Разговор Президента с Генеральным секретарем

Интерьер. Кабинет Президента. Стекло, кожа, минимализм. Генеральный секретарь (в простом костюме, с усталыми глазами) сидит напротив Президента (подтянутого, резкого, лет на двадцать-тридцать моложе).

Президент: (Откладывает планшет, усмехается) Слушаю тебя, дед, и диву даюсь. Ты мне сейчас полчаса доказывал, что моя пропаганда циничнее твоей. Что я вру в лицо, а вы «верили искренне». Что я кормлю обывателя «лапшой», а вы — «великой идеей». И что в итоге? Что в СССР было лучше?

Генеральный секретарь: (Спокойно, не повышая голоса) Я не говорил «лучше». Я говорю — честнее по отношению к себе. И богаче. Не в деньгах, а в смыслах.

Президент: Ах, вот это стариковское «не в деньгах счастье»! Посмотри на экран. Уровень жизни. Доступность ипотеки. Путешествия. Еда на столах. В твое время люди стояли за туалетной бумагой. Про какую «честность» ты говоришь?

Г.С.: Про ту, которую ты вытравил из народа на корню. Я вижу твою страну. Она сытая, злая и очень ленивая. Ты хвалишься туалетной бумагой. А я помню, как в Ростове пацаны на морозе переписывали от руки Бродского. Как останавливали «Ракету» на Волге, чтобы передать кассету с Макаревичем. Как самиздат читали за ночь, с фонариком под одеялом. Твои люди — они сейчас побегут на мороз за правдой? Нет. Они нальют чаек, откроют айфон и будут ныть в Телеграме, что их «не пускают на Первый канал». Им даже на ссылку перейти лень.

Президент: (Прищуривается) Ты путаешь героизм с нищетой. Им было нечем заняться. Не было «Ютуба», «ТикТока» — вот и бегали с кассетами. А сейчас человек имеет право на комфорт. И моя пропаганда этот комфорт учитывает. Я не гружу людей планом на пятилетку. Я даю им эмоцию. Я говорю: «Ты — великий наследник Победы. Не парься, мы всё решим за тебя. Включи сериал».

Г.С.: Именно! Ты описал мой главный ужас. Ты даешь людям право не думать. Ты ориентируешься на инстинкты люмпена. На офисный планктон, который боится опоздать на распродажу «Сяоми» и мечтает о шаурме. Вы, молодые, называете это «клиентоориентированностью». А я называю это предательством человека.

Президент: (Встает, закладывает руки за спину) Осторожнее, старик. Это моя страна. И моя пропаганда работает. В отличие от твоей громоздкой, назидательной, скучной «Правды». Скажи мне — как гражданин узнает правду сегодня? Есть интернет. Есть миллион каналов. И что? Народ сам идет смотреть Соловьева! Потому что Соловьев веселый, он злой, он страстный. А твои лекторы на радио усыпляли колхозников. Я даю людям то, что они хотят слышать. Это не ложь. Это маркетинг. Это круто.

Г.С.: А когда маркетинг расходится с реальностью? Когда ты объявляешь «эффективность власти», а мосты падают, а пенсии горят? Твои журнашлюхи — не маркетологи. Они циники. Они знают правду. И сознательно лепят лапшу.

Президент: (Осаживает его жестом) Хватит про «журнашлюх». При Союзе они были другими? Да вы замазывали Чернобыль три дня! Вы держали народ в информационном вакууме о войне в Афгане! Разница в масштабе. Я хотя бы не лицемерю. Я говорю открыто: «Да, ведем информационную войну». Ты прятался за эвфемизмами и словами «прогрессивное человечество».

Г.С.: Но мы не называли друг друга «кремлеботами». У нас был уважительный спор между мыслящими людьми. А что сейчас? Оппонента клеймят: «путиноид», «ватник». Механизм навешивания ярлыков не изменился с 37-го года. Но тогда за ярлыком стояла искренняя вера в мировую революцию. А за вашими «кремлеботами» что? Пустота. Желание унизить и заткнуть. Нет содержания.

Президент: Содержание есть. Это — суверенитет. Возвращение статуса. Ты говорил про «устремленность в будущее» у вас. Но вы строили коммунизм и сгнили. Я строю «историческую Россию». И это честнее. Потому что я не обещаю людям рая. Я говорю: «Было не круто при деде. А мы сделаем круто».

Г.С.: И это главное поражение твоей модели. Ты устремил взгляд людей назад. В помойку с «лавровым венком». Ты не можешь нарисовