Многое сближает автора с его главным  героем – врачом Алексеем Турбиным, которому он отдал частицу своей биографии: и спокойное мужество, и вера в старую Россию, вера до последнего, пока ход событий  не избудет её до конца, но больше всего – мечта о мирной жизни.>>. 
                Но вернёмся к прерванному. – Алексей Турбин тяжело ранен петлюровской пулей. Но ему нужно добраться до дома, где он будет в относительной безопасности (в относительной, потому что в любой момент могут нагрянуть петлюровцы, и тогда может пострадать вся семья Турбиных). Но тяжело раненный Алексей теряет, быть может, последние силы. И тут случается Чудо: в глухой (так можно было подумать) стене отворяется калитка, и – он слышит женский возглас: «Офицер! Сюда…» <<Вторая калитка, третья – и спасение, -- рассказывает Олег Михайлов. – Спасительница – Юлия Рейсс. Рука начинает  загнивать, поднимается температура, но его ангел – Юлия успевает довезти его на извозчике до родного дома Турбиных. В это время у Турбиных появляется среди этого кошмара незваный гость, интеллигентный и по-детски беспомощный   «племянник Сергея»  (Тальберга), прибывший из Житомира Ларион Туржанский (Лариосик).
                Диагноз доктора неутешителен. В рану Алексея Турбина попали клочья шерсти от шинели. Нужно было в госпиталь, но это совершенно невозможно, когда Петлюра воцарился в городе. Начинается мучительный бред Турбина, температура постоянно поднимается: 39, 6, 40, 2. Ко всем бедам прибавляется ещё и сыпной тиф…>>. И дальше в романе «Белая гвардия» следует сцена, которую я считаю одной из сильнейших в русской, а может быть, и мировой литературе XX века. Елена молится Богородице… Но прежде чем дать эту сцену, я хочу прочитать фрагменты  из начала романа – о смерти матери – старшей Турбиной, которая умелой и твёрдой рукой вела корабль жизни семьи Турбиных  (если вы помните – она – мать Турбиных из романа «Белая гвардия» --  умерла в начале 1918-го г. – перед Рождеством, которое они отмечали всей семьёй  ):
                «Через год  после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери   снесли по крутому  Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе.
                Когда отпевали мать, был май, вишнёвые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали  и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано – золотой до самых носков сапог …, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.
                Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушённый смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке  свод алтаря, где возносился  печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда
наступило облегчение?
                Улетающий в чёрное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка ещё не знал, что всё, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.
                Отпели, вышли на гулкие плиты паперти  и проводили мать через  весь громадный город на кладбище, где под чёрным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх… эх…»
                А сейчас – сильнейшая  сцена из романа «Белая гвардия» -- Елена молится Богородице о выздоровлении Алексея:

                «Елена с колен исподлобья смотрела на зубчатый венец над почерневшим ликом  с ясными глазами и, протягивая руки, говорила шёпотом:
                -- Слишком много горя сразу посылаешь, мать – заступница. Так в один год и кончаешь семью.  За что?.. Мать взяла у нас, мужа у меня нет и не будет, это я понимаю <…> А теперь и старшего отнимаешь. За что?.. Как мы будем вдвоём с Николом?.. Посмотри, что делается кругом, ты посмотри… Мать – заступница, неужто ж не сжалишься?.. Может быть, мы люди и плохие, но за что же так карать-то?
                Она опять поклонилась и жадно коснулась лбом пола, перекрестилась и, вновь простирая руки, стала просить:
                -- На тебя одна надежда, пречистая дева. На тебя.  Умоли сына своего, умоли господа бога, чтоб послал чудо…
                Шёпот Елены стал страстным, она сбивалась в словах, но речь её была непрерывна, шла потоком.  Она всё чаще припадала к полу, отмахивала головой, чтоб сбить назад выскочившую на глаза из-под гребёнки прядь.  День исчез в квадратах окон, исчез и белый сокол, неслышным прошёл плещущий гавот в три часа дня, и совершенно  неслышным  пришёл тот, к кому через заступничество смуглой девы взывала Елена. Он появился рядом у
 развороченной гробницы, совершенно воскресший, и благостный, и босой. Грудь Елены очень расширилась, на щеках выступили пятна, глаза наполнились светом, переполнились сухим бесслёзным плачем. Она лбом и щекой прижалась к полу, потом, всей душой вытягиваясь, стремилась к огоньку, не чувствуя уже жёсткого пола под коленями. Огонёк разбух, тёмное лицо, врезанное в венец, явно оживало, а глаза выманивали у Елены всё новые и новые слова.   Совершенная тишина молчала за дверями и за окнами, день темнел страшно быстро, и ещё раз возникло видение – стеклянный свет небесного купола, какие-то невиданные, красно – жёлтые  песчаные глыбы, масличные деревья, чёрной вековой тишью и холодом  повеял в сердце собор.
