Два охотника. Глава 2

Глава 2. Варшава, Варшавско-Венский вокзал, 8 часов утра

Поезд из Петербурга прибывал на Варшавско-Венский вокзал ровно в восемь утра. Ротмистр Отдельного корпуса жандармов Пётр Иванович Громов стоял у окна в коридоре первого класса, глядел на проплывающие мимо окраины Варшавы и думал о том, что за двадцать лет службы привык к любым неожиданностям, но этот вызов всё равно был странным.

Вчера в пять вечера его срочно вызвали к начальству. Полковник фон дер Лауниц, человек сухой и педантичный, без предисловий протянул ему копию письма, перехваченного в «чёрном кабинете». Громов прочитал, поднял глаза.

— Немецкий инженер, — сказал полковник, — трется около штаба округа. Дружит с поручиком Саблиным. А Саблин — адъютант у фон Эссена. Имеет доступ к планам крепостей. Вы понимаете, что это значит?

Громов понимал. В Петербурге уже несколько месяцев циркулировали слухи, что германская разведка активизировалась в Привислинском крае. Форты модернизировались, железные дороги строились, и немцы проявляли к этому слишком живой интерес.

— Бергман, — прочитал Громов фамилию. — Пауль Бергман. Смотреть будем?

— Не просто смотреть. — Лауниц понизил голос. — Есть мнение, что это наш старый знакомый. В девяностых в Париже работал один тип, прикрывался инженером, а на самом деле был майором германского Генштаба. Потом исчез. По описанию похож. Возьмите его, Громов. Возьмите тихо, чисто, чтобы военные не вмешивались. Если мы приведём шпиона, нам простят многое.

Громов кивнул. Он знал, что стоит за этим «нам простят многое». Ведомственная война с военной разведкой шла уже не первый год, и любая победа жандармов была ударом по авторитету Генштаба.

Всю ночь в поезде он не спал — изучал досье, которое успели собрать за несколько часов. Бергман, Пауль Карлович, сорок пять лет, инженер путей сообщения, представляет фирму «Сименс и Гальске» в России. Проживает в Варшаве, на Новогородской улице, в доме Ковальского. Женат на польке, детей нет. По отзывам — человек общительный, вращается в светских кругах, дружит с офицерами. Особенно с поручиком Саблиным.

Громов закрыл папку, когда поезд уже подходил к перрону. Он посмотрел на часы: восемь ноль-ноль. В Варшаве его должен был встретить офицер — хоть он и любил появляться неожиданно.

---

Вокзал гудел, как улей. Носильщики в форменных фартуках таскали багаж, дамы в шляпках с вуалями спешили к выходам, офицеры в шинелях проходили сквозь толпу, не глядя по сторонам. Громов вышел на привокзальную площадь, остановился, вдохнул воздух — здесь пахло иначе, чем в Петербурге: углем, лошадьми, и еще чем-то неуловимо чужим, польским.

Он уже собрался ловить извозчика, когда к нему подбежал молодой жандармский унтер-офицер, запыхавшийся, с круглыми от волнения глазами.

— Ваше высокоблагородие! — выдохнул он. — Срочно! В штабе округа ЧП! Убийство!

Громов нахмурился. Этого не хватало.

— Кто убит?

— Поручик Саблин, ваше высокоблагородие. Тот самый, с которым...

— Знаю, — оборвал Громов. — Документы?

— Пропали, говорят. Секретные планы крепости.

Громов выругался сквозь зубы. Саблин убит. Документы пропали. Бергман, с которым Саблин дружил, скорее всего, уже исчез. А если не исчез — значит, он или наглец, или...

— Вещи в камеру хранения, — бросил он унтеру. — И вези меня в штаб. Живо.

---

В штабе округа царил хаос, который бывает только в закрытых учреждениях, когда случается что-то из ряда вон. Офицеры сновали по коридорам, переговаривались вполголоса, косились на жандарма, который появился неизвестно откуда и теперь решительно шагал к кабинету убитого.

Громова остановил дежурный:

— Ваше благородие, туда нельзя, там капитан Воронцов из разведки, он распорядился никого...

— Я из жандармского управления, — Громов показал удостоверение. — Убийство и пропажа секретных документов — это моя компетенция. Капитан Воронцов может распоряжаться только в пределах своей части. А здесь — общеимперское дело.

Дежурный замялся, но дорогу уступил.

Громов толкнул дверь и вошёл. Воронцов обернулся на звук шагов, и взгляды их встретились.

Вошедший был старше капитана лет на восемь, но выглядел изношенным сильнее, чем позволял возраст. Лицо — усталое, даже измождённое, с глубокими складками у губ и мешками под глазами человека, который не высыпается годами. Но глаза — быстрые, живые, цепкие — смотрели на Воронцова без тени подобострастия. Ротмистр был в мундире Отдельного корпуса жандармов — тёмно-синем, с серебряными петлицами, сидевшем на нём мешковато, будто он не привык к парадной форме. Руки, крупные, с въевшейся в кожу металлической пылью или типографской краской, выдавали человека, который работал не только головой. Громов происходил из низов — это читалось во всём: в грубоватых чертах, в посадке головы, в той особенной настороженности, с какой разночинцы входят в казённые кабинеты.

— Ротмистр Громов, — представился тот. — Жандармское управление.


Воронцов стоял у окна, заложив руки за спину. Он обернулся на звук шагов, и взгляды их встретились.

— Капитан Воронцов. — Голос Воронцова звучал ровно, без тени приветствия. — Я не вызывал жандармов.

— Меня не вызывают, капитан. Я сам приезжаю, когда убивают офицеров и пропадают секретные документы. — Громов подошёл к столу, взглянул на тело. — Давно?

— Часов шесть-семь.

— Кто обнаружил?

— Дневальный. В пятт утра.

Громов наклонился, осмотрел рану, не прикасаясь. Потом перевёл взгляд на пустую папку.

— Новогеоргиевск?

— Да.

— Кто имел доступ?

— Я, генерал-квартирмейстер, инженерное управление и сам Саблин.

Громов выпрямился, повернулся к Воронцову.

— Капитан, я буду вести это дело. Вам придётся передать мне все материалы.

Воронцов усмехнулся — той же усмешкой, без веселья.

— Ротмистр, вы, кажется, не в курсе. Это военный объект, военное преступление. Жандармерия здесь — гости.

— Жандармерия здесь — закон, — спокойно ответил Громов. — Убийство и шпионаж — это наша компетенция. Военная разведка занимается сбором информации, а не расследованием преступлений.

— Я знаю свою компетенцию, — Воронцов повысил голос, но сразу же взял себя в руки. — И знаю, что ваши методы годятся только для охоты на студентов. А здесь — офицер, измена, возможно, государственная тайна. Здесь нужна точность, а не ваши...

— Что? — Громов шагнул ближе. — Не наши провокации? Не наши агенты, которые внедряются и предают? Вы, капитан, воевали хоть раз?

Воронцов побелел. Это было ниже пояса — намёк на то, что штабные крысы не нюхали пороха.

— Я, ротмистр, три года в разведке. А вы, я смотрю, всю жизнь по подвалам с филёрами.

— Именно, — Громов не отводил взгляда. — По подвалам. Где и берут шпионов. А не в светских гостиных за шампанским.

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Муха, единственная, кто не обращал внимания на чины и амбиции, всё так же билась о стекло.

Первым отвёл глаза Воронцов. Повернулся к окну, заложил руки за спину.

— У вас есть что-то конкретное, ротмистр? Или просто решили погреться в Варшаве?

Громов достал из внутреннего кармана сложенный лист — копию письма графини Шереметевой.

— Вот. Перехвачено вчера ночью. Ваш Бергман уже месяц крутится вокруг военных. Дружит с Саблиным, встречается с вашим начальником — генералом фон Эссеном.

Воронцов взял лист, пробежал глазами. Лицо его оставалось непроницаемым, но Громов заметил, как дрогнула жилка на виске.

