6-я глава М. Булгаков

                Но в конце февраля  или в начале марта Булгаков заболевает возвратным тифом и проболеет до апреля. Страдания больного тифом Булгаков несколько лет спустя Гениально  опишет в повести «Записки на манжетах»:
                «Голова. Второй день болит. Мешает. Голова! И вот тут, сейчас, холодок странный пробежал по спине. А через минуту наоборот: тело наполнилось сухим теплом, а лоб неприятный, влажный. В висках толчки. Простудился. Проклятый февральский туман! Лишь бы не заболеть!..
                Боже мой, Боже мой, Бо --– о --– же мой! Тридцать восемь и девять… да уж не тиф ли, чего доброго? Да нет. Не может быть! Откуда?! А если тиф?! Какой угодно, но только не сейчас! Это было бы ужасно… Пустяки. Мнительность. Простудился, больше ничего. Инфлуэнца (так в то время называли грипп --– В. К.). Вот сейчас на ночь приму аспирин и завтра встану как ни в чём не бывало.
                Тридцать девять и пять!
                -- Доктор, но ведь это не тиф? Не тиф? Я думаю, что просто инфлюэнца? А? Этот туман…
                -- Да, да… Туман. Дышите, голубчик… Глубже… Так!..
                -- Доктор, мне нужно по важному делу… Ненадолго. Можно?
                ---- С ума сошли!..
                Пышет жаром утёс, и море, и тахта. Подушку перевернёшь, только приложишь голову, а уже она горячая. Ничего… и проваляюсь, а завтра пойду, пойду! И в случае чего --  еду! Еду!  Не надо распускаться! Пустяшная  инфлюэнца… Хорошо болеть. Чтобы был жар, чтобы всё забылось. Полежать, отдохнуть, но только не сейчас, храни Бог!..»
                Этот отрывок  из повести «Записки на манжетах», конечно же, автобиографический. Но, как пишет О. Михайлов, «за кулисами событий остаётся второе лицо: выходившая его, второй раз уведшая от возможного печального конца, Таня, Тася».
                Но голос Таси, такой незаметной, звучит в записях Л. Паршина и М. Чудаковой, беседовавших с ней. И всё время  в том, что она рассказывает, звучит – белые бросили Булгакова на произвол судьбы, рассуждая, видимо, так: спасение утопающих дело рук самих утопающих.
Рассказывает Татьяна Николаевна Кисельгоф (Лаппа):
                <<На другой день – головная боль, температура сорок… заболел брюшным тифом. А белые тут уже зашевелились, красных ждали. Я пошла к врачу, у которого Михаил служил, говорю, что он заболел. «Да что вы?! Надо же сматываться.» Я говорю: «Не знаю как. У него температура высокая, страшная головная боль, он только стонет и всех проклинает. Я не знаю,  что делать.» Они его вместе посмотрели и сказали, что трогать и куда-то везти его нельзя. Однажды утром я вышла и увидела, что город пуст. Главврач тоже уехал. А местный остался. Я бегала к нему ночью, когда Михаил совсем умирал, закатывал  глаза. Белые смылись тихо, никому ничего не сказали. <…> И две недели никого не было. Такая была анархия. Ингуши грабили город, где-то всё время выстрелы.» «Один раз глаза у него закатились, я думала – умер.»
                Интересно, что даже в тифозном бреду, в горячке герой булгаковской повести мечтает выбраться из России, уехать в Париж: «Мне надоела эта идиотская война! Я бегу в Париж, там напишу роман, а потом в скит.» Или – ещё – «-- Доктор! Я требую… немедленно отправить меня в Париж!  Не желаю больше оставаться в России… Если не отправите, извольте дать мне мой… бра… браунинг!»
                Но, к счастью, Булгаков стал выздоравливать.
                Из книги Лидии Яновской «Творческий путь Михаила Булгакова»:
                «Был невероятно яркий, сухой и солнечный апрель. Булгаков неуверенно вышагивает с палочкой, голова после тифа обрита. Татьяна Николаевна, Тася, слева осторожно придерживает его за локоть…»

                Ну это (что Михаила выходила Тася -- всё время его болезни была с ним рядом) – версия Лидии Яновской. А по версии Давлета Гиреева, во время болезни Булгакова, Таси рядом с ним не было. Из книги Д. Гиреева «Михаил Булгаков на берегах Терека»:
                «Перепуганные Лариса Леонтьевна  и Татьяна Павловна мечутся у постели больного. Их добрый приятель доктор Далгат каждый день навещает больного. Приносит нужные лекарства, делает уколы…» И лишь летом 1920-го, по версии Гареева, приехала Татьяна Николаевна.
                Из книги Д. Гареева:
                «И ещё потрясающая радость. Уже стемнело, когда раздался  звонок в парадную дверь. На пороге стояла Татьяна Николаевна. Будто с неба свалилась. Измученная, худая, грязная, с мешочком, перевязанным верёвкой, и маленьким узелком, в котором оказался кусок чёрствого хлеба, сухари, две луковицы и несколько огурцов. У Булгакова язык онемел. Долго  не мог шевельнуться и слова сказать. Потом вскочил, и, обнимая жену, засыпал вопросами…»