                -- Мать – заступница, -- бормотала в огне Елена, -- упроси его. Вон он.  Что же тебе стоит. Пожалей нас. Пожалей. Идут твои дни, твой праздник. Может, что-нибудь доброе сделает он, да и тебя умолю за грехи. Пусть Сергей не возвращается… Отымешь – отымай, но этого смертью не карай… Все мы в крови повинны, но ты не карай. Не карай. Вон он, вон он…
                Огонь стал дробиться, и один цепочный луч протянулся  длинно, длинно к самым глазам Елены. Тут безумные её глаза разглядели, что губы на лике, окаймлённом золотой косынкой, расклеились, а глаза стали такие невиданные, что страх и пьяная радость разорвали ей сердце, она сникла к полу и больше не поднималась.»
                Перестав молиться – сердцем молилась! – «Елена, вытирая тылом ладони холодный, скользкий лоб, отбрасывая прядь, поднялась, глядя перед собой слепо, как дикарка, не глядя больше в сияющий угол, с совершенно стальным сердцем прошла к двери. Та, не дождавшись разрешения, распахнулась сама собой, и Никол предстал в обрамлении портьеры. Николкины  глаза выпятились на Елену в ужасе, ему не хватало воздуху.
                -- Ты знаешь, Елена… ты не бойся… не бойся… иди туда… кажется…»
                Алексей стал выздоравливать – врач,  уже не надеявшийся на благополучный исход – «был взволнован и потрясён». И, конечно, все, бывшие в этом доме –
и Турбины, и их друзья – были взволнованы и потрясены. Вскорости Алексей, ставший на ноги и окрепший – стал заниматься частной практикой – он, как и Булгаков, вернувшийся в Киев в 1918 г., у себя на дому  начал лечить венерические болезни.
                Сейчас – ещё – о первом булгаковском  романе.
                Лейтмотивом романа «Белая гвардия», «становится идея сохранения дома, родного очага, -- размышляет Борис Соколов, -- несмотря на все потрясения войны и революции, а домом Турбиных выступает реальный дом Булгаковых на Андреевском спуске, 13».
                Булгаков в своём романе стремился показать народ и интеллигенцию в пламени гражданской войны на Украине, и это ему, в значительной степени, удалось.
                << Уже А. Лежнев, -- пишет Яков Лурье, -- обратил внимание на связь «Белой гвардии» с толстовской традицией, отметив сходство Николки Турбина с Петей Ростовым из «Войны и мира»>>. Связь с традицией «Войны и мира» отмечал, как мы знаем, и сам Булгаков.
                Небольшой комментарий: А. Лежнев – известный критик булгаковского времени.
                Событийность «Белой гвардии», тема столкновения личного существования  с «исторической судьбой», столь важная для «Войны и мира», отличала это и последующие сочинения Булгакова от большинства произведений того времени.
                И заканчивает роман Булгаков по-толстовски. Помните, смертельно раненый Андрей Болконский смотрит в небо и размышляет. А вот какой конец у «Белой гвардии» Булгакова:
                «Над Днепром с грешной и окровавленной снежной земли поднимался в чёрную,  мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла – слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий
(без промежутка)

острый меч.
                Но он не страшен. Всё пройдёт. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звёзды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?»

                Теперь я хочу рассказать о любопытнейшей рукописи. Прототип Тальберга, Леонид Карум (муж сестры Булгакова  Вари) оставил после себя не только воспоминания, которые я уже цитировал, но и рукопись «Горе от таланта» (1967 г.), посвящённую анализу булгаковского творчества. В ней прототип характеризует Тальберга так: << Наконец десятым и последним из белогвардейцев – это генерального штаба капитан Тальберг. Он собственно даже не в белой гвардии, а служит у гетмана. Когда начинается «заваруха», он садится на поезд и уезжает, не желая принимать участие в борьбе, исход которой для него вполне ясен, но за это навлекает на себя ненависть Турбиных, Мышлаевского и Шервинского. Почему он не взял с собой жены? Почему он «крысиной походкой» ушёл от опасности в неизвестность? Он – «человек без малейшего понятия о чести». Для белой гвардии Тальберг – личность эпизодическая. Карум стремится как бы оправдать Тальберга: отказался от участия в безнадёжной борьбе, жену не взял с собой, потому что ехал в неизвестность. Самого же Булгакова Тальберг характеризовал  почти теми же словами, что и марксистская критика 1920-х годов, враждебная Булгакову:   
                << Да, талант Булгакова был именно не столько глубок, сколько блестящ, и талант был большой… И всё же произведения Булгакова не народны. В них нет ничего, что затрагивало народ в целом. Вообще, у него народа нет. Есть толпа загадочная и жестокая. В произведениях Булгакова есть известные слои царского офицерства или служащие, или актёрская и писательская среда. Но жизнь народа, его радости и горести по Булгакову узнать нельзя. Его талант не был проникнут интересом к народу, марксистско – ленинским миросозерцанием, строгой политической направленностью. После интереса к (без  промежутка)
нему,   в       (без промежутка)
 особенности к роману «Мастер и Маргарита», внимание может потухнуть.>>.
