Маляр

Мертвые держат за ноги живых.
Древнеримская поговорка
 
          Я сидел на скамейке в скверике рядом с главной площадью города, который когда-то называл родным. Неподалеку высился памятник Ленину, указующему не то в космическую даль, не то в здание мэрии напротив, через площадь, и думалось: меня не станет, а эта чугунная фигура так и будет сжимать свою чугунную фуражку.
          Бабье лето. Любимая пора. Деревья уже начали нехотя сбрасывать листочки, по одному, по два, а цветы на клумбах еще горели разными красками, но уже как-то устало, с надрывом.
          Боже, какой я старый! Ведь помню же времена, когда Ленин стоял в другом месте. Маленький, крашеный серебрянкой, которую подновляли на майские и ноябрьские праздники. Потом пригласили Вучетича. Не Родина-мать, конечно, но памятник получился внушительным. И простоит долго. Мне столько не прожить, да и детям моим тоже. Естественно, если не случится ужасного землетрясения, или на город не уронят атомную бомбу.
          Женщина на центральной аллее достала из сумки полбулки белого хлеба и начала крошить его голубям, что-то приговаривая. Тотчас откуда-то слетелись сотни птиц. Голуби здесь сыздавна. Сердобольные старушки и благостно настроенные мамочки с детишками их подкармливают. Уж не один раз мэрией принимались решения, постановления, и может, и законы о запрете кормления птиц, все равно сыплют зерно, ломают хлеб и булочки. Необязательность исполнения распоряжений – национальная черта. Ну гадят они на голову вождя, – и что? Люди гадят куда больше.
          - Голубям нельзя давать черный хлеб: он у них в зобе закисает, и птица может умереть, - сердобольная любительница пернатых сунула опустевший полиэтиленовый пакет в старенькую сумку и присела на скамейку рядом.
          Я счел это вторжением в мое личной пространство. Уж очень хорошо мне было одному. Да и настрой был умиротворенно-печальным: мне предстояло небольшое дельце, прежде чем я улечу к себе домой. Наметил посетить городское кладбище, проведать родню, нашедшую там последнее пристанище. Но ларек, где я собирался купить цветы, оказался закрытым до одиннадцати, и мне оставалось только ждать, наблюдать за текущей мимо жизнью, думать и вспоминать.
          - Бестолковая птица голубь, - продолжила женщина, не глядя на меня, ковыряясь в своей сумке. – Они хватают куски, и мотают головой, чтобы оторвать, что способны проглотить. Вороны, воробьи там, так те прижимают кусок лапкой и отщипывают, а эти разбрасывают. Потому что у них клювы мягкие. В этом они напоминают многих людей. Те тоже бывают мягкоклювые: даже если им и перепадет что, то они башкой крутят, и посланное свыше – тю! – улетает. А с другой стороны, те, кто опоздал на обед, получают свой шанс отщипнуть кусочек и не умереть с голоду. Так сохраняется популяция…
          Вот уж что меня не занимало вообще, так это сохранение популяции птиц.
          - Всего доброго, - сказал я, поднимаясь.
          - И вы берегите себя, - отозвалась женщина, так ни разу и не посмотрев в мою сторону.
          Смартфон показывал без десяти одиннадцать, и я направился в продуктовый магазин купить водки, колбасы, конфет, если удастся – папирос для родственников: дед и дядька курили строго «Беломорканал». Спроси меня в этот момент: какого черта ты покупаешь все это? – я бы не ответил. С детства я воспитывал в себе системное мышление. Даже могу точно сказать с какого времени: с шестого класса, когда мы начали изучать физику.

          ***

          …Наш учитель Се Сергей Дмитриевич был уникальным человеком. Именно благодаря ему я и оказался в Новосибирском электротехническом институте – НЭТИ. Всегда в тщательно выглаженном костюме, белой рубашке с запонками и черном галстуке, который в дни праздников менял на цветной – единственная вольность, которую он себе позволял! Этот педагог обращался ко всем без исключения строго на «вы». Даже к первоклашкам. Надо ли говорить, что это поднимало нашу самооценку, особенно в сравнении с другими учителями, зачастую позволявшим себя срывы и эпитеты, типа «балбесы» или «дубины», чем особенно грешила наша математичка. Уже в выпускном классе мы узнали, что Сергей Дмитриевич – это, так сказать, школьный псевдоним. Настоящее имя учителя – Се Чун Сик. И поняли: подчеркнутая вежливость и строгий костюм – форма защиты от ксенофобов как среди учителей, так и родителей.