                Итак, две версии эпизода из жизни  писателя.  Лично  у меня больше  доверия вызывает версия Л. Яновской.  То, что вспоминала  Тася  и написал Варлен  Стронгин – тоже говорит в пользу именно этой версии. Из книги В. Стронгина:
                «Я знаю десятки случаев глубокой любви, счастливой и трагедийной, зачастую одновременно, одну из страниц такого чувства пытаюсь раскрыть в этом романе. Когда Михаил Булгаков выехал на Кавказ, он всё-таки через неделю – две  вызвал  Тасю.»
                Слышите, как пишет Стронгин? --  через неделю --– две! А если это правда (а я доверяю этому источнику!), то Булгаков заболел брюшным  тифом, когда Тася была рядом с ним!!
                Но дальше, – дальше, --  Стронгин интересно размышляет об отношениях Миши и Таси, – об их любви:
                « Враждебные  отношения, возникавшие в те дни, когда она отучала его от наркотика, не прошли бесследно, но любовь, истинная, глубокая, хотя не столь нежная, как прежде, всё-таки не покинула их, а обращение, более подходящее для молодой подруги, -- Таська – всё-таки звучало панибратски, иногда по-свойски, дружелюбно.
                Я думаю, что, несмотря на осложнения в семейной жизни, Миша и Тася в юные годы были идеальной парой и достаточно хорошо понимали это, особенно – Тася.»
                Тася пронесёт  Любовь к Мише через всю свою долгую жизнь, хоть и выйдет ещё раз замуж -- через много лет после того как расстанется с Мишей… Но мы забежали вперёд – всё в своё время… Сейчас  Миша и Тася пока вместе, их время вдвоём ещё не кончилось… И снова мы обращаемся к роману Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                «Она (Тася – В. К.) подумала, что действительно, когда Миша не грустил и не задумывался  глубоко , уносясь мыслями куда-то очень далеко, а был весел, жизнерадостен, когда шутил и выдавал парадоксальные экспромты, это чудо, это счастье. Где был Миша, там неизменно царили смех и остроумие. Все поражались его начитанности, знанию литературы, музыки,  в чём Тася мало уступала ему. Зато в умении придумывать сюжеты он был вне конкуренции. Экспромтом сочинял небольшие рассказы, которые у всех вызывали безумный смех».
                А он считал её своим ангелом – хранителем. Написал же он однажды маме: «Таськина помощь для меня не поддаётся учёту».
                Опять из столь часто цитируемого мною романа В. Стронгина:
                «Ты мой  ангел, Тася,  ангел --– хранитель, --  сказал он и обнял жену за плечи, -- не сердись на меня, я тяжело болел. Иногда у меня в сознании разыгрываются  фантазии,  о которых я не помышлял прежде. Может, это остаточное и своеобразное  влияние опиума? И порою захлёстывают страсти, но не так, как к тебе…  Ты – моя единственная и настоящая любовь. Другой такой в моей жизни никогда не будет. А на мои страстишки не обращай внимания, как ты это прекрасно умеешь делать.
(обычный прогмежуток)
                Тася хотела сказать, что это ей стоит  больших душевных мук, но ничего не ответила, только низко опустила голову,  чтобы Миша не увидел её слёз.  Она и сейчас нашла в его  словах утешение – он не стал оправдываться, не стал лгать,  низко и мерзко. Он – незаурядный человек. С ним жить нелегко, а без него – невозможно, без его улыбки, остроумия, нежных объятий и жарких поцелуев. Иногда ей казалось, что они в любой день могут расстаться, но шли годы, а он по-прежнему привязан к ней.  Уйдёт она от него – он теперь не застрелится, только она никогда не уйдёт. Миша  -- большой ребёнок, может напроказить и заболеть так серьёзно, что вылечить его сможет только единственный и по-настоящему любящий его человек. Это она – Тася.  И от этих мыслей у неё потеплела душа, она стала увереннее в себе и сильнее. Она ещё поможет ему, пусть для этого не будет поводов, но если станет нужно, она отдаст для его спасения  все свои силы,  умение, сообразительность и опыт, доставшийся ей так нелегко.»