                В письме правительству 28 марта 1930 г. (более подробно мы о нём ещё будем говорить) Булгаков процитировал отзыв Р. В. Пинеля, очень похожий на карумовский, напечатанный в «Известиях» в сентябре 1929 г. : «Талант его столь же очевиден, как и социальная реакционность его творчества». 
                Карум в своих мемуарах из кожи вон лезет, чтоб доказать, что он лучше Тальберга. Но о том, что он ничуть не лучше – озабочен карьерой, пайком и денежным содержанием, а не какими-то идейными соображениями – говорят два эпизода. – Первый – попытка поцеловать руку арестованному и препровождаемому в Петроград генералу Н. И. Иванову – дабы «выразить старому генералу всю мою симпатию к нему и показать, что не все из окружающих являются его врагами» (на самом же деле  Карум сделал это на всякий случай – вдруг власть переменится,  и Иванов вновь будет командовать). Второй эпизод – сцена в Одессе: «Встретил на улице какого-то знакомого по академии офицера, -- пишет Карум. – Он, узнав, что я пять дней  должен болтаться один в Одессе, уговорил меня зайти к полковнику Всеволжскому, очень интересному, якобы, человеку, у которого собирается ежедневно офицерское общество, в будущем долженствующее составить офицерскую дружину или даже возглавить отряд, который пойдёт на бой с большевиками.
                Мне делать было нечего. Я согласился.
                Всеволжский занимал большую квартиру… В комнате человек 20 офицеров… Все молчат, говорит Всеволжский.
                Говорит он много и хорошо о предстоящих задачах офицеров в восстановлении России. Уговаривает меня остаться в Одессе и  не ехать на Дон.
                -- Но я здесь займу какую-либо должность и буду получать содержание? – спрашиваю я. – Нет, -- улыбается гвардейский полковник. – Ничего я вам не могу гарантировать.
                -- Ну, тогда мне надо ехать, -- говорю я.
                Больше я к нему не заходил.»
                Потому-то Карум и менял  с такой лёгкостью армии в годы революции и гражданской войны, что был озабочен карьерой, пайком и денежным содержанием. Но Варя, сестра Булгакова, любила его таким, какой он есть. И когда он был сослан в Новосибирск --  без колебаний поехала с ним.
                В «Белой гвардии» Тальбергу противопоставлены  братья Турбины и их друзья – офицеры, готовые вступить в безнадёжную борьбу с красными, и только после краха сопротивления, осознающие обречённость белого дела. Ещё отчётливей, чем в романе это видно в пьесе «Дни Турбиных», о которой мы поговорим в своё время.
                Роман «Белая гвардия» Был экранизирован уже в пост – советской России, в 2012-м году Сергеем Снежкиным – 4 серии (о других экранизациях мне неизвестно). Я, по своему обыкновению, забежал вперёд. Вернёмся в 1920-е г. г.

                В мае – июне 1924 г. печатаются отдельные главы из «Белой гвардии» в разных периодических изданиях: в одесском журнале, в тифлисской газете, в газете «Накануне»,  в «Красном журнале для всех…»
                3 января 1925 г.  Писатель заключает договор с издателем журнала «Россия» З. Л. Каганским на публикацию романа «Белая гвардия», в результате напечатаны были в этом журнале 2 части романа. Потом журнал закрылся, и конец  «Белой гвардии» остался ненапечатанным.
                Самый  лестный для автора романа «Белая гвардия» отзыв принадлежит Максимилиану Волошину, поэту и художнику. Прочитав первую часть, он писал  издателю Н. С. Ангарскому:
                «… эта вещь представилась мне очень крупной и оригинальной: как дебют
  (без промежутка)
начинающего писателя её можно сравнить только с дебютами Достоевского и Толстого.»
                Несколько позже, когда Булгаков  со своей  второй женой побывал в Коктебеле у Волошина и пришла пора уезжать – прощаться – Максимилиан Александрович подарил Булгакову свою акварель с дарственной надписью на обороте:
                «Дорогому Михаилу Афанасьевичу, первому, кто запечатлел душу русской усобицы, с глубокой любовью».