          Сергей Дмитриевич, что называется, «грузил» нас по полной программе: давал огромное количество задач и заданий, добрая треть которых – из олимпиад прошлых лет. При этом всегда повторял, что мы можем и не решить их, но обязаны пробовать. С его подачи мы стали читать литературу по физике, от Перельмана до Фейнмана. Но подлинный прорыв произошел, когда Се Чун Сик уступил часы физики выпускнице универа Анне Александровне. Увы, фамилию ее я никогда не слышал. Или просто запамятовал. Именно она сделала для нас физику живой. Она упоенно рассказывала нам, как и в каких условиях добывалось знание в прошлом. С ее слов наука никогда не делилась на точные и гуманитарные дисциплины. Математики Аль-Джебры великолепно играли на музыкальных инструментах и писали стихи. Коперник занимался астрологией, Джордано Бруно – теологией, а Ньютон – магией и каббалой. Гений Леонардо да Винчи был Великим магистром ордена Опус Деи, а Михайло Ломоносов помимо минералогии и грамматики преуспел в написании истории русского государства. В ее изложении, возможно, в ущерб школьным методичкам, физика для нас приобрела плоть и кровь. Тучи над Анной Александровной сгустились, когда мы столкнулись с распространением радиоволн в открытом космосе. Ведь согласно учебнику, все пространство за пределами атмосферы – вакуум, то есть, ничто. А для распространения волн нужен носитель: скажем, веревка, или вода, или воздух. Нет носителя – нет волны! А если волна есть, о чем свидетельствует связь с «Луноходами», то должен быть носитель, ну хотя бы эфир, который еще Менделеев поместил в самом начале своей таблицы. И тогда она стала рассказывать нам о той неблаговидной роли, которую сыграл в науке Альберт Эйнштейн. Из доброго патлатого дедушки с высунутым языком он быстро превратился для нас в нечто весьма далекое от идеала. Весьма и весьма далекое.
          До конца учебного года Анна Александровна не доработала. Нам сказали: перешла в другую школу. И остается только гадать, сделала ли она это добровольно.

          ***

          … В цветочном магазине я попросил, неожиданно для самого себя, дать мне искусственные цветы. Как-то вмиг представил живые, которые начнут вянуть, чернеть и осыпаться, и мне стало тошно. А уже на автобусной остановке решил, что эти искусственные розы тоже ужасны.
          Там же, сидя на лавочке, задумался о странностях в своем поведении. Вот, ношу цветы, водку, папиросы и закуску мертвым, которым нет, по-видимому, до этого дела. Но я исполняю ритуал. Хоть и именую себя атеистом. Правда, мой атеизм когда-то получил увесистую оплеуху.
          Я только-только сдал вступительные экзамены в институт. Моя фамилия была среди успешных абитуриентов, чуть не во главе списка! Можно расслабиться, сказал я себе, и отправился гулять по Новосибирску. В какой-то момент увидел церковь. Действующую! Мне показалось это удивительным, поскольку был уверен, что все давным-давно прекратили верить в бога. А тут – люди входят в ограду и выходят, останавливаются у ворот, крестятся, кланяются, и много людей. Тут же несколько попрошаек. В душном июльском воздухе растекались запахи ладана и воска.
          У меня был с собой старенький фотоаппарат «ФЭД», и десяток кадров из церкви в семейном альбоме окажутся совсем не лишними, - думалось мне. А то сойдут верующие на нет, будет жалко, что мог увековечить часть советской истории, но – не увековечил. Останется только жалеть об упущенных мгновениях.
Внутри храма, стоило мне только раз щелкнуть затвором камеры, как меня кто-то пребольно ущипнул за ягодицу.
          - Здесь нельзя снимать, охульник, - прошипела бабуля лет восьмидесяти. - Ничего святого у молодежи…
          Аппарат я убрал, но настроение было испорчено. Хотя и сам виноват: на входе красовалась табличка «Фотографировать запрещено!»
          Уже через пару минут мне стало скучно. Все крестятся и кланяются. Священник поет что-то непонятное, размахивая кадилом. Я вышел во дворик, в жаркий июльский день и решил посидеть на скамеечке около стены, за которой виднелась крыша цирка.
          На скамейке уже сидел мужчина в светлом костюме и нейлоновой сорочке, на рукавах которой красовались явно не дешевые запонки. Он слегка улыбнулся мне и чуть сдвинулся в сторону, освобождая побольше места.
          - Примечательное соседство – церковь и цирк… - сказал я вроде как в никуда.
          - Вы находите это забавным? – вопрос был скорее риторическим, можно не отвечать.
          - А вы, простите, верующий? – наверное, это выглядело бестактно с моей стороны, но – молодость и суверенные границы окружающих редко совпадают.
Нечаянный собеседник вновь улыбнулся и поинтересовался:
          - Хотите знать почему я здесь?
          -Да.
          - Жену жду. Она на службе в храме.
          - Работает здесь?
          - Нет, простая прихожанка. Что касается меня, то агностик, наверное, будет самым точным определением.
          «Агностик» - слово было незнакомым, но вкусным.
          - Кто это - агностик?
          - Гнозис по-гречески – знание, следовательно, гностик – знающий. Агностик – не знающий. Я предпочитаю не делать скоропалительных выводов, не имея веских оснований, - он говорил мягко, хорошо поставленным голосом. – А вы, верно, относите себя к атеистам?
          В его словах не было и толики иронии.
          - Конечно! – ответил я смело. – Еще Дарвин доказал, что человек произошел от обезьяны. И вообще, религия – опиум для народа…
          - Да-да, - кивнул он. – Только давайте уточним, Дарвин выдвинул теорию, но доказательств ее пока нет. А если еще точнее, то он позаимствовал теорию у Ламарка, другого ученого, и на смертном одре отрекся от написанного, приняв причастие. Если же посмотреть еще шире, то многие выдающиеся люди были глубоко верующими.
          - Например? – с Дарвином я сел в лужу и надо было отыграться на ком-то другом.
          - Например, Лев Николаевич Толстой и Федор Михайлович Достоевский. Вы ведь проходили их в школе, читали?
          «Читали» – это невероятно громко! «Преступление и наказание» я еще кое-как пролистал через страницу-две, но так и не понял, для чего Раскольникову нужно было рубить старушек. А с «Войной и миром» дела и вовсе обстояли тоскливо: кроме какого-то дуба, описание которого мы учили наизусть, в голове ничего не осталось. Но не признаваться же в собственном невежестве: я кивнул.
          - Оба – глубоко верующие люди, продолжил он, пряча под улыбкой скепсис. - Оба посещали Оптину пустынь, чтобы поговорить со старцами. Лев Николаевич на старости лет взялся учить древнеарамейский язык и сам переводил евангелия. За что, кстати, и был отлучен от церкви. Вы ведь не считаете себя умнее Толстого и Достоевского?
          Это был нокаут. Ощущение, словно я оказался на боксерском ринге, а верзила-профессионал со всей дури въехал мне в челюсть. После чего я ударно просвистел над канатами и врезался отбитой башкой в кресла шестого или седьмого ряда.
          Нет, в своем юношеском самомнении я не считал себя хуже или ниже двух этих колоссов: моему потенциалу еще предстояло раскрыться, в то время как они, увы, ни слова не добавят к написанному. Однако… До шестого ряда кресел я пролетел точно, фигурально выражаясь, конечно.
          - А вот и моя благоверная! – к нам приближалась молодая женщина в платке, завязанном по-деревенски, под подбородком.
          - Христос воскрес! – приветствовала она меня первой.
          - Эм… Да. Конечно. Совсем воскрес, - так опарафиниться еще нужно уметь: я ведь помнил, что есть какая-то устоявшаяся формула, но в тот момент слово – «воистину» - напрочь вылетело из моей головы.
          Под их мягкими улыбками прятался смех, а я ощущал себя полным невеждой, каковым и являлся.
          - Приятно было познакомиться! – мужчина протянул мне руку на прощание; женщина только кивнула.