                В 1920 г., в основном, закончилась гражданская война.
                Из пьесы М. Булгакова «Бег»:
                …»Хлудов (вскрывает конверт. Прочитал, оскалился. Головану).
                Лётчика на Карлову Балку  к генералу Барбовичу. Приказ – от неприятеля оторваться, рысью в Ялту и грузиться на суда!.. Другого – к генералу Кутепову: оторваться, в Севастополь и грузиться на суда.  Фостинову --  с кубанцами в Феодосию.  Калинину – с донцами в Керчь. Чарноте --– в Севастополь! Всем на суда!  Ставку свернуть мгновенно, в Севастополь! Крым сдан!..

                Вполне возможно, что на одном из этих кораблей ушли навсегда в изгнание два младших брата  Михаила Булгакова – Николай и Иван. И многие другие  ---- чьи-то братья, отцы, сыновья покинули родимое Отечество, чтоб отдать свои силы, умение, способности  другим государствам, а были среди них  люди выдающиеся и просто талантливые – не худшие дети  своей покинутой многострадальной Родины…

                Гражданская война разбросала большую дружную семью Булгаковых, как и миллионы других семей. Гражданская война, ставшая Бедой для России…
                Из романа «Белая гвардия»:
                <<…На третьем пути стоял бронепоезд. Наглухо, до колёс, были  зажаты площадки в серую броню. Паровоз чернел многогранной глыбой, из брюха его вываливался огненный плат, разливаясь на рельсах, и со стороны казалось,  что утроба  паровоза набита раскалёнными углями. Он сипел тихонько и злобно, сочилось что-то в боковых стенках, тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские леса. С последней площадки ввысь, чёрную и синюю,  целилось широченное дуло в глухом наморднике вёрст на двенадцать и прямо в полночный крест… По платформе бегали взад и вперёд, несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках   по колено, в шинелях и чёрных бушлатах…  Человек и тень ходили от огненного всплеска броневого брюха к тёмной стене первого  боевого ящика, до того  места, где чернела надпись:  «Бронепоезд «Пролетарий»…>>.
                <<…А зачем оно было? Никто не скажет.  Заплатит ли  кто-нибудь за кровь?   Нет. Никто.  Просто растает снег, взойдёт зелёная украинская  трава, заплетёт землю … Выйдут пышные всходы… Задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешёва  кровь на  червонных  полях,  и никто выкупать её не будет. Никто.>>.

                Братья Михаила Афанасьевича оказались в Париже и постепенно обжились там. Николай стал крупным учёным -- бактериологом, профессором,  Иван (самый младший из братьев) играл в русском оркестре на балалайке – тем и зарабатывал  на жизнь, писал стихи --  весьма неплохие (одарённый был поэт, но не реализовавший  себя вполне). Им помогали хорошее домашнее воспитание и знания, полученные в гимназии.   Но в начале  братьям Михаила приходилось туго, как и многим другим русским эмигрантам.
                «С печалью я каждый раз думаю о Коле и Ване, о том,  что сейчас мы никто не можем ничем  облегчить им жизнь», ----  пишет Булгаков  сестре Вере   в Киев  в январе 1923 года. Позже, когда Он стал уже  известным драматургом – помогал им материально – посылал в Париж деньги из своих гонораров за идущие за границей пьесы. Николай в то время уже оказывал   содействие брату в улаживании театральных дел (без помощи Николая Михаилу  пришлось бы гораздо трудней).  Мысли о братьях постоянно тревожили Михаила Афанасьевича, в письме к Павлу Сергеевичу Попову, своему близкому другу и впоследствии первому биографу, в 1932 г. Он писал:
                «С детства я терпеть не мог стихов (не о Пушкине говорю, Пушкин – не стихи!) и, если сочинял, то исключительно сатирические, вызывая отвращение тётки и горе мамы, которая мечтала об одном:  чтобы её сыновья стали  инженерами путей сообщения.  Мне неизвестно, знает ли покойная, что младший стал солистом – балалаечником во Франции,  средний – учёным – бактериологом  всё в той же Франции,  а старший никем стать не пожелал. Я полагаю, что она это знает. И временами, когда в горьких снах я вижу абажур, клавиши,  Фауста и её (а вижу я её во сне в последние ночи вот уж третий раз.  Зачем меня она тревожит?), мне хочется сказать:  поедемьте  со мною в Художественный Театр. Покажу вам пьесу. И это всё,  что могу  предъявить.» 
               
                Но мы забежали вперёд. Вернёмся в 1920-й год, во Владикавказ.


                Из книги В. Стронгина:
                <<Тася поразилась, что после возвратного тифа, еле передвигая ноги, во время первой прогулки к Тереку он нашёл силы спародировать мороженщика, спешившего объявить и прорекламировать свой товар. Мороженщик говорил так быстро: «Сахарное мороженное», что на бледном лице Миши проскользнула улыбка, и он дважды повторил, имитируя речь продавца: «Сах – роженное! Сахроженное!»>>.