                А вот что писал в июле 1925-го известный критик марксистского направления Н. Осинский (Оболенский) . Он упомянул о том, что Булгаков печатает в журнале «Россия» роман «Белая гвардия», и – дальше – цитирую:
                << Он пишет легко и интересно. Можно даже «взасос» прочитать его описание киевских событий 1918 г. – с другой, белогвардейской, юнкерской стороны. Но – боюсь сказать, а пожалуй – ведь это так, это, собственно, «вагонная литература» (у немцев… -- здесь слово по-немецки – «дорожная литература» -- В. К.) высшего качества… Рассказано очень живо, выпукло, «объективно». Претензии автору за то, что он белых юнкеров показал  не злодеями, а обыкновенными юнцами из определённой  классовой среды, терпящими крушение со своими дворянско – офицерскими «идеалами», предъявлять не приходится. Но чего-то, изюминки какой-то не хватает. А не хватает автору, печатающемуся в «России», -- писательского миросозерцания, тесно связанного с общественной позицией, без которой, увы, художественное творчество  остаётся кастрированным.>>.
                А вот мнение В. В. Вересаева о романе «Белая гвардия». Он писал  М. А. Волошину в апреле 1925-го:
                << Очень мне приятно было прочесть Ваш отзыв о М. Булгакове. «Белая гвардия», по-моему, вещь довольно рядовая, но юмористические его вещи (о них речь ещё впереди – В. К.) – перлы, обещающие из него художника первого ранга. >>.
                В результате публикации первых двух частей «Белой гвардии» сильно испортились отношения Булгакова с сестрой Варей и её мужем Л. С. Карумом – Тальберг,
списанный с Карума – естественно, отрицательный персонаж – приспособленец! Но как больно, я думаю, было ей узнать в Тальберге своего любимого. «Ты мне не брат после этого» -- гневно писала она Михаилу, после того как прочитала 2 части романа. Испортились отношения и с поэтом – переводчиком Сергеем Васильевичем Шервинским, знакомым Булгакова: его фамилией награждён не самый привлекательный персонаж  романа (правда, в «Днях Турбиных» он симпатичнее). Мне вообще-то непонятно это: обиделся на то, что его фамилию получил несимпатичный ему герой романа: мало ли Шервинских на свете! И поведение Вари мне непонятно: да, она любила Карума, и была оскорблена тем, что Тальберга её брат списал с её любимого мужа (хотя образ, наверное, собирательный – такие люди, как Тальберг – есть – не один Карум)! Но разве она не поняла, что прототип Елены (безусловно – положительная героиня романа «Белая гвардия»), так вот – прототип красивой и доброй Елены («Елена, светлая – люблю тебя» – говорит Мышлаевский») – она сама? Наверное, для неё это не имело значения – по крайней мере важнее была оскорблённость за мужа!  Кстати – ещё немного о сестре Михаила Афанасьевича Варваре и о её муже Каруме.  Снова приведём отрывок из книги О. Михайлова о Булгакове:  <<…по выходе романа («Белая гвардия» -- В. К.) сестра Варвара, узнав себя в Елене, а в Каруме – Тальберга, была возмущена до глубины души (об этом мы уже говорили – но дальше – дальше!) – Не желая воспринимать литературу как художественный вымысел, она посчитала роман как личное оскорбление.
                Ведь на самом деле Карум не Тальберг, он никуда не уезжал. После службы у гетмана он находился  в белой Астраханской армии в чине полковника и в должности председателя суда. С осени  1919 года вступил  в Добровольческую армию  и преподавал  в стрелковой школе в Феодосии. Остался при красных, а в 1921 году вернулся с женой в Киев. 10 апреля 1921 года у Варвары родилась дочь Ирина. В 1929 году Карум был арестован и сослан в Новосибирск. Варвара Афанасьевна последовала за ним. Там она давала уроки музыки и немецкого языка, а Карум преподавал немецкий и латынь.>> (см. Соколов Борис. Энциклопедия Булгаковская, М. 1997 г.).
                << По-человечески негодование Варвары Афанасьевны оправдано , пишет О. Михайлов. -- Первая жена Булгакова Татьяна Николаевна (кстати, в первой редакции «Белая гвардия» имела посвящение именно ей) вспоминала: «… Варя его [Карума] любила. Она потом такое ужасное письмо прислала: «… Какое право ты имел так отзываться о моём муже… Ты вперёд на себя посмотри. Ты мне не брат после этого…» О том же рассказывает и вторая жена Булгакова Любовь Алексеевна (ощибка, правильно Евгеньевна – В. К.): «Посетила нас и сестра М[ихаила] А[фанасьевича]  Варвара, изображённая им в романе «Белая гвардия» (Елена), а оттуда перекочевавшая в пьесу «Дни Турбиных». Это была миловидная женщина с тяжёлой нижней челюстью. Держалась она как разгневанная принцесса: она обиделась за своего мужа, обрисованного в отрицательном виде в романе под фамилией Тальберг. Не сказав со мной двух слов, она уехала. М[ихаил] А[фанасьевич] был смущён.