— Графиня Шереметева, — медленно произнёс Воронцов. — Невеста Саблина. Она здесь была.

— Была? — Громов насторожился. — А где сейчас?

— Уехала в Москву. Несколько дней назад, утром.

— Отлично. Значит, будем искать её там. А здесь — Бергмана.

Воронцов резко обернулся:

— Бергмана буду искать я. Это мой округ, мой офицер убит, мои документы пропали. Вы, ротмистр, можете искать свою графиню в Москве. А здесь — не мешайте.

Громов усмехнулся — теперь его очередь.

— Капитан, вы серьёзно? Думаете, немцы ждут, пока вы соизволите раскачаться? Бергман если он не дурак — исчезнет. А если дурак — он останется и будет ждать, пока вы его арестуете. Какой вариант вам нравится больше?

Воронцов молчал. Он понимал, что жандарм прав, но признать это вслух означало проиграть первый раунд.

— Я не собираюсь делить с вами это дело, — сказал он наконец. — У нас есть свои методы.

— А у нас — свои, — кивнул Громов. — И они работают быстрее. Так что предлагаю разделить усилия. Вы работаете по военной линии, я — по своей. И кто первый найдёт Бергмана, тот и прав.

— И что? — Воронцов прищурился. — Будем соревноваться?

— Будем делать своё дело, капитан. А там посмотрим, чья взяла.

Они снова встретились взглядами. И в этом взгляде было всё: и ненависть, и уважение, и понимание, что оба они — по одну сторону баррикад, но по разные — ведомственных интересов.

— Хорошо, — сказал Воронцов. — Ищите. Но если вы испортите мне операцию, я пойду к генерал-губернатору и добьюсь, чтобы вас убрали из Варшавы.

— А если вы испортите мне, — парировал Громов, — я пойду к вашему начальству и покажу, что вы покрываете шпиона, потому что не поделились информацией с жандармами.

Они помолчали.

— И что теперь? — спросил Воронцов.

— А теперь, капитан, я пойду искать Бергмана. А вы можете сидеть здесь и сторожить труп. — Громов направился к двери. — Кстати, советую вызвать фотографа и судмедэксперта. Это тоже наша компетенция, но я сегодня добрый.

Дверь за ним захлопнулась.

Воронцов остался один. Он подошёл к окну, закурил — жест, который позволял себе редко, только в минуты сильного напряжения. В Академии Генштаба его учили скрывать эмоции, и он научился этому в совершенстве. Но внутри, под маской холодного спокойствия, всегда клокотало что-то, что он сам себе боялся признавать. Отец, блестящий гвардейский офицер, спустил за карточным столом родовое имение и пулю в висок, когда Саше было шестнадцать. Мать не пережила позора. С тех пор Воронцов нёс свою честь как хрустальную вазу — боялся уронить, боялся, что кто-то заметит трещину. Карьера в Генштабе была не просто службой — это было искупление, возвращение фамилии в список достойных. И теперь какой-то жандарм, выскочка из низов, смел указывать ему, как работать.

Он выдохнул дым и заставил себя успокоиться. Дело важнее самолюбия.

Муха наконец затихла. Видимо, устала биться.

~

Громов вышел из штаба, сел к извозчику и назвал адрес: Новогородская улица, дом Ковальского.

— Пошёл, — бросил он.

Извозчик тронул вожжи. Коляска покатила по брусчатке, а Громов уже мысленно прокручивал варианты. Бергман — профессионал, если он действительно немецкий разведчик. Если он убил Саблина — то уже ушёл. Если не убивал — то, возможно, ещё в городе. Но убил ли он? Слишком грубо для разведчика. Слишком кроваво. Немцы так не работают.

Значит, либо Саблина убрал кто-то другой, либо Бергман специально оставил труп, чтобы отвести подозрения.

Или чтобы посеять панику. Или чтобы стравить военных и жандармов. Громов усмехнулся. Если последнее — то у Бергмана уже получается.