                Вскоре после выздоровления  Михаил Булгаков был назначен заведующим литературной секцией подотдела искусств наробраза.  В повести «Записки на манжетах»  Он с  присущим  Ему юмором рассказал о своих  первых шагах  в качестве заведующего:
                «Солнца!  За колёсами пролёток пыльные облака…  В гулком здании  входят, выходят… В комнате, на четвёртом этаже, два шкафа с оторванными дверцами,  колченогие столы. Три барышни с фиолетовыми губами то на машинке громко стучат, то курят.
                Сидит в самом центре писатель и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые  актёрские лица лезут на него. И денег  требуют.
                После возвратного (тифа --– В. К.) – мёртвая зыбь.  Пошатывает и тошнит.  Но я заведываю. Зав. Лито.  Осваиваюсь…»
                «Сидит  в самом центре  -- писатель» -- имеется в виду Юрий Слёзкин, в то время маститый прозаик, автор нескольких романов и повестей («Ольга Орг», «Столовая гора» и др. ), близкий друг Булгакова в 1920 --– 1924 г.г.
                В 1932 г. Слёзкин писал в своём дневнике:
                << С Мишей Булгаковым я знаком с зимы 1920 года. Встретились мы во Владикавказе при белых. Он был военным врачом  и сотрудничал  в газете в качестве корреспондента. Когда я заболел сыпным  тифом, его привезли ко мне в качестве доктора. Он долго не мог определить моего заболевания, а когда узнал, что у меня тиф, испугался до того, что  боялся подойти близко, и сказал, что не уверен в себе.
                По выздоровлении я узнал, что Булгаков болел паратифом. Тотчас же, ещё едва держась на ногах, я пошёл к нему с тем, чтобы ободрить его  и что-нибудь придумать на будущее. Всё это  описано у Булгакова в его «Записках на манжетах». Белые ушли, организовался ревком.  Мне поручили заведование  подотделом искусства. Булгакова я пригласил  в качестве зав. Литературной секцией.  Там же, во Владикавказе, он поставил  при моём содействии свои пьесы:  «Самооборона» в одном акте и «Братья Турбины» -- бледный намёк  на теперешние  «Дни Турбиных».  Действие происходило в революционные дни 1905 года в семье Турбиных, один из братьев был  эфироманом, другой  революционером… Всё это звучало слабо. Я, помнится, говорил к этой пьесе  вступительное слово.
                По приезде своём в Москву мы опять встретились с Булгаковым  как старые приятели.
                Жил тогда Миша бедно, в темноватой, сырой комнате большого дома на Садовой, со своей первой женой Татьяной Николаевной. По стенам висели старые афиши, вырезки из газет,  чудаческие надписи.  Был Булгаков стеснён в средствах, сутулился, поднимал глаза к небу, воздевал руки, говорил: «Когда же это кончится!..» Его  манера говорить схвачена у меня в образе писателя  в «Столовой горе». Она не была такая куцая, какая вышла из-под руки цензуры. Булгаков хвалил роман и, очевидно, вполне  искренне относился ко мне как к писателю и человеку. Вскоре появилась в Москве сменовеховская газета «Накануне» и открылось её отделение в Гнездниковском переулке.  Мы с Булгаковым начали сотрудничать там… Здесь Булгаков развернулся как фельетонист. На него обратили внимание.  Издательство  «Накануне» купило его «Записки на манжетах», да так и не выпустило…
                Он читал там свои рассказы: «Роковые яйца», «Собачье сердце». Последний  так и не увидел свет – был запрещён. А рассказ хорош, но с большой примесью яда. Булгаков точно вырос  в один --– два месяца… Появился свой язык, свой стиль… Вскоре он прочёл нам первые главы из своего романа «Белая гвардия». Я его  от души поздравил и поцеловал.  Меня увлекла эта вещь, и я радовался за автора. Тут у Булгакова пошли «дела семейные», появились новые интересы, ему стало не до меня. Встречи наши стали всё реже, а вскоре почти совсем прекратились, хотя мы остались  по-прежнему на «ты».>>.

                Отметим, что Юрий Слёзкин  в той части дневника,  которую я только что цитировал – упоминает некоторые произведения Булгакова и некоторые факты   из его жизни, о которых я ещё не рассказывал. Буду рассказывать об этом позже и гораздо более развёрнуто. А что касается образа писателя  из  романа Слёзкина «Столовая гора» -- то это сильно окарикатуренный  образ Булгакова. Когда Булгаков стал набирать  писательскую силу,  и уже стало ясно, что в русской литературе появился ещё один  большой писатель, Слёзкин, в то время очень известный, стал сильно завидовать Булгакову; и это отразилось на том, что он писал о младшем, но постоянно растущем  и уже превзошедшем Слёзкина, со-брате  по перу.