                После напечатания в журнале Россия 2-х частей «Белой гвардии» появились статьи, негативно оценивающие и роман, и Булгакова в целом. Но я сейчас приведу отрывки из тех статей, которые касаются только романа «Белая гвардия». Из других статей – потом – после моего рассказа о повестях Булгакова.
                Г. Горбачёв писал: << Автор великодержавной шовинистической «Белой гвардии» Булгаков и автор контрреволюционных сказок Замятин… открыто издеваются над коммунизмом. >>.
                «Здесь характерно, -- пишет О. Михайлов, --сопряжение двух писателей, один из которых (Е. Замятин) после письма Сталину сумел выбраться в Париж, а другой (конечно, Булгаков) резко поменял свою просьбу об эмиграции, чтобы остаться в России». Но мы сильно забежали вперёд – до эмиграции Замятина и просьбы Булгакова ещё несколько лет. Вернёмся к роману «Белая гвардия». По словам О. Михайлова -- << Итогом критики может служить статья И. Нусинова в «Литературной энциклопедии» (т. 1), буквально «припечатавшей» роман: << Б [улгаков] не сумел ни оценить гибели старого, ни понять строительства нового. Его частные идейные переоценки не стали поэтому источником большого художественного творчества. Роман «Белая гвардия» в значительной своей части  беллетристическая публицистика талантливого журналиста.  Собственно художественные страницы романа написаны в манере старых дворянских романов, что выдаёт эпигонство Б[улгакова]. Изображение советской действительности дано приёмами юмористического рассказа, и это не скорбный юмор скорби «униженных и оскорблённых», а юмор довольно дешёвого газетчика. >>. Эти суждения о выдающемся романе комментировать излишне. А вот что писали о «Белой гвардии» в русской эмиграции. Особняком здесь стоит статья Георгия Адамовича. О ней мы будем говорить и я приведу её полностью (она небольшая) в своё время. А вообще роман здесь – в русском рассеянии и пьеса Дни Турбиных, поставленная пражским театром << вызвал неоднозначные толки. Удивлялись тому, что советская власть разрешила напечатать хотя бы первые главы романа, были даже суждения, что нет ли за всем этим хитрого хода «органов». Но над всем  торжествовала мысль о значении «Белой гвардии» для зажатой в тиски цензуры литературы и даже всего общества. >>.   
               

                Мы давно не говорили о Тасе, первой жене Булгакова. По версии В. Стронгина, когда Михаил Афанасьевич  ещё писал «Белую гвардию», между ним и Тасей состоялся такой разговор:
                << Однажды Тася заметила мужу:
                -- Ты не разрешаешь мне прочитать роман, о котором мы говорили во Владикавказе. Я знала, действие там развивается не в 1905 году, как в тогдашней пьесе «Братья Турбиных» (одна из 5 пьес, написанных Булгаковым во Владикавказе – В. К.), а во время  Гражданской войны. Я с радостью вспоминаю  спектакль, затихший, захваченный сюжетом зал и в конце несмолкаемые, идущие от души аплодисменты. И мне нравилось, что ты ненавязчиво говоришь людям о том, что гуманно в жизни, что отвратительно, о сложности характера человека, его воле, доброте, об ошибках и неудачах.
                Михаил погрустнел:
                -- Если человек работает хорошо, он талантлив, но не признан, то он отнюдь не неудачник, просто ему мешают, не дают проявить себя или не замечают его труды. Я мог бесконечно смотреть на памятник  Александру во Владикавказе – это искусство настоящее. Может кому-то нравиться,  кому-то – нет, но человеку, понимающему толк в творчестве и не делящему  людей на пролетариев и буржуев, памятник  Александру будет приятен всегда, если его когда-нибудь не снесут и не поставят на его место аляповатую скульптуру  Маркса или Ленина.
                -- Почему ты считаешь, что аляповатую? – спросила Тася.
                -- Гм, -- усмехнулся Михаил, -- уже столько наляпали по заказу властей, что надеяться на работу, выполненную с вдохновением, вряд ли приходится. Герой скульптуры должен вдохновлять художника, а если он лепит лишь за деньги и дешёвую славу, то грош цена этой скульптуре и  этому художнику. Я переживал, когда стал терять прежний облик мой Киев, многие люди забывали правила хорошего тона, этикет, даже свой родной язык.  Я ещё в
(без промежутка)
Киеве говорил:
                «Нельзя же отбить в слове «Эгомеопатическая» букву «я» и думать, что благодаря этому аптека  превратится из русской в украинскую. Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: «голярня», «перукарня», «цирюльня» или просто – напросто «парикмахерская»,  нет  слов для описания чёрного бюста Карла Маркса, поставленного перед Думой в обрамлении белой арки, у меня нет (так – в книге В. Стронгина – В. К.)… Необходимо отказаться от мысли, что изображение знаменитого германского учёного может вылепить всякий, кому не лень».
