Детство часть 1

Родился я в небольшом шахтерском городе Прокопьевске. Если вы не знаете Прокопьевск, то наверное, слышали про Кузбасс. Куда ни глянь, везде терриконы — это такие большие горы отработанной породы. Не Гималаи, конечно, но на фоне городского пейзажа выглядят внушительно. Недалеко, от такой горы, мой дед Филипп и построил свой дом. Что появилось раньше, дом или террикон, я никогда не задавался таким вопросом. Небольшая прихожая, кухня, с вечно дымящей печкой и комната 4х4 м. Скорее, комнатушка если учесть, что в семье было пять ребятишек, четыре девки и пацан. Из мебели четыре железных кровати и комод. И, всё равно, места не хватало, кому-то приходилось спать на полу. Теперешние, нелегальные  мигранты живут в лучших условиях. 

Кроме дома, конечно же, была баня, сарай для свиней, курятник, удобства во дворе. 

Дети подрастали, и дед Филипп пристраивал к дому небольшие комнатушки. Про улучшение жилищных условий для многодетных семей никто и понятия не имел, потому что все семьи тогда были многодетными. Часто, дети умирали, поэтому женщины рожали, не задумываясь. Сейчас аптек как собак нерезаных. А тогда, чтобы купить лекарства, приходилось идти больше часа, как говорили «в город». 

Был другой вариант, идти к железнодорожному вокзалу. Там тоже была аптека и промтоварный магазин. Ещё одноэтажная, деревянная больница и клуб им С. М. Кирова. Далеко на горе находилась городская травматологическая больница, известная на всю область. 

Чтобы добраться до вокзала, нужно было перейти девятнадцать ж/д путей, на которых, постоянно, стояли длинные составы вагонов с углём. Любой из них мог в любой момент дернуться и поехать. По громкой связи диспетчер что-то временами говорил, но это «что-то» могли понять не все. Только работники парка: обходчики, сцепщики-составители, стрелочники, машинисты паровозов. Переходные тамбуры на вагонах попадались редко. Приходилось «подлазить» под вагонами перемещаясь гусиным шагом. Хорошо, если состав не тронется. 

Повезло, удалось преодолеть полосу препятствий и остаться целым и невредимым. 

Впереди ждет новое испытание — болото. Нет, тебя не засосёт трясина, не утащит под воду водяной. Обычный водоём, в который годами сливается мазут, креозот, которым пропитывают шпалы и прочая мерзость. Поэтому вода была, как говорят, «серо-буро-малиновая». На поверхности постоянно, лопались какие-то пузыри. Преодолеть надо всего-то метров двадцать, но можно и обойти вокруг чуть больше километра. Обычно, если человек нормальный, то есть трезвый, то он идёт в обход. 

Как в песне: 

« Нормальные герои, всегда идут в обход». 

Болото покорили, осталось последнее испытание. Всего-то, семнадцать ж/д путей, также забитыми составами с рудой, углем, лесом, цистернами. Осталось совсем чуть-чу;ть и вот он вокзал. Аптека за вокзальной площадью, Купили аспирин, анальгин, борную кислоту. Про презервативы вы вряд ли вспомните. А, ведь нужно возвращаться домой. Составы можно обойти, через пол – километра есть переезд и не надо перешагивать через рельсы, стре;лки. Двух часов не прошло и вы дома. 

Улица Речная, дом 5. Где первый и третий, не понятно, потому что дом деда первый по левой стороне улицы. Напротив, второй и четвертый, всё как надо. 

А Речная улица потому, что тянется вдоль реки Абы. «Абушка», как ласково называют её местные. В конце улицы деревянный мост через речку, на той стороне улица Заречная и продовольственный магазин. Его я запомнил на всю жизнь. 

 

Я ещё, совсем ребенок, в школу, точно не хожу. Мне шестой год, наверное. Мама бу;дит меня: — Толик, сыночек, просыпайся, нужно очередь за хлебом занять. 

Как же не охота вставать, кто бы знал. 

— А сколько время, мам? 

— Почти шесть, надо идти. Вот и молодец. 

Натянул короткие штанишки с лямкой, майку. В уличный умывальник забыли налить воды, да и ладно. Мамка сунула кусок хлеба, посыпанный сахаром и намоченный водой. 

— Беги, сыночка, я на работу опаздываю. 

Бреду по улице, обиженный на весь белый свет. 

Я ведь маленький ещё, неужели им меня не жалко? Вот, если я умру, будут они по мне плакать? 

Думаю, будут. Всегда, когда кто-то умирает, родные плачут, жалеют. Живых надо жалеть, а не мертвых. 

Через калитку на улицу вышел знакомый пацан, мой ровесник Васька Степанов. Как-то сразу, полегчало на душе. Не от того что увидел Ваську, а от того, что не одного меня в такую рань подняли. Да и, веселей в очереди стоять, есть с кем поговорить, а то там обычно, старики да старухи. Мы прибавили шагу, а вскоре перешли на бег. Уже от моста было видно, что мы не первые. Человек шесть уже сидели на крыльце. Заняли очередь, за нами тоже заняли. Начало седьмого, до открытия, почти два часа, а народ всё прибывает. Бабушка Матрена подойдет к открытию, только бы не опоздала. 

 

Хлеб различали на белый и ржаной. 