          А я… Я еще какое-то время поигрался с доморощенным «агностицизмом». Выставляя себя сторонником этого учения, о котором не имел ни малейшего представления, особенно в студенческой компании. Особенно если там были симпатичные девушки. Пока мой кое-как собранный плот апологета Томаса Гексли не налетел на рифы исторического материализма в лице нашего преподавателя философии. На добровольно-принудительных началах мне было предложено сделать реферат по книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». После чего я решил, что в гавани атеизма куда спокойней и привычней.

          ***

          … Да, так я про Се Чун Сик начинал. Именно он заложил в меня системное мышление, ну, во всяком случае, мне так хотелось думать. Все имеет свою причину и следствие, а факт становится фактом, только если повторяется при одинаковых исходных. Неудивительно, что после школы я подал документы в НЭТИ на РЭФ – факультет радиотехники и электроники. А отучившись в Новосибирском электротехническом попал в институт, напрямую связанный с оборонкой. Станции Радиолокационного слежения были понатыканы по всему Советскому Союзу от Калининграда до Петропавловска-Камчатского. Так что суммарно я провел в самолетах, в небе не один год, наверное. И мне это нравилось.
          А тут, примерно месяцев пять назад, как раз накануне Пасхи, меня вновь занесло в родной город. Наша команда быстро, менее чем за неделю управилась с делами, и все улетели домой, а я решил остаться, не без оснований полагая, что, возможно, это моя последняя командировка сюда. Пенсию я уже оформил. Пацаны пристроены. Да еще и предложили читать лекции в местном колледже.
          Итак, я надумал задержаться на пару-тройку дней. Стрельнуло старому искать друзей детства и одноклассников, кто еще мог быть в городе. А вот тут меня ждал провал! В соцсетях я никогда не светился, да особо и не заглядывал туда, теперь выяснилось: все, сколько-нибудь активные, живут за рубежом или в Москве. Мой призыв отозваться был гласом вопиющего в пустыне. Пешие походы по знакомым адресам дали такой же, нулевой результат. Кто переехал, кто уже почил в бозе, а где-то целые кварталы снесли и воздвигли новые… Оставалось разве что привести в порядок могилку родных и убираться отсюда.
          Родные – это дед с бабушкой по материнской линии, и мой дядька – Славка, брат мамы. Дед – фронтовик, каленый партиец. В годы оттепели его занесло в обком, откуда его плавно сбагрили в горком партии, а на пенсию он ушел из начальников цеха комбината. Дома он бушевал, что его обвиняют в идеализме и троцкизме, а сами думают о том, как бы забраться повыше по партийной вертикали власти…
          Бабушка, в моем восприятии, – это варежки, шарфики, валеночки на резиновом ходу, уют, тепло и борщ. Ах да, и пельмени всей семьей, один из которых с неимоверно острым перцем – счастливый. А Славка – это Славка.
Помню, еще будучи пацаном, я его назвал дядей Славой, от чего его скрутило так, словно он за оголенный провод схватился.
          - К-как ты меня обозвал? – спросил он кривясь.
          - Дядя… Славка?!.
          - Уже лучше… - протянул он, слегка разгибаясь.
          - Славка! – выпалил я, и он расцвел.
          Он был проклятием нашей большой семьи. Первый раз он пробыл женатым ровно двадцать четыре часа, после чего жена, его бывшая сокурсница, сбежала. Вдругорядь – ну не могу не выразиться высоким штилем - брак его продлился целых три месяца! Дед подарил молодоженам на свадьбу квартиру и машину «Волга-21». Машина пропала на следующий день после бракосочетания и нашлась через две недели в отдаленном поселке разобранная на запчасти. А спустя три месяца после Загса Славка с боем прорвался в свою комнату в дедовой квартире, где заперся и забаррикадировался. По ночам проскальзывал в туалет, а питался тем, что бабуля оставляла под дверью.

          ***

          … - Следующая остановка – «Зеленая», - прохрипел автобусный репродуктор. Моя.
          Мысленно похвалив себя, что еще утром отвез вещи в аэропорт, я стал перелистывать воспоминания о произошедшем в канун Родительского дня, после Пасхи, когда я последний раз посетил могилы родных. Не мог не вспомнить, поскольку стал свидетелем странных событий.