                Увы, подобные разговоры были редки между супругами. Когда не налажен быт и постоянно стоит вопрос о хлебе насущном, Михаил с трудом находил силы для размышлений о том, что писал. Поэтому мало делился с Тасей своими литературными
(без промежутка)
планами. >>.
                А между тем Михаилу и Тасе остаётся всё меньше и меньше времени быть вместе.
                Валентин Катаев,  бывший наряду с Булгаковым, любимым автором газеты «Накануне», через много лет после смерти Булгакова, писал о нём (при том, что признавал его гением):
                << В нём было что-то неуловимо провинциальное… Может быть, и Чехов, приехавший в Москву из Таганрога, мог показаться провинциалом. Впоследствии, когда синеглазый (так Катаев называет Булгакова – В. К.) прославился и на некоторое время разбогател, наши предположения насчёт его провинциализма, подтвердились: он надел  галстук бабочкой,  цветной жилет, ботинки на пуговицах, с проюнелевым верхом, и даже, что показалось совершенно невероятным, в один прекрасный день вставил в глаз монокль, развёлся со старой женой, изменил круг знакомых и женился на некой Белозерской, прозванной  ядовитыми авторами «Двенадцати стульев» (И. Ильфом и Е. Петровым – В. К.) Белорусско – Балтийской. >>.

                И ещё одно замечание Катаева о Булгакове:
                «Его моральный кодекс как бы безоговорочно включал в себя все заповеди Ветхого и Нового Заветов. Впоследствии оказалось, что всё это было лишь защитной маской  втайне очень честолюбивого, влюбчивого и легкоранимого художника, в душе которого бушевали незримые страсти.»
                Катаев  очень лестно, с большим  уважением, отзывался о Тасе как о жене, старающейся обустроить жизнь мужа:
                «Жена синеглазого Татьяна Николаевна была добрая женщина и нами воспринималась если не как мама, то, во всяком случае как тётя. Она деликатно и незаметно
   (обычный промежуток)
подкармливала в трудные минуты нас, друзей её мужа, безалаберных холостяков».

                Но Любовь Евгеньевна Белозерская, которую Катаев лишь упоминает в своих воспоминаниях, стала разлучницей Михаила и Таси. Впоследствии Любовь Евгеньевна вспоминала (в разговоре с Виктором Петелиным):
                -- Впервые я увидела Булгакова на вечере, который устроила группа писателей – сменовеховцев, недавно вернувшихся из Берлина. В пышном особняке в Денежном переулке выступали Юрий Слёзкин, Дмитрий Стонов, мой муж Василевский (Не – Буква)… Среди выступавших был и Михаил Булгаков, который очень много и плодотворно  сотрудничал с газетой «Накануне», выходившей в Берлине и широко распространённой в России. <…>
                После вечера нас познакомили. Передо мной стоял человек лет тридцати – тридцати  двух, волосы светлые, гладко причёсанные на косой пробор. Глаза голубые, черты лица неправильные, ноздри глубоко вырезанные, когда говорит, морщит лоб. Но лицо в общем привлекательное, лицо больших возможностей. <…>
                Какая-то глухая чёрная толстовка без пояса, этакой распашёнкой была на нём. Я не привыкла к такому мужскому силуэту. Он показался мне комичным слегка, так же, как и лакированные ботинки с ярко-жёлтым  верхом, которые я сразу окрестила    (без промежутка)
«цыплячьими». Только потом, когда мы познакомились поближе, он сказал мне не без горечи: «Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом  достались мне эти ботинки, она бы не смеялась…» Тогда я и поняла, что он обидчив и легкораним. На этом же вечере он подсел к роялю и стал напевать какой-то итальянский романс и наигрывать вальс из «Фауста»… Было это где-то в начале января.  Москва только что отпраздновала встречу Нового года, 1924-го… Второй раз я встретилась  с ним случайно, на улице, уже  слегка пригревало солнце, но всё ещё морозило. Он шёл и улыбался. Заметив меня, остановился. Разговорились. Он попросил  мой новый адрес и стал часто заходить к моим  родственникам Тарновским, где я временно остановилась на житьё (как раз в это время я расходилась с моим первым мужем). Глава этой замечательной семьи Евгений Никитич Тарновский, по-домашнему  -- Дей, был кладезем знаний. Он мог процитировать Вольтера в подлиннике, мог сказать танку, стихотворение в три строки (мемуаристка ошибается: танка – 5 строк, 3 – хокку – В. К.). Но он никогда не поучал и ничего  не навязывал. Он просто по-настоящему много знал, и этого было достаточно для его непререкаемого авторитета… Стоило Булгакову и Тарновскому один раз поговорить, и завязалась крепкая дружба. Дей, как и все мы,  полностью подпал под обаяние Булгакова…                А вот как пишет Юрий Слёзкин, друг Булгакова в 1920 --– 1924 г.г.