— Дощка, мне щетыре буханки белого и восемь серого, — прошамкала бабуля, и приготовила наволочку. 

— Ржаного, только четыре. Бабушка, ты восемь возьмешь, а кому-то не достанется. 

Хлеба брали помногу, потому что, свиней кормили. 16 копеек килограммовая булка. 

 

Уже подходила моя очередь, когда подоспела моя бабуля. 

— Слава богу, успела! 

У крыльца, справа, стояла склонная к полноте тётка и предлагала петушков из сахара на палочке — по пять копеек за штуку. Мы уже прошли мимо, как баба Матрёна вернулась, купила одного и протянула мне, хотя я и не просил. Вкуснотища, что ещё надо для счастья. 

Вспомнилась недавняя картина. Мальчик просит у бабушки: 

— Баб, купи бейсболку. 

— Внучек, это что за напасть? 

— Бабушка, это не на пасть, а на голову. 

 

Забыл сказать. Кроме свиней и куриц, в хозяйстве имелась коза Дашка. 

Коза — это хорошо. Но дело в том, что её нужно было каждый день пасти;. А кто у нас самый лучший пастух? Угадали Толик. Нет, я был не единственным внуком в семье. У меня были двоюродные братья Эдька и Борька. Эдька старше меня на три года, и ему, видите ли, нужно ходить в школу. Борька — тот мелкий, ему ещё и пяти нет. Выходило, очередь за хлебом занимать я, Дашку пасти, тоже я. 

Нужно было за веревку отвести её на луг, забить в землю кол, и она ходила по кругу и щипала травку. А мне целый день торчать рядом, то ещё удовольствие. Хорошо, если придут пацаны играть в футбол, а иначе — тоска. Потом я стал брать с собой книжку, читать я уже умел. 

Скорее бы в школу, и пусть всем этим занимается Борька. 

 

Когда родилась сестрёнка Таня, жизнь ещё больше усложнилась.. Ту же люльку для ребенка не куда было приспособить. У Танюшки была послеродовая травма левой стопы, и из роддома её привезли в гипсе до колена. Она плакала днем и ночью, никому не давая спать. Это был какой-то кошмар! 

 

Отец работал сцепщиком-составителем на железной дороге, мамка обходчиком, там же. То ли бог увидел наши мучения, то ли ещё что, но нам выделили комнату в коммуналке на Томской 22. В деревянном, двухэтажном бараке, недалеко от вокзала, рядом с клубом им. С, М, Кирова. 12 м2 нам казались хоромами и школа в ста метрах. Магазин под боком, детсад во дворе, стайка, ларь под уголь, отопление в комнатах печное. Уборная в коридоре, правда, одна на всех. Как у Высоцкого в песне: «На тридцать восемь комнаток, всего одна уборная». Но это лучше, чем бежать по нужде на улицу, в любое время года. Да и комнат всего лишь три и большая общая кухня. Бывшие жильцы, даже кухонный стол не забрали, большой, с двумя полками внутри. 

А ещё, хорошие соседи — а это дорогого стоит. Баба Феня с мужем пьяницей и одинокая, больная женщина, Сидельникова Надежда Максимовна. 

Баба Феня вспомнила, что у них в стайке, уж сколько лет, пылится детская кроватка, и, через десять минут, она стояла в нашей комнате. Мамка её помыла, соорудила матрасик, и уложила спать нашу Танюшку. По тем временам, прибарахлились имуществом мы не хило. Мамка предлагала немного денег за кроватку, но соседка, категорически отказалась. 

 

Как-то, в конце лета, в выходной день, к нам в комнату постучала тётя Надя. Мама пригласила её зайти. Она вошла, присела на предложенный табурет. Обвела нашу комнату взглядом, подошла к окну, зачем-то выглянула в раскрытое окно. Было видно, что она хочет, что-то сказать, но не решается. 

— Надежда Максимовна, у вас что-то случилось? Мы можем вам чем–нибудь помочь? — нарушила, затянувшуюся паузу мамка. 

— Случилось, Клава, но помочь вы мне не сможете. А вот я вам могу. 

— Надежда Максимовна, вы о чём? Я вас не понимаю, — переводя взгляд то на отца, то на соседку. 

— Выслушайте меня, пожалуйста, и не перебивайте. Я, только что из больницы, диагноз подтвердился. У меня рак последней, четвёртой стадии, и жить мне осталось 2-3 месяца максимум. А может и того меньше. 

Мамка хотела что-то сказать, но соседка жестом остановила её. 

— Ни детей, ни родственников у меня нет, поэтому, я хочу поменяться с вами комнатами. Не перебивайте меня, я всё решила. Не хочу, чтобы вы остались в своей клетушке вчетвером, а мои восемнадцать квадратов, занял кто-то чужой. Вы для меня, за это короткое время, стали как родные. 

Я, если честно, вообще не понимал, что происходит, а мои родители замерли, словно истуканы с острова Пасхи, не веря своим ушам. 

В то время не было никаких БТИ и прочих инстанций. Не требовалось собирать кучу справок, некоторые из которых, были действительны одни сутки. Для совершения обмена нужно было предъявить паспорт, ордер на комнату и заявления сторон. 

На следующий день отец и тетя Надя пошли в домоуправление и получили новые ордера. 

 

Прошло два месяца, и Надежды Максимовны не стало.