Из сборникаЛистая страницы истории жизни... Воспом

МОИ ПЕРВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
   Сегодня пасмурно и ветрено. Тяжело  вставала  после того, как проснулась.  Болит голова и хочется сказать: « Всё – таки, какая же гадость – эта старость». Нет, я вовсе не ропщу на возраст и на самочувствие согласно возрасту, но всё острее понимаю, что надо успеть записать то, что помню. Зачем и для чего?  А это пусть каждый решит сам. Просто я ощущаю острую необходимость поделиться воспоминаниями. Видимо,  пришло время  для некоего творчества.   Когда- то в детстве  бабушка повезла меня к своей знакомой – очень старенькой и седенькой профессору Елизавете Сергеевне, знающей  несколько языков и в совершенстве владеющей эсперанто.
     Не так давно окончилась война, жилищные условия в Воронеже были плачевными, так как город  почти весь разбомбили, пытаясь захватить.  Но дом, где жила Елизавета Сергеевна не пострадал. Мы вошли в комнату, похожую на коридор, где размещались кровать, стол  да два стула.  По стенам этой длинной и очень узкой комнаты располагались книги. Великое множество книг! Бабушка потом сказала, что  когда- то  семье принадлежала  огромная квартира, а после войны Елизавета Сергеевна  осталась одна, а в результате уплотнения оказалась вот в такой комнате. У бабуси (мы с братом так её называли) и такого жилья не было.
      Сидели за столом. Бабушка и профессор на кровати, а я - на стуле, на соседнем стуле были разложены бумаги, письма, записи на непонятном мне языке. Хозяйка до нашего прихода занималась переводом. Пили чай,  бабушка  рассказывала о своем житье - бытье и поделилась моим, так называемым, талантом к сочинительству, я уже тогда пыталась что – то писать наподобие стихов, рифмуя строчки.  На что Елизавета Сергеевна, прочитав эти опусы, сказала, что поэтом может стать только тот человек, который не писать просто не может. Это такая необходимость,  а если можно жить и не писать, то тогда лучше не надо. Я всё поняла.  Писала по необходимости в ящик стола о чувствах, переживаниях, которые  невозможно выразить простыми словами.
Мне   сказали:    «Не пиши!»
И  я  не  стала.
Сколько строчек золотых
Я  потеряла.
Я мечте своей всегда твердила: «Нет!»
А быть может, получился бы поэт.
     Так написала  07. 07. 2000 г.,  а сейчас на дворе 2021 год.  Я нахожусь в том возрасте, когда умерла моя бабушка, и вот только теперь появилась острая необходимость поделиться своими воспоминаниями.
  Закрываю глаза и переношусь в далёкий – далёкий 1952 год.  Мы живём в школе, в которой заведует и преподаёт моя мама. Школа начальная, построенная  земством ещё до революции. Крепкой кладки из красного кирпича, она и сейчас стоит, а иногда мне снится.  К ней  по мере расширения обучения  пристраивали классы. А тогда было 4 комнаты, где учились  поселковые  дети  и располагалась с семьёй моя мама.  Наша комната была просторной. На самом видном месте стояла родительская кровать под белым покрывалом и белыми подушками под кружевными накидками. Была небольшая ширма, которую раздвигали перед сном. Я спала вместе с бабушкой на небольшой кровати за ширмой. В центре комнаты  круглый стол под скатертью (потом он делся куда-то, видимо, был кем - то дан на время и пришлось отдать).  С противоположной стены тоже был стол, за ним мы обедали, стояли лавки, на которых были вёдра с водой. Справа от входа раздевались. А вот как отапливали помещения, точно не помню. Кажется, в каждом классе была печка, топка которой выходила в коридор.  Печку приходящий истопник топил дровами, а дрова заготавливали в ближайшем лесу по разрешению районо, сельсовета и, конечно, лесничества. Хлопот с этим у мамы было много: выписать, утвердить, завизировать, заготовить, найти возможность вывезти, попилить по размеру топок.  Ни света, ни радио тогда в посёлке не было. И это в 25 км от города.  Бабуся готовила нам вкусную еду, шила наряды и мне, и маме, хотя что - то купить, из чего сшить, в то время было очень сложно. На перемене после звонка (а он был такой звонкий большой и медный), мама заходила в комнату, брала меня на руки и выносила к детям, которые резвились в коридоре. Часто мама и бабушка старались подкормить нуждающихся,  а нуждались в то время почти все. Поэтому бабусины пирожки разлетались только так!