                <<…Вернулся  из Берлина Василевский (Не – Буква)  с женой своей (которой  по счёту?) Любовью Евгеньевной, не глупой, практичной женщиной, много испытавшей на своём веку, оставившей в Германии свою «любовь».    Василевская  приглядывалась ко всем мужчинам, которые могли бы помочь строить будущее. С мужем она была не в ладах. Наклёвывался у неё роман с писателем Юрием Николаевичем Потехиным, ранее вернувшимся из эмиграции, -- не вышло, было и со мною сказано несколько тёплых слов… Булгаков подвернулся кстати. Через месяц – два все узнали, что Миша бросил Татьяну Николаевну и сошёлся с Любовью Евгеньевной. Нужно было Мише и Л[юбови] Е[вгеньевне] начинать «новую жизнь», а следовательно, понадобились новые друзья – не знавшие их прошлого.>>.
                Первой, кто резко отреагировал на развод Миши и Таси – была его сестра, Надежда. От неё пришла лаконичная, но сурово осуждающая его поступок телеграмма: «Ты вечно будешь виноват перед Тасей».
                Татьяна Николаевна вспоминала о разводе с Булгаковым:
                << В апреле, в 1924 году, он говорит: «Давай разведёмся, мне так удобнее будет, потому что по делам приходится встречаться с женщинами». И всегда он это скрывал. Я ему раз это высказала. Он говорит: «Чтобы ты не ревновала». Я не отрицаю – я ревнивая. Он говорит, что он писатель и ему нужно вдохновение, а я должна смотреть сквозь пальцы.
Так что и скандалы получались, и по физиономии я ему раз свистнула, и мы развелись. >>.
                Но всё было намного сложнее, чем это объясняла Татьяна Николаевна более полувека спустя, в одном из последних интервью. Михаилу было не просто расстаться с человеком, с которым были вместе столько лет, чья помощь для него «не поддаётся учёту».  Он много раз ставил вопрос о разводе.  А Тася сильно ревновала его – даже к женщинам, с которыми он встречался по делам. На это уходили силы, нервы.
                «У меня ничего уже не было, -- признавалась она значительно позже . – Я была  пуста совершенно. А Белозерская приехала из-за границы, хорошо была одета, и вообще у неё что-то было, и знакомства его интересовали, и её рассказы о Париже.»
                << Из зарубежья приехала симпатичная женщина, -- пишет В. Стронгин, -- жена известного журналиста, близкий к литературе человек. Раскрыв рот, он слушал её рассказы о Константинополе, Париже и Берлине. Более всего его интересовала жизнь русских писателей в эмиграции, где он, если бы не проклятый тиф, наверняка очутился бы. А Тася… Она не должна мешать ему в литературной работе, смотреть на его попутные увлечения «сквозь пальцы». Забыл, что учил её жить с достоинством. Вот она ему и «свистнула», ударила не как врага, а как горячо любимого человека, доведённая до отчаяния ревностью, хотела вразумить его.>>.
                « Мишенька, дорогой,  что ты делаешь?  Ты рушишь нашу семью, которую я
сохраняла, не жалея ни сил, ни себя. Колола дрова, не доедала – лишь бы ты не отрывался от работы. Разве можно так поступать со мною? Унижать моё достоинство?  Неужели неиссякаемая  доброта моя к тебе, моя бесконечно верная любовь наказуемы столь зло и грубо? Опомнись, Миша! Ты не имеешь морального права бросить меня, даже если тебе кажется, что ты разлюбил меня… Кажется… не более… Поверь мне. Ты по-настоящему любил меня, а настоящая любовь бывает единственной. Опомнись, Миша!»
                В другом интервью Татьяна Николаевна рассказала, -- повествует В. Стронгин, -- что как-то, уже после ссоры, Михаил пришёл к ней с бутылкой шампанского в
руках. То ли разводиться пришёл, то ли мириться.  Вид у него был растерянный и глупый.  Наверное, хотел повиниться в том, что уделяет Белозерской много внимания, -- ей даже жить негде, а она для него кладезь информации о событиях, которые он собирается описать. Но  ничего толком не объяснив, ,он всё-таки открыл бутылку шампанского, разлил по стаканам, что-то хотел сказать.  Но что? Выпить за развод? И не принято, и глупо.  Тася грустно смотрела на него. Он не выглядел счастливым, начинающим новую жизнь с любимым человеком.  Ей хотелось обнять его, успокоить… Он почувствовал, что от Таси идёт волна жалости к нему… Взыграла мужская гордость. Он опорожнил стакан одним длинным глотком, поднялся со стула, невнятно попрощался и ушёл. А Тася двое суток не могла подняться с кровати.