На кладбище я вошел с двумя тяжеленными пакетами. В одном – какая-то снедь: фрукты, закуска, чекушка водки, папиросы для деда и Славки, прочая мелочь; в другом – баллончики и банки с краской, кисточки, проволока, пассатижи и даже саперная лопатка.
          Сразу расставим точки над «и»: человек я ни разу не суеверный, к мистике, чертовщине, бесовщине и тому подобному отношусь отрицательно.
          Повернув направо с центральной аллеи на боковую, я замер в изумлении. На минуту мне показалось, что там, в конце дорожки, где она сворачивает под прямым углом вглубь кладбища, бьется попавшая в силки огромная иссера-черная летучая мышь. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что передо мной все-таки человек. Подойдя ближе, я увидел мужчину, одетого в серый тканевый плащ советских времен, темный свитер, неопределенного цвета брюки, с пузырями на коленях и растоптанные ботинки. Копну пепельных волос венчала несуразная кожаная шляпа со строчкой модная лет этак пятьдесят назад.
          Он танцевал!
          Прямо на чьей-то могиле. Внутри давно не крашенной ограды. Иногда он взмахивал руками, и тогда полы его плаща взлетали, как крылья огромной летучей мыши.
          Подойдя ближе, я различил нечто похожее на:
          - Пумба-пумба-пумба па!
Меня захлестнула волна возмущения: да разве ж так можно?!
          - Вы! Я к вам обращаюсь! Прекратите немедленно! Это же кощунство! – я был уже метрах в пяти-шести от оградки, внутри которой творилось немыслимое.
Мой выкрик не возымел эффекта. Ноги продолжали выбивать ритм «пумба-пумба-пумба па».
          - Да перестаньте же, наконец! Надо иметь совесть! В противном случае я вызову полицию! Осквернение могил…
          Я не успел договорить. Он резко остановился. Из-под дурацкой фривольной шляпки в меня врезались два угольно-черных глаза.
          - Ты кто?..
          - Не имеет значения, кто я. Речь о…
          - Понятно, еще один правильный. Много вас таких, правильных. Всегда в ногу, всегда в такт, поворачиваем всегда под прямым углом… «Я с детства не любил овал. Я с детства угол рисовал.» Знакомо. До боли знакомо!.. Что ты хотел, Правильный?
          В его словах физически ощущалась угроза.
          - Нельзя так! – начал я.
          - Льзя-нельзя – не тебе решать. Или?.. – это был вызов.
          Вульгарный мордобой совсем не входил в мои планы. К тому же мой визави был на голову выше, жилистый и лет на пятнадцать моложе меня. Глубоко внутри шевельнулось подозрение, что мужчина психически болен. А мне пару раз доводилось видеть, какими неудержимыми бывают сумасшедшие, и какие чудеса силы они проявляют. Но даже если он относительно нормален умственно, драка не сулила ничего хорошего. Можно оказаться в больнице с проломленным черепом или в полицейском участке – и тогда прощай, самолет. Есть вероятность, мне удастся завалить его, - тогда не приведет ли он на подмогу корешей, и не придется ли мне потом бегать по кладбищу, спасаясь от местных бомжей. Странно, но мысль позвонить в полицию даже не приходила в голову.
          «Ситуёвина!» - думалось мне, а мозг тем временем прощелкивал варианты развития событий, среди которых не было ни одного приемлемого. Страха я не испытывал, а вот положение оставалось тупиковым.
          - Кто там лежит-то? – я постарался придать голосу праведное возмущение вкупе с миролюбием.
          Мужчина, как мне показалось, с некоторым даже удивлением посмотрел себе под ноги. Фигура его слегка обмякла, а заострившиеся черты лица начали расправляться.
          - Маляр, - сказал он глухо и проглотил ком.
          - Маляр? Это профессия такая, что ли? – вопрос был глупый, но мне требовалось выиграть время.
          - Маляр, - повторил он бесцветно. – Это все!
          - А почему вы… Ну, топчетесь на его могиле?
          Он снова удивленно посмотрел себе под ноги.
          - Ты не поймешь. Ты правильный. Ты квадратный.
          - Что это означает? – спросил я просто, без нажима.
          Он снова уставился на меня темно-карими глазами. Мне было не по себе.
