Глава 6

               
   Вилор купил билет на поезд и в пятницу утром уже был в райцентре Н. Новгородской области. Оттуда он доехал автобусом до ближайшего к хутору Деда села, а дальше просто пошёл пешком, транспорта более никакого не было. Шёл лесной дорогой, как будто пробирался к домику самой бабы Яги. Дорога была малохоженой и малоезженой. Следов автомобилей Зимин не обнаружил, были только видны кое где отпечатки конских копыт и всё. Идти надо было вёрст пятнадцать, неспешным шагом, с остановками, он думал, что преодолеет это расстояние часов за пять. Дорога вся шла тёмным хвойным лесом, состоящим из сплошных елей, кое где перемежающихся соснами и ольхой.

   Дремучий еловый лес немного гнетуще действовал на него, но когда Зимин остановился и присел на поваленное бревно, чтобы отдохнуть и перекусить, он вдруг успокоился, все беспокойные думы оставили его существо. Еловые лапы, неподвижные в отсутствие всякого дуновения ветра, почти полностью закрывали собою небо и солнечные лучи пробивались то там то сям всего лишь осколками своих бликов. Внешняя тишина этого молчаливого леса вдруг передалась ему и мысли внутри его существа стали замедляться, пока совсем не подошли к концу. Он почувствовал такое спокойствие, какого не испытывал уже долгие годы…

   Однако вскоре обнаруженная им мысль: «… а надо же идти» нарушило это его блаженное состояние, которое он потом ещё долго будет вспоминать и которое вернётся к нему ох как нескоро. Вилор встал, вышел на дорогу и пошёл себе неспеша дальше…

   И в этом движении он стал вспоминать всё, что он вообще знал о Деде. А знал он о нём очень мало. Детские воспоминания сплелись теперь в его уме с рассказами матери о нём в некую единую нить представлений о своём самом первом учителе. Именно его Вилор считал первым учителем, а не отца, который также внёс свою неувядаемую лепту в формировании его как личности…

  Александр Еремеевич был родом с Русского Севера, сыном бедного разорившегося дворянина, прототипа которого хорошо описали в своих произведениях Чехов с Буниным, да и многие другие русские писатели. Достигнув совершеннолетия, он было поступил в (военное заведение-19век), участвовал в русско-турецкой войне за освобождение Балкан в 1887году, а затем вышел в отставку, при этом успев жениться на литовской красавице.
 
    Супруга его была из знатного литовского княжеского рода, ведущая свою родословную от самого Гедемина. О бабке Вилору мало что было известно, так как перед самой первой мировой войной, ещё до его рождения, она скоропостижно умерла от тифа. Благодаря именно ей, мать Светлана, и получила прекрасное образование в Петербурге, и вскоре вышла замуж за Бориса Евгеньевича.

   Дед, же, вышедши в отставку после войны с турками, не желая сидеть на княжеском наследстве, поскольку отец его умер ещё раньше, а бывшее имение ушло в небытие под грохот ростовщического молотка, решил заняться всё более модной и развивающейся в ту пору коммерцией.

   Однако, потолкавшись в этой среде года три и, так ничего не нажив, он плюнул на это дело и захотел испробовать себя в качестве писателя. Ну если и не писателя, то хотя бы литератора. Писал он в основном сказки для детей, сильно увлекался древнерусским фольклором, в общем, любил старину, надеясь там найти что то близкое своей душе, а не в получении прибыли с продаж чего то там и зачем то тут. Не интересна была коммерция Деду просто, не его уровень, как понял теперь и Вилор.

  Для добывания сюжетов этих сказок Дед отправлялся в свои многочисленные экспедиции по деревням и весям, и, однажды забрёл на отдалённый хуторок Васильки, затерявшийся в лесах и болотах Новгородчины.

  Здесь жил очень старый, просто древний дедок, совсем потерявший счёт своим летам, однажды сказавший Еремеевичу, что помнит даже царя Антихриста, имея в виду Петра Первого. Этот уже начавший врастать в землю дед рассказал ему очень короткую, но поучительную сказку, которую будет совсем не лишне упомянуть и в сём опусе и который сейчас находится перед вашими глазами:

  …Когда произошёл октябрьский переворот, а затем гражданская война месила в своём дикарском лжи обновлении и правых и виноватых, Дед не подался в заграничные бега вольно или невольно. За богатства жены он не держался нисколько, поелику не его они были, да хоть бы и его, что с того…

 В этом бурлении белых, красных, прочих зелёных и серо буро малиновых, он отказался участвовать, и вспомнив через год после переворота про хутор Васильки, Дед отправился туда, где и жил безвыездно всё это время, пока не «пропал» во время оккупации немцами этого края уже в последней войне…
Всё это вспоминал Вилор, подходя к хуторку… Он не знал, что его там ждёт, но несомненно, это будет нечто неизвестное…

       Эту страсть к новому, к знанию, к эксперементированию с жизнью, привил Зимину никто иной, как Дед, вся жизнь которого была полна загадок и сама являлась сплошным экспериментом. Вилору тогда, в детстве, трудно было понимать его, пока он не стал со временем осознавать, что и сам является в некотором роде экспериментом. Но это будет много позже.
  А пока никто не знал до сих пор, жив ли дед или, как и его зять, сгинул на войне или в лагерях.