                Но – снова в 1920-й год, с которым мы никак не можем расстаться.
                9 апреля местная газета «Коммунист» дала объявление: «Подотдел искусств организует ряд лекций по теории и истории литературы, а также лекций,  посвящённых произведениям отдельных русских и иностранных писателей, приглашает лекторов, каковых просит явиться в подотдел искусств… не позднее 14 апреля.
                Подписано объявление заведующим литературной секцией М. Булгаковым и секретарём К. Туаевым.»
                В конце мая  Булгаков становится заведующим  театральным отделом (Тео) подотдела искусств.
                В эти первые дни  советской власти во Владикавказе Булгаков брался за любую работу, какую только предоставлял ему случай. Хотелось делиться (и делился!) тем, что знал (а культурно он был эрудирован --– об этом мы уже много говорили) – горячо, активно, со всем жаром своей души. Не приспосабливаясь ко вкусам  тех, кто только начал осваивать мировую культуру прошлого – он говорил о том, что думал, что накопилось  за годы самостоятельного чтения, годы увлечения  литературой и искусством.  Да, воистину ему было о чём рассказать!
Весной и летом, параллельно с работой в Лито и Тео Булгаков читает лекции перед спектаклями оперной и драматической труппами  местного Русского театра, выступает со вступительным словом перед концертом, в котором прозвучали произведения Баха, Гайдна, Моцарта. Кроме того – он пишет пьесу «Самооборона» (юмореска в одном действии).
                4 июня состоялась премьера  этой пьесы  на сцене Первого Советского  театра Владикавказа.
                В конце июня --– начале июля участвует в диспуте о Пушкине. Назывался диспут – «Пушкин и его творчество с революционной точки зрения».
                Оппонентом Булгакова на диспуте выступил Григорий Астахов, главный редактор газеты «Коммунист». Астахов говорил: «И мы со спокойным сердцем бросаем в революционный огонь его полное собрание сочинений, уповая на то, что если там есть крупинки золота, то они не сгорят в общем костре с хламом, а останутся.» Булгаков же (и это естественно для него, считавшего Пушкина Особым Явлением в русской культуре) говорил о Великом значении Пушкина для развития русского общества, о революционности его духа, о связях его  с декабристами, о новаторстве его как поэта и как Великого гуманиста.   <<В истории каждой нации есть эпохи, когда в глубине  народных масс происходят духовные изменения, определяющие  движение на целые столетия. И в этих сложных процессах качественного обновления нации немалая роль принадлежит искусству и литературе.  Они становятся духовным катализатором, они помогают вызреть новому знанию миллионов людей и поднимают их на свершение великих подвигов. Так было в разные эпохи истории Италии, Англии, Франции, Германии. Мы помним, какую блистательную роль сыграло творчество великих художников слова – Данте, Шекспира, Мольера, Виктора Гюго, Байрона, Гёте, Гейне… Мы помним, что с «Марсельезой»  поэта Руже де Лиля народ Франции вершил свои революционные подвиги, а в дни Парижской коммуны Эжен Потье создал «Интернационал»…  Великие поэты и писатели потому и становятся бессмертными, что в их произведениях заложен мир идей, обновляющих духовную жизнь народа. Таким революционером духа русского народа был Пушкин…>>. Так Булгаков говорил на диспуте о любимом Пушкине.
                Но в заключительном слове докладчик Астахов  пообещал спор о Пушкине продолжить, а пока призвал кинуть «В очистительный костёр народного гнева всех так называемых корифеев  литературы. После этого костра вся их божественность, гениальность, солнечность должна исчезнуть, как дурман, навеянный столетиями.»
                Через несколько лет Михаил Булгаков опишет предысторию диспута и его ход в повести «Записки на манжетах».
                Кстати,  не только Булгаков защищал Пушкина от нападок --– ещё и Борис Беме --– адвокат по профессии, большой любитель литературы, тоже, как и Булгаков, понимавший, что такое Пушкин для русского общества.
                Прошло несколько дней после диспута, и 10 июля в «Коммунисте», была опубликована статья М. Скромного (под этим псевдонимом  угадывается сам Астахов). Называлась статья «Покушение с негодными средствами» -- в ней осуждались позиции Булгакова  и Беме, посмевших выступить в защиту Пушкина.
                <<Русская буржуазия, не сумев  убедить рабочих  языком оружия, вынуждена попытаться завоевать их оружием слова, --- писал М. Скромный. –  Объективно такой попыткой  использовать «легальные  возможности»  являются выступления  г.г.  Булгакова и Беме на диспуте о Пушкине.  Казалось бы, что общего с  революцией у покойного поэта и у этих господ.  Однако именно они и именно Пушкина как революционера взялись  защищать.   Эти выступления, не прибавляя ничего к лаврам поэта, открывают только классовую природу защитников  «революционности» Пушкина…  А потому наш совет г.г. оппонентам при следующих  выступлениях для своих прогулок подальше –  от  революции --  выбрать закоулок.>>.
                Так Михаил Афанасьевич Булгаков в  первый раз попал  под обстрел  «критики».         
                Вскоре Астахов, по словам Давлета Гиреева, был освобождён от обязанностей редактора газеты «Коммунист» решением Владикавказского ревкома «за допущенные ошибки», но Булгакову от этого не стало легче: его начали травить как заведующего театральной секцией подотдела искусств. Подотдел искусств  был подвергнут критике,  созданная  комиссия  по проверке  деятельности  подотдела  предложила реорганизовать его работу, изгнать из числа сотрудников  Слёзкина и Булгакова, поскольку они не проявили достаточной пролетарской твёрдости, вообще – они оба --  «бывшие», «буржуазный элемент».
                По др. сведениям, Булгакова и Слёзкина изгнали из подотдела искусств лишь 25 ноября.
                После этих  событий Михаил Афанасьевич три недели болел. И тут ему помогли (и не в первый раз)  его владикавказские  знакомые – супруги Пейзулаевы --– исхлопотали ордер на комнату.  А вскоре приехала  (подчёркиваю --– по версии Гиреева)  жена Татьяна Николаевна. Вот как описывает переезд Булгаковых в новую квартиру Д. Гиреев:
                «Через день переехали на Слепцовскую улицу. Из двух старых козел и досок смастерили широкую лежанку, фанерный  ящик из-под папирос превратился в письменный стол. Пейзулаевы дали табуретки, старое кресло, матрац, кастрюли и посуду… Можно справлять новоселье…».

                И Булгаков снова начинает (точнее, продолжает) свою просветительскую деятельность: читает лекции, участвует в диспутах на разные темы, напр. «Любовь и смерть», принимает участие в вечерах, посвящённых  Пушкину, Гоголю, Чехову… Потом вечера запретили.  В «Записках на манжетах» Булгаков описывает, как эти вечера проходили и как их запретили:
                <<Подотдельский декоратор нарисовал Антона Павловича Чехова с кривым носом и в таком чудовищном пенсне, что издали казалось, будто Чехов в автомобильных очках.
                Мы поставили его на большой мольберт. Рыжих тонов павильон, столик с графином и лампочка.
                Я читал вступительную статью  «О чеховском юморе». Но оттого ли, что я не обедаю вот уже третий день,  или ещё почему-нибудь, у меня в голове  было как-то мрачно. В театре – яблоку негде упасть.  Временами я терялся.  Видел сотни расплывчатых лиц, громоздившихся до купола. И хоть бы кто-нибудь улыбнулся.  Аплодисмент, впрочем, дружный. Сконфуженно сообразил:  это за то, что кончил. С облегчением убрался за кулисы. Две тысячи заработал, пусть теперь отдуваются другие.  Проходя в курилку, слышал, как  красноармеец тосковал:
                -- Чтоб их разорвало с их юмором! На Кавказ заехали, и тут голову морочат!..
                Он совершенно прав, этот тульский воин. Я забился в свой любимый угол, тёмный угол, за реквизиторской. И слышал,  как из зала понёсся гул. Ура! Смеются. Молодцы актёры. «Хирургия» выручила и  история о том, как чихнул чиновник (2 рассказа Чехова --– В. К.).
                Удача! Успех! В крысиный угол прибежал Слёзкин и шипел, потирая руки:
                -- Пиши вторую программу!
                Решили после  «Вечера  чеховского юмора» пустить «Пушкинский вечер»…>> -- и т.д.
                А вот – о том, как вечера запретили:
                <<…Крысиным ходом я бежал из театра и видел смутно, как дебошир в поэзии, летел с записной книжкой  в редакции… Так я и знал!  На столбе газета, а в ней на четвёртой полосе: «Опять Пушкин».
                …Кончено. Всё кончено!  Вечера запретили…
                Идёт жуткая осень. Хлещет косой дождь. Ума не приложу, что же мы будем есть?  Что есть-то  мы будем?!>>.
                Да, я забыл сказать: именно  во  Владикавказе Михаил Булгаков  начал писать для театра. Пьеса «Самооборона» --- первая настоящая его пьеса (мы не считаем драматургические опусы юного Булгакова). Эта пьеса в одном акте  была поставлена в театре и имела успех.
                У Булгакова возникает замысел – написать «большую   четырёх – актную драму» «Братья Турбины» (о революционных событиях 1905 г.).  Эта пьеса не сохранилась, но по рецензии некоего М. Вокса можно догадаться,  что братья Турбины оказались в сложном положении, когда необходимо сделать выбор своего жизненного пути. Не зря же  подзаголовок пьесы – «Пробил час». Так же и Булгаков ещё недавно решал – останется он врачом либо серьёзно займётся литературой. Драма «Братья Турбины» писалась в июле – августе 1920 г. 21 октября  состоялась премьера пьесы «Братья Турбины», и – опять – в Первом Советском театре Владикавказа.
                В феврале 1921-го г.  Михаил Афанасьевич пишет двоюродному брату Константину Булгакову:
                <<»Турбины» четыре раза за месяц шли с треском успеха. Это было причиной крупной глупости, которую я сделал: послал их в Москву… Как раз вчера получил о них известие.
Конечно, Турбиных забракуют, а «Самооборону» кто-то признал  совершенно излишней к постановке. Это мне крупный и вполне заслуженный  урок: не посылай неотделанных вещей!
                Жизнь моя – моё страдание. Ах, Костя, ты не можешь себе представить, как бы я хотел,  чтобы ты был здесь, когда «Турбины» шли в первый раз. Ты не можешь  себе представить, какая печаль была у меня в душе, что пьеса идёт в дыре захолустной, что я запоздал на 4 года с тем, что я должен был давно начать делать – писать. 
                В театре орали «Автора» и хлопали, хлопали… Когда меня вызвали после 2-го акта, я выходил со смутным чувством… Смутно глядя на загримированные лица актёров, на гремящий зал. И думал:  «а ведь это моя мечта исполнилась, …но как уродливо:  вместо московской сцены, сцена провинциальная, вместо драмы об Алёше Турбине, которую я лелеял , наспех сделанная, незрелая вещь.
                Судьба – насмешница.>>.