          - Есть правила. Неочевидные. Прежде чем стать артистом в глубинном значении этого слова, предстоит вступить в гильдию, кружок, боттегу, труппу, ну или там клан, потом порвать с ними, а в конце – станцевать на могиле учителя… - его глаза горели.
          - Так он актер, что ли? – протянул я недоуменно.
          - Сам ты актер, - он нервно и недружелюбно хохотнул.
          - Ну тогда – художник. А вы просто опускаете его до уровня красильщика заборов…
          Вновь краткий смешок, словно подавленный спазм.
          - О да. На художества он был мастак. Это еще нужно очень постараться столько художеств после себя оставить.
          Я поставил пакеты на землю и подошел поближе к ограде, чтобы прочитать написанное на памятнике. На сером искусственном граните красовались пять букв: МАЛЯР. Все одного размера. Не то все прописные, не то все строчные. Недоуменно взглянул на собеседника, который, похоже, больше не видел во мне врага.
          - Маляр, - сказал он бесстрастно и даже кивнул. – Я же говорил.
          - Это фамилия такая, что ли? – сделал я последнюю попытку.
          Но он не ответил. Смотрел сквозь меня, и это неприятно задевало. Я поднял пакеты и пошел по боковой аллейке к могилам родных, но не сделал и дюжины шагов, как услышал за спиной прежнее: «Пумба-пумба-пумба па». Заставив себя не оглядываться, прошел еще с десяток метров. Вдруг сзади донесся крик. Обернувшись, я увидел, что мужчина вцепился в ограду обеими руками и воет неестественно высоким голосом. Меня приковало к земле, а по телу пошла дрожь. Когда-то, сто лет назад, будучи на Севере, я познакомился с одним местным, Егором, который похвастался своим американским винчестером тридцать второго калибра. Естественно, попросил его дать посмотреть ружье поближе. В это время я увидел пролетающую довольно высоко чайку, машинально вскинул ружье и нажал спусковой крючок. Это было баловство. Но неожиданно для меня ружье выстрелило! Чайка закричала и начала падать кувыркаясь.
          - Зря убил, однако, - без доли осуждения произнес Егор. – Кушать не будешь, зачем стрелял…
          Именно этот, предсмертный крик птицы прорезался в памяти. А затем мужчина начал издавать звуки похожие на клекот. И не сразу стало понятно, что это он смеется. Зло. Надрывно. Он резко повернул голову и вновь уставился на меня. А я… Я опустил глаза и – снова обездвижел. Но уже по другой причине: я прочитал, что было написано на ближнем ко мне памятнике.
          Внутри аккуратной черной ограды находились три могилы с невысокими стелами, как это принято у азиатов. На лицевых сторонах были надписи корейскими буквами. На оборотную сторону же я никогда не обращал внимания. А тут вдруг:
«Се Чун Сик. Вечная память» -
и даты.
          На всех трех могилах одна и та же дата смерти.
          Выходило, мой учитель физики, которого я разве что не боготворил в школьные годы, нашел упокоение здесь, совсем недалеко от моих родных. Судя по всему, я не единожды проходил мимо, цеплялся взглядом за надписи на корейском и ничего не видел.
          «Вот могила Учителя, человека, повлиявшего на мою жизнь, возможно, в не меньшей степени, чем родители!.. И что?.. Мне следует гарцевать на ней?.. Так, что ли?» - мысленно обратился я к мужчине, с которым едва не подрался. – «Обязательно еще вернусь, Сергей Дмитриевич».
          Что-то изменилось во мне в тот момент. Будто бы лопнула какая-то тонкая струна внутри. Похоже, «танцор» тоже почувствовал это: он больше не пялился на меня вызывающе и не клекотал, имитируя смех. Все еще держась за ограду, он стоял с запрокинутой головой и шевелил губами. Он просил у небес прощения? Или посылал проклятия? Может, молился?
          Мне уже не было до этого дела!
          У родных я провел больше времени, чем рассчитывал. А когда возвращался, произошла маленькая вещь, которая, возможно, никакого отношения к повествованию не имеет. Заголосил смартфон. Странно, но номер не определился.
          - Да?!
          В ответ какое-то бормотание, хрипы, бульканье.