                «Я сначала устроилась на курсы машинисток, -- рассказывает она, -- но у меня начались такие мигрени, что пришлось бросить.  Потом мы с Верой Крешковой (Крешковы – знакомые Таси и Михаила – В. К.) шить стали, я на курсы кройки и шитья пошла, ещё с одной женщиной шила. Булгаков присылал мне деньги или сам приносил.  Он довольно часто заходил.» << Однажды принёс «Белую гвардию», когда напечатали.  И вдруг я вижу --  там посвящение Белозерской. Так я ему бросила книгу обратно. Столько я ночей с ним сидела, кормила, ухаживала… Он сёстрам говорил, что мне посвятит… Он же, когда писал, даже знаком с ней не был. >>.
                << Для Таси этот поступок выглядел как издевательство  над нею,
-- пишет В. Стронгин.  – Она расценила его как дань, как подарок предмету ухаживания,  желание  угодить «нарядной и надушенной» даме сердца; это было единственное, что он мог  подарить ей, не имея почти никаких денег. И вообще, находился в состоянии эйфории, вызванной  выходом его первого романа.  Для него это было грандиозное событие,  исполнение мечты, а остальное казалось пустяками.
                << Однажды пришёл с Ларисой, женой генерала Гаврилова из Владикавказа, на «Дни Турбиных» её водил, -- вспоминает Татьяна Николаевна. – Но мне билет ни разу не предложил. Ну хотя бы раз. Ведь знал, что билеты не достанешь… Знакомые уже другие появились, потому что Каморские сказали,  чтобы он без Белозерской приходил, и Крешковы тоже. Как-то её не любили многие.

                Эти  поступки Булгакова кажутся странными – это не было ему свойственно – он был добрым человеком (я уже рассказывал об этом). Вероятно, здесь было желание доказать Тасе, что он всё-таки состоялся как автор – и Автор хороший. Вот фрагменты из переписки  Татьяны Кисельгоф (Лаппа) и Девлета Гиреева, автора первой книги о Булгакове, вышедшей у нас в стране (в 1980 г.). Татьяна Николаевна вспоминает:
                << В Москве ему трудно жилось. Ведь его донимали всякие критиканы, ругали. И он  обратился с письмом к И. В. Сталину. Сталин через своего секретаря назначил с ним телефонный разговор. И. В. Сталин сказал: «Вы любите Родину, я знаю, мужайтесь! Я вам помогу». С этой радостной вестью он ко мне примчался. Как сейчас  помню: вбежал, снял шарф, вытер лоб, глаза ласковые такие, и неуверенное обращение ко мне: «Тасенька! Я спасён. Сталин обещал помочь мне.» Что значит «неуверенное обращение»? Значит, были сомнения, и как  потом показало бытиё, вполне обоснованные. В литературной энциклопедии Булгаков охарактеризован как писатель «буржуазного направления».
                В письмах  к Гирееву Татьяна Николаевна иногда отзывалась о своём первом муже критически, порой иронически, но неизменно – с любовью:
                << Что вам писать о наших отношениях? Не знаю, интересно ли это Вам? Но… очень хочется Вам сказать то, что никому не говорила (из гордости, может, боясь быть плохо понятой), но я старый человек и по Вашей книге поняла, что Вам близок Булгаков как человек и писатель. И вот скажу Вам и прошу меня правильно понять.  Ближе меня никого не было. И в разрыве с ним сама виновата, по молодости я не могла простить ему увлечения (кстати, кратковременного) другой женщиной.  Как сейчас помню его просящие глаза, ласковый голос:  «Тасенька, прости, я всё равно должен быть с тобой. Пойми, ты для меня самый близкий    (без промежутка)
человек!» Но… Уязвлённое самолюбие, гордость и… я его, можно сказать, сама отдала другой женщине. И уже будучи с другой, он в трудные минуты приходил ко мне.>>.
                Тася так любила своего Мишу, что после развода с ним десять лет отвергала серьёзные предложения других мужчин, жила одна, пошла работать на стройку, чтоб получить профсоюзный билет… Она ждала Михаила, надеялась, что он вернётся к ней. Но когда он женился в 3-й раз, она поняла: ждать больше нечего, вышла замуж и уехала с мужем  в Черемхово (это угольный городок в Сибири).
                В отличие от двух других жён Булгакова, она несколько десятков лет не представлялась женой Великого Писателя, пока её (в конце жизни) не отыскали журналисты и литературоведы.  У неё стали брать интервью, и она рассказала многое, из того, что помнила – о Булгакове и о своей жизни с ним.
                В одном из писем Девлету Гирееву Татьяна Николаевна пишет:
                << После постановки «Бега», выхода в свет «Белой гвардии» признание к Михаилу пришло, но он уже был очень болен. Он терял зрение, терпел боли (склероз почек). Незадолго до смерти просил свою младшую сестру Лёлю: «Приведи ко мне Тасю, я хочу видеть её…» -- но я тогда проживала в Сибири…>>.