                В сентябре 1920 г. Булгаков преподаёт в Народной драматической студии Владикавказа.
                В ноябре – декабре он работает над комедией – буфф «Глиняные женихи (Вероломный папаша)»; она так и не была поставлена.
                Осенью 1920-го Михаил Булгаков живёт, гл. обр., театральной жизнью: пишет пьесы, репетирует, а в драматической студии рассказывает  о великих пьесах  мирового репертуара и о том, как  можно поставить их в театре. Театр --– Его любовь, и здесь Он находит приложение  своим творческим силам.  Да только ли осенью 1920-го: театр занимает всё большее место в Его  жизни; в конце января – начале февраля 1921 г. он за 10 дней  создаёт пьесу  «Парижские коммунары». Она принята к постановке  в местном театре.  Посылает  3 пьесы:  «Самооборону», «Братьев Турбиных» и «Парижских коммунаров» в Москву на конкурс в Мастерскую  коммунистической драматургии. Но – безрезультатно.
                В письме к Константину Булгакову он признаётся:
                «Ночью  иногда  перечитываю  свои  раньше  напечатанные  рассказы (в газетах! в газетах!) и думаю: где же сборник? Где имя? Где утраченные  годы?
                Я упорно работаю.
                Пишу роман, единственно за всё это время  продуманная вещь. Но печаль опять: ведь это индивидуальное творчество, а сейчас идёт совсем другое».
                Другое – это фельетоны, которые печатают  кавказские газеты и «наспех сделанные», по словам Булгакова, пьесы.
                В середине марта – премьера пьесы «Парижские коммунары»  в Первом Советском театре Владикавказа,  играли актёры --– любители. И снова – успех.  Но Булгакова такой успех не удовлетворяет. Просто публика не требовательная --– писатель понимает это.

                Да, замечу: Булгаков работает над романом, видимо,  по канве раннего наброска (несостоявшегося романа) – «Недуг».
                1 апреля 1921 г. во владикавказской газете «Коммунист»  опубликовали фельетон Булгакова «Неделя просвещения». Интересное совпадение: 1 апреля давно уже  отмечается как  День смеха. Сам писатель отозвался  об этом фельетоне как о вещи совершенно  ерундовой. Но это его требовательность к себе говорила. На самом же деле  фельетон острый, сильно написанный. Я приведу фрагменты фельетона  «Неделя просвещения», а что-то расскажу своими словами.