          - Вас не слышно!
          Но стоило отключиться – вновь вызов. Опять с неопределенного номера. И все то же шуршание и хрип. Дав отбой, я понял, что прошел мимо места упокоения Сергея Дмитриевича и его семьи. Слева от меня находилась истоптанная могила, на которой еще недавно скакал странный тип в сером плаще. Чертыхнувшись, я двинулся к выходу.

          ***

          …Это небольшое происшествие я вспомнил, когда подъезжал к «Зеленой». Даже не вспомнил, а пережил заново в каком-то ускоренном темпе, потеряв на несколько секунд связь с реальностью. Странная смесь чувств гейзером ударила откуда-то изнутри. И самым сильным из них была досада.
          Досада на что?
          На пляшущего мужика в сером?
          На самого себя, не помешавшему этому типу?
          На то, что отвлекся и даже не постоял у могилы своего учителя?
          На то, что вся наша жизнь – это всего лишь долгая дорога к смерти? И смерть – единственное, на что мы получаем стопроцентную гарантию с момента рождения.
          Свернув направо с центральной аллеи, я прямиком направился к могиле Маляра. Где-то шевелилась мысль, что сегодня я могу увидеть там прежнего чудика, но – нет.
          В конце дорожки меня ждало неожиданное и неприятное: полутораметровая стела из искусственного серого гранита стояла накренившись. Под углом в сорок пять градусов, примерно. И вот-вот грозила завалиться. Причина была очевидна: бетонный стакан – или как там эта штука называется правильно, - куда саму стелу вставляют, раскрошился и лопнул сзади. Или был намеренно разбит? Помянув недобрым словом вандалов, я поставил пакет на землю и зашел вовнутрь ограды.
Установив памятник вертикально, подсыпал земли и гравия к основанию, притоптал. Постоял с минуту удивляясь: ни дат, ни тебе «Вечная память», ни выгравированного листочка, только надпись «МАЛЯР» - и думай, что хочешь.
          Едва я собрался уходить с чувством выполненного долга, как – чуть не заорал от боли, пронзившей меня от левой ступни до макушки. Поднятая стела беззвучно рухнула, ударив меня ребром по подъему левой ноги. Даже краем глаза я не ухватил момента ее падения. Оставив ее лежать, я запрыгал на одной ноге прочь, к пакету со снедью и цветам. Попробовал сделать шаг левой ногой и снова чуть не взвыл. А после нескольких попыток выяснилось, что идти я смогу, только если буду наступать на пятку.
          Хромая, я миновал могилу Се Чун Сик, мысленно попросив прощения, что не останавливаюсь помянуть. И у родных решил не задерживаться: возможно, придется обращаться в травмпункт. Сделав необходимое, посидел, помолчал. Из головы не шли маляр и тот странный тип, издали похожий беснующуюся летучую мышь. Так и не прикоснувшись к водке, заковылял к воротам. Попробовал позвонить жене, но раз за разом телефон повторял: устройство абонента выключено или находится вне действия сети. Мессенджеры тоже старательно лагали.
          В аэропорту связь была не лучше, хотя люди вокруг через одного звонили и ковырялись в интернете. Я списал все на неисправность телефона.
Но еще более странным оказалось то, что я увидел на экране: время. Без пяти пять! Часы в зале ожидания показывали то же. Этого просто не могло быть!
          «Так, - рассуждал я, - полчаса я потратил на покупку цветов и прочего. Полчаса в автобусе до кладбища. Час там. Час до аэровокзала. Стрелки должны показывать два или два с хвостиком… Куда делись три часа моей жизни?»
          Неприятный холодок пополз по спине. Появилось ощущение, будто кто-то тянет меня за волосы вверх. «К черту мистику и чертовщину», - рявкнул я на себя.
          В медпункте аэропорта мне сразу предложили отправиться в городскую травматологию, но я отказался, так как вот-вот должна была начаться регистрация на мой рейс, а жена у меня врач и обязательно что-нибудь придумает. Вердикт был неутешительный: скорее всего, перелом костей плюсны, но определенно можно будет сказать только после рентгена. Фельдшер наложила мне лангету и дала несколько таблеток обезболивающего. После чего проводила до стойки, где уже собралась очередь моих попутчиков и даже договорилась с одним из водителей, чтобы он подвез меня к трапу.
          Устроившись в кресле и проглотив еще одну таблетку, я забылся горячечным сном. О чем он был? Не знаю. В памяти остались только бордовое марево и редкие сполохи пламени. Очнулся я, уже когда командир радостно возвестил, что самолет совершил посадку в аэропорту Толмачево, температура за бортом… Меня трясло, а народ уже радостно доставал сумки из верхних ящиков и скреб к выходу.
          Жену я увидел, когда в салоне оставалось человек пять-семь. Мельком глянув в иллюминатор, заметил огоньки «скорой» поблизости – моя «половинка» постаралась, наверное.
          - Ты как? – Людмила уже стояла рядом и старалась скрыть беспокойство. – Сам идти можешь?
          - Как ты узнала? – присутствие жены казалось мне нереальным: я много раз пытался дозвониться до нее, но – безрезультатно. В этот момент тренькнул мой смартфон: «Этот абонент звонил вам тринадцать раз», - гласило сообщение, номер супруги…
          - Пытался связаться с тобой через WhatsApp и Telegram. Глухо! И вдруг ты тут… Да еще и на «скорой»!
          - Так ты же сам прислал смс! – она достала свой телефон. – Вот: «Поломал ногу. Пожалуйста, встреть меня в аэропорту. Рейс такой-то, прибытие в такое-то время…» Никогда смс не отправлял, а тут… Еще и странная приписка – «маляр» … Маляр – это кто? Или ты хотел сказать что-то другое, типа, «малярия…»?
          - Покажи – произнес я; губы внезапно пересохли, в горле запершило, и будто кто-то вдавил мне кулак в солнечное сплетение; все так, и номер мой, и невозможная подпись под сообщением.
          Похоже на дурацкий розыгрыш. Но возможно ли такое?! Я автоматически посмотрел на время отправки сообщения и у меня потемнело в глазах. Двенадцать ноль-ноль, когда меня еще не было на кладбище.
          - Так ты не ответил: кто такой этот маляр? Или это она? И как ты умудрился ногу поломать?..
          - Да черт его знает, кто такой этот маляр…
          Мы вышли в густой синий вечер из душного нутра самолета, и я замер на верхней площадке трапа. В воздухе уже чувствовались минорные аккорды приближающейся осени и скорых заморозков. Бежал к аэровокзалу паровозик тележек с багажом. Внизу суетились работники в светоотражающей униформе: тянули какие-то шланги и провода, размахивали светящимися палочками. Ревел «Боинг» на рулежной дорожке. Ему вторил пузатый «Аэрбас», прогревающий двигатели перед взлетом. И было во всем этом что-то очень правильное, нужное, весомое, материальное. И как же это контрастировало с тем раздраем, который царил у меня в душе.
Приостанавливаясь на каждой ступеньке, я начал спускаться по трапу.
          - Откуда взялся этот маляр? – проговорила жена тоном, в котором слышалось: можешь не отвечать…
          Неожиданно волна ненависти к покойному и к странному типу, танцевавшему на могиле, захлестнула меня. Никогда в жизни я не испытывал такой жгучей неприязни ни к одному существу.
          Но не успел я перевести дух и глотнуть поглубже воздуха, как накатила вторая волна. Жалости. Может, сочувствия. Сопереживания, если хотите. Как-то разом я осознал до чего одиноки были и покойный, и его ученик. Скорее всего, как это часто случается, они при жизни первого так и не разобрались в своих отношениях, спорили, ссорились, доказывая собственную правоту. Мне стало бесконечно жалко человека, принесшего свое одиночество учителю. И этот крик раненой птицы… Белые от напряжения пальцы, вцепившиеся в ограду. Гортанный клекот-смех, дабы заглушить рвущуюся наружу боль.
          Затем меня поглотила третья волна чувств. Это была любовь. Невыразимая нежность как к усопшему, так и к его последователю. К моим родным. К семье Се Чун Сик. К жене и водителю «скорой», помогающему мне забраться в машину. К дефилирующим мимо нас девчонкам-стюардессам. Ко всем…
          - У тебя слезы… - удивилась жена. – Так больно?
          - Терпимо, - ответил я. – Терпимо.