   Из своего раннего детства помню, как болела.  Надо мной нависал огромный яркий, оранжевый шар, слепил глаза и, казалось вот – вот он поглотит меня, и я растворюсь в этом огне. Глаза не открывались,  и было очень страшно.  А потом становилось легче. Приносили прохладный морс, мандарины  и моё любимое абрикосовое варенье, его намазывали на кусочек  мягкой французской  булки (я до сих пор люблю именно такую выпечку, правда, теперь подобные булки называются городскими, да и по вкусу они уступают) и давали с молоком.  Я выздоравливала и снова помогала бабусе то перебирать крупу для каш, то раскладывать пуговицы, то раскатывать, как могла тесто… А было мне 3 года. И вот однажды всё изменилось.
      Мамы не было несколько дней. Все загадочно шептались: и бабушка, и уборщица тётя Люба, и папа. Помню, что за окнами, занавешенными красивыми кружевными занавесками с самого утра шёл, нет, не шёл, а просто валил хлопьями снег. Мы с бабушкой ожидали папу и маму. И вот они появились, все в снегу. Говорили, что от станции их привезли на санях и чуть не заплутали, так как все дороги замело. Папа держал в руках  большой сверток, прошёл через всю комнату, положил свёрток  на кровать, прямо на белое покрывало.  Свёрток закричал, его развернули, в комнате нехорошо запахло. На белом покрывале появилось желтое пятно.  Мне сказали, чтобы я подошла и посмотрела, и что это мой младший братик, за которым надо смотреть. Так состоялось наше первое знакомство с Николаем, моим братом.  Потом были разговоры о том, что ребёнок бы мог погибнуть при  родах, так как шея была обмотана пуповиной, но всё обошлось. В четвёртом роддоме Воронежа, где родилась и я, и моя дочь опытные врачи и умелые акушерки.
     Мамино внимание переключилось на брата, и уже на перемене к детям она выходила  не со мной, а со свёртком  с плачущим  мальчиком.  Мной  в основном занималась бабуся, а моей обязанностью было следить за ребёнком пока бабушка готовит, шьёт или стирает и громко звать её на помощь, если что … .      Пока брат был маленьким, это не составляло труда, а когда подрос, он обязательно хотел вылезти из деревянной колясочки на деревянных колёсиках. Пока он вылезал, коляска переворачивалась и накрывала братика.  А я пронзительно кричала: «Бабуся! Бабусь! Опять!».  До сих пор помню колясочку с розоватыми и зелёно-голубыми полосочками по краям.
  Мама была человеком занятым:  учитель, заведующая школой, депутат местного совета…  Всё на ней: и выборы, и распространение займа, и обеспечение школы… И никакого транспорта.  Население к ней относилось хорошо, доверяли,  за каждой мелочью и советом спешили в школу. Мама писала просьбы, заявления, помогала оформить нужные бумаги.
     Папа каждое раннее утро спешил на поезд, чтобы вовремя успеть  на предприятие, на котором работал.  Времена были строгие, за опоздание    судили.  А  работал он в почтовом ящике, как тогда говорили. Возвращался часов в восемь, поезда ходили не часто. Привозил хлеб, иногда булки и  что – нибудь  ещё из того, что заказывали, обязательно целовал маму, бабушку,  детей.  По выходным, а тогда выходной был только в воскресенье, охотился или они с мамой  ездили в город в кино.  Изредка ходили в гости. Собирались, наряжались, приходили - ругались. А с нами всё время была наша бабуся.
  Март пятьдесят третьего.  Люди шокированы смертью Сталина. Общее недоумение: как теперь жить? Мама надевает красивое тёмно - красное платье, сшитое бабушкой, и прикрепляет к нему необыкновенный траурный  цветок, за ночь сделанный бабушкой  из черного  маркизета.  Красивая и стройная мама спешит в сельсовет на траурный митинг.
    Стали поговаривать о том, что школу надо расширять,  а  нам пора оттуда выезжать. Но была зима, и надо ждать до весны, чтобы переехать.