  Кое-что из Дедовых сентенций всё же отложилось в памяти внука:
... "Вилор, никогда не ходи окольными путями, но и видимых прямых, как столб, избегай. Всегда иди своей дорогой, но не говори о ней никому. Только тогда ты обретёшь свой путь в жизни и начнёшь, только всего лишь начнёшь что либо в ней понимать.",  –  эти слова Деда врезались ему в память с особой силой, и он не забывал их.

  Те несколько летних месяцев детства, которые Зимин ребёнком каждый год проводил в деревеньке, дали для его души и разума, пожалуй больше, чем все десять лет обучения в школе, где, как известно учат всему, чему угодно, но только не тому, как более менее правильно прожить ту жизнь, которая тебе дана.
Деревенька Дедова была даже и не деревенька, а так, хуторок из нескольких домиков,  затерянных в лесной глуши севера Руси.

   Везде в округе в те годы были колхозы и прочие нерадостные новшества «новой»  сельской жизни, здесь же этого не случилось. Всё население хуторка Васильки состояло из трёх семейств, живущих своим хозяйством; двух семей «столыпинцев», переселившихся сюда, от людской зависти подальше, ещё в десятых годах, и Деда, давно живущего без жены, умершей от тифа ещё до переворота. Дед стал жить крестьянским трудом, с которым был не понаслышке знаком с детства, держал пасеку, коз, кур с драчливым и суматошным петухом и хороший огород.

   Жил своим хозяйством и не голодал никогда, даже в самые неурожайные и плохие для страны годы. 
Власти на том хуторе тоже не было никакой, однако в начале тридцатых было появился из района уполномоченный, созвал немногочисленных жителей на сход и велел делать колхоз.
 
  А жителей всего и было два десятка с младенцами вкупе. После страстного спича на сходе по поводу «великого счастья» от создания колхоза этого «уполномоченного»,  люди разошлись по своим домам и каждый продолжил жить как и прежде. Пробыв три дня на хуторе, постоянно почёсывая оконечность своей головы, похожей на переросшую репу, уполномоченный смекнул, что организовывать тут никто ничего не будет, да и не из кого.

 Тогда он поговорил с Дедом, как самым старым на хуторе, сказав последнему, что он будет "Председателем", то есть главным на хуторе, взял с него расписку и исчез. Больше ни его, ни других полномочных здесь и не видели, благо до райцентра было порядка ста вёрст. Дед раз в год собирал со всех мёд и отвозил его в райцентр, уполномоченному и в исполком. Писал там какие то отчёты, заполнял бумажки, вот хуторок и не трогали. А весь этот "колхоз" был лишь на бумажке.
Много позже Вилор понял, что заслуга та была Дедова. После войны Светлана Александровна написала письмо в деревню, но сразу ответа не дождалась. Но через полгода всё ж  пришёл ответ, от соседки-вдовы, что во время войны дед ушёл партизанить и больше на хуторке  его и не видели. И что с ним сталось, точно до сих пор неизвестно.

  Но Вилор душой чувствовал, что Дед никак не мог пропасть, что он жив, только не даёт почему то о себе знать. Зимин всё хотел  разок навестить места своего далёкого уже летнего  детства, да как то всё не складывалось, как и с обзаведением потомства, в чём его так страстно укоряли жена и мать.
И вот теперь сама судьба, благодаря Громову или Белой тетради, сама направила его в Васильки…

  Так он шёл, размышляя о прошедшем, о том, что было ему известно о том человеке, который являлся его Дедом. Жив ли он? Вряд ли, он дал бы о себе знать матери. Пейзаж был однообразный, –  берендеевские  глухие места, где ель являлась царицей лесного государства.

  Наконец он вышел на просторную опушку, где полукругом стояли три бревенчатых дома, и крайний из них был Дедов. Он сразу узнал его, хотя почти пятнадцать лет прошло с тех пор, когда он последний раз был в Васильках ещё подростком, перед последним классом школы. Здесь ровным счётом ничего не изменилось за это время: всё та же круглая поленница дров стояла между домом и сараем, ивовый плетень был крепок, как и прежде. А дом?! Дом выглядел как и тогда, двумя окнами смотревшими на него, подошедшему к плетённой ивовой калитке.

  Был виден внутренний двор и он был прибран, он был жилой!  Ком непонятных чувств, связанных прошлыми воспоминаниями мгновенно зародился в сердце Вилора и застрял в его горле. Значит, Дед не погиб, он жив? Но тут же возникла следующая мысль, змеёй охлаждающая эти чувства: «А может тут живут посторонние, соседи, к примеру?».
 Тут он выругал сам себя внутри за эти возникшие в его душе эмоции, открыл калитку и подошёл к двери. Она была не заперта изнутри, палки рядом с ней тоже не стояло, что означало, что хозяин дома.
Он приблтзтлся к жилью с чувством, что вступает на хрупеий и шаткий МОСТ.