                <<Заходит к нам  в роту  вечером наш военком и говорит мне:
                -- Сидоров!
                А я ему:
                -- Я!
                Посмотрел он на меня пронзительно и спрашивает:
                -- Ты, -- говорит, -- что?
                --  Я, -- говорю, -- ничего…
                -- Ты, -- говорит, ---- неграмотный?
                Я  ему, конечно:
                -- Так точно, товарищ военком, неграмотный.
                Тут он на меня посмотрел ещё раз и говорит:
                --Ну, коли ты неграмотный, так я  тебя сегодня вечером  отправлю на «Травиату»!
                -- Помилуйте, ---- говорю, ---- за что же? Что я неграмотный, так мы этому не причинны. Не  учили нас при старом режиме.
                А он отвечает:
                -- Дурак! Чего испугался? Это тебе не в наказание, а для пользы. Там тебя просвещать будут, спектакль посмотришь, вот тебе и удовольствие.
                А мы как раз с Пантелеевым из нашей роты нацелились  в этот вечер в цирк пойти.
                Я и говорю:
                -- А нельзя ли мне, товарищ военком, в цирк  увольниться вместо  театра?
                А он прищурил глаз и спрашивает:
                -- В цирк?.. Это зачем же такое?
                -- Да, -- говорю, -- уж больно занятно… Учёного  слона выводить будут, и опять же рыжие, французская борьба…
                Помахал он пальцем.
                -- Я тебе, ---- говорит, ---- покажу слона!  Несознательный  элемент! Рыжие… рыжие! Сам ты рыжая деревенщина! Слоны-то учёные,  а вот вы, горе моё, неучёные!  Какая тебе польза от цирка? А?  А в театре тебя просвещать будут… Мило, хорошо…
Ну, одним словом,  некогда мне с тобой  долго разговаривать… Получай билет, и марш!      
                Делать нечего, взял я билетик. Пантелеев, он тоже неграмотный, получил билет, и отправились мы.  Купили три стакана  семечек и приходим в «Первый советский театр».>>.
                Кстати, в том месте, где речь идёт о цирке (простому красноармейцу хочется в цирк, а его  насильно посылают в оперу) есть некоторое сходство  с ненаписанной пока (она будет создана в 1925 г.) гениальной повестью Булгакова  «Собачье сердце».  Вы, наверное, помните,  как профессор Преображенский  советует Шарикову сходить  в театр, но тот враждебно настроен по отношению  к театру;  в цирк же ходит с удовольствием, и тоже  любит смотреть слонов. Но вернёмся к фельетону «Неделя просвещения». Соль его, на мой взгляд, в том, что неграмотных в этот театр  пускают, а для грамотных  путь туда закрыт, пока идёт «неделя просвещения». Вот очень яркий эпизод фельетона, когда некая барышня, купив, как и положено, билет, пытается  пройти по билету в театр. «Видим, у загородки, где впускают народ, -- столпотворение вавилонское. Валом лезут в театр. И среди  наших неграмотных есть и грамотные, и всё больше барышни.  Одна было и сунулась к контролёру, показывает билет, а тот её и спрашивает:
                -- Позвольте, -- говорит, -- товарищ мадам, вы грамотная?
                А та сдуру обиделась:
                -- Странный вопрос!  Конечно, грамотная. Я в гимназии  училась!
                -- А, -- говорит контролёр, -- в гимназии. Очень приятно. В таком случае позвольте  вам пожелать до свидания.
                И забрал у неё билет.
                -- На каком основании, ---- кричит барышня, ---- как же так?
                -- А так, -- говорит, --очень просто, потому пускаем только неграмотных.
                -- Но я тоже хочу послушать оперу или концерт.
                -- Ну, если вы, ---- говорит, ---- хотите, так пожалуйте в Кавсоюз. Туда всех  ваших грамотных собрали – доктора там, фершала, профессора. Сидят   и чай с патокою пьют, потому им сахару  не дают, а товарищ Куликовский  им  романсы поёт.
                Так и ушла барышня.
                Ну, а нас с Пантелеевым пропустили беспрепятственно и прямо провели в партер и посадили во второй ряд.
                Ну, послушали товарищи неграмотные оперу, ничего толком не поняли, после чего Сидоров  опять поговорил с военкомом, и тот его «обнадёжил»:  целую неделю так – то опера, то симфонический концерт, то драма, -- и никаких, мол, товарищ Сидоров, цирков.
                «И  вообще, говорит, довольно вам по циркам шляться. Настала неделя просвещения.
                Осатанел  от его слов! Думаю :  этак пропадёшь совсем . И спрашиваю:
                -- Это что ж, всю нашу  роту гонять будут?
                --  За чем, ---- говорит, ---- всех! Грамотных не будут.  Грамотный и без Второй рапсодии хорош! Это  только вас, чертей неграмотных. А грамотный  пусть идёт на все четыре стороны!
                Ушёл я от него и задумался. Вижу, дело табак! Раз ты неграмотный, выходит, должен ты лишиться  всякого удовольствия…
                Думал, думал и придумал.
                Пошёл к военкому и говорю:
                --    Позвольте заявить!
                -- Заявляй!
                ---  Дозвольте мне, --
говорю, -- в школу грамоты.
                Улыбнулся тут военком и говорит:
                -- Молодец! – и записал меня в школу.
                Ну, походил я в неё, и что вы думаете, выучили-таки! И теперь мне чёрт не брат, потому я грамотный!>>.