     Из школы мы переехали на улицу Советская.  Квартирную хозяйку звали тётя Маруся. Она одновременно и добрая и сердитая.  Дом добротный, из красного кирпича, старинной кладки.  Достался ей от родителей.  Большую комнату она отдала нам, а сама поселилась на кухне. И начали мы жить полушепотом. Многое пришлось выполнять не как хотелось, а как велит квартирная хозяйка.  Чтобы катать брата и не поцарапать крашеный пол, надо было стелить одеяло. 
    Больше всего мне запомнилась история с мёдом. Тётя Маруся купила мёд и долго его расхваливала: и какой он сладкий, и вкусный, и на каких травах.  Мне ооочень хотелось попробовать, но она сказала, что даст попробовать только завтра, так как завтра праздник.  Дождалась я этого завтра.  А мне опять не дают. Вот говорит, служба отойдет, пообедаем, тогда и попробуешь.  Какая служба, при  чем служба? Вот же он стоит в баночке светится, жёлтый, прозрачный.  Наконец - то во второй половине дня открыли баночку с тягучей жидкостью, дали попробовать чайную ложечку этого горько – сладкого мёда.  Я сказала, что это гадость, вырвала и заболела.  С тех пор у меня аллергия на мёд. То ли, действительно, аллергия, то ли предубеждение. Но мёд есть не могу.
   Долго у тёти Маруси  не прожили. К ней вернулся сын, и мы переселились на улицу Песчаную к Пелагее Петровне.
      Домик у Пелагеи Петровны был небольшой, как игрушечный, сделанный из небольших деревьев, обмазанный глиной и побеленный. Уже не помню: жила  хозяйка с нами  или у родственников в Воронеже, но здесь было гораздо вольготнее, нежели у тёти Маруси. К Пелагее Петровне, когда она была дома, приходила внучка, на год младше меня. Она жила с отцом, женившимся на хорошей женщине из обеспеченной семьи, не имевшей детей и относящейся к Милочке, как к родной дочке. Мать Милочки, дочь Пелагеи Петровны, умерла при странных обстоятельствах, когда ходила за водой на прудок. Говорят, она страдала сердечным заболеванием. Идти совсем недалеко, но через небольшой лесок. Этот лесок состоял из молодых сосен. Их сажали в тот день, когда меня везли из роддома.  Место светлое, красивое, и к прудку мы с братом тоже не раз ходили с мамой и даже ездили за водой на телеге. Сидишь в кадушке и кричишь что- нибудь,  телегу, которую везёт мама, трясет на дороге, голос дребезжит… Весело! А когда бочку водой наполнят,  на обратном пути в меру своих сил подпираем телегу.
   С Милочкой мы играли в палисаднике её бабушки,  когда она  приносила нам молоко.  Те бабушка и дедушка, с которыми она жила, держали корову. А иногда за молоком я с бидончиком ходила  к ним. Дом был красивый и большой по тем меркам, уютно обставленный всем необходимым. В доме были газеты, журналы, книги. Но радости не ощущалось. Почему- то считали, что отец Милочки Николай до сих пор любит свою первую жену.
   В соседнем доме снимал комнату мамин коллега Кирилл Григорьевич,  одинокий старый учитель – пенсионер. Он был орденоносцем за успехи в образовании детей, а теперь коротал  старость в чужом углу. Ежедневно он выходил гулять во двор и через реденький  забор  вёл с нами  какие - то разговоры.  Я так понимаю, что не раз он выручал нашу семью деньгами, то есть одалживал на определённый срок. Но жадным был безмерно. Если давал яблоко, оно оказывалось гнилым. А однажды сказал, что приготовил подарок и  передал перевязанный пакетик.  Я принесла домой, долго развязывала, а потом разворачивала одну бумагу, другую, третью, пятую, десятую… и увидела обыкновенный ржавый гвоздь.  Не знаю, что это была за шутка у старика, но мне было не до шутки, я плакала.
     Мой брат уже подрос, и  нашей обязанностью стало  относить обед  мастерам, которые строили нам дом недалеко от школы. Улица так и называлась  Школьная. Государство отмерило маме  двадцать пять соток хорошей черноземной земли, на которой и предстояло построить дом. Ни денег, ни опыта строительства  у моих родителей не было. Долго обсуждалось, какого размера и на каком месте должен быть этот дом. Определились так, что перед домом и сбоку оказались две прекрасные груши:  бессемяновка и лимоновка, как их называли.  Этими грушами потом  полсела объедались, приговаривая: «Ох, и хороши у тебя груши, Александрадревна! А потому что не жалеешь, каждый год р0дятся».   С другой стороны, где наметили вход в дом, чуть поодаль - две яблони, почти дички, но тоже хорошие, большие, красивые, особенно весной. Так что будущий дом оказывался в саду. Потом папа с мамой посадят настоящий сад, который сейчас уже обновляют их внучка с зятем.
    А пока дом предстояло построить. Денег ни на мастеров, ни на строительные материалы не было. Купить было почти невозможно, все хотели иметь жильё.
     Строил мамин брат дядя Коля, Николай Андреевич, был крёстным моего брата. У дяди Коли к этому времени было пять детей: Люба -18лет, Андрей – 15лет, Славик – 13лет, Шурик - 6 лет и Наташа - один годик. И не было ноги. Будучи в подпитии потерял под поездом.  Был железнодорожником, а теперь на культе плотничал с помощниками.
     Дом решили делать квадратным  7  на  7  с печкой посередине.  А пока стройка только разворачивалась.  Мы с братом носили мастерам сытные обеды, приготовленные бабушкой. И всё бы ничего. Но наш путь пролегал через всю широченную улицу, на которой паслись козы, гуси, куры. А предводителем у этих кур был огромный петух, который меня на дух не переваривал. Ну не нравилась я ему. Никак не смахивала на местных девочек. Действительно, бабуся меня одевала как городскую: платьица, туфельки, шапочки, панамочки…  Всякий раз, проходя мимо этой стаи кур, меня обуревал страх,  а петух, видимо, чувствуя это, всё кричал, норовил  подбежать и клюнуть.  На  этот раз совсем обнаглел, вскочил мне на спину и ну клевать! Представляете, как мне было страшно!  Но мой младший брат не растерялся, скинул с меня этого огромного петуха, и мы убежали. Улица, конечно, видела.  Тут же рассказали маме, она пошла  разбираться и увещевать хозяев, чтобы  такого злого петуха не выпускали.   Люди пытались нас обвинить, чтобы мы кур не дразнили, и что курам петух необходим. Уже не помню, чем закончилось. Подключился отец, когда приехал с работы. Но крайней оказалась бабушка, которая отправила детей одних. Потом мы несколько дней ходили вместе с ней, но петуха всё - таки иногда стали закрывать, а мы для обороны брали палку. Вот такое приключение.
    Дом строили долго,  переехали жить в недостроенный. А потом  каждый  год что - то доделывали:  то погреб рыли, то  веранду пристраивали, то меняли рубероидную  крышу  на шиферную,  то венцы, то стены снаружи обивали.
  Перешли  в дом жить без пола. То есть землю подсыпали, а доски не положили, их просто не было. Брат  весело бегал кругом печки, подгребая ещё кривыми ножками и перепрыгивая через пороги. Он играл в войну, разбрасывая отцовы гильзы от патронов, рыл окопы в земляном полу, а однажды на нашей с бабушкой кровати посадил сад, насыпав туда земли.
   Я росла послушной, красивой девочкой, брат шкодливым и угловатым. Все вокруг нас называли  Анечка и  Колюшок.  Потом он станет красивым стройным юношей, а позже статным привлекательным мужчиной.
      В новом доме у каждого появилось своё место. Брат жил в одной комнате с родителями, я спала с бабушкой. И совершенно необычным для местных было то, что кухня находилась отдельно, а не при  входе, как у всех. То есть заходишь и можешь раздеться, присесть поговорить  и не видишь хозяйского беспорядка хлопот на кухне.
    Одно время, когда Кирилл Григорьевич  стал совсем плох и не мог обслуживать себя, родители привезли его к нам и поселили за занавесочкой, то есть он стал снимать у нас угол. Они ухаживали, кормили,  мыли, брили, как – то общались. Он много читал, делал какие - то записи. Нам к нему заходить не разрешали. Умер он у нас, от нас и хоронили.
     Долго  хранился как память его стол. У него он был письменным, а для нас стал кухонным. С этим столом связана другая история, но об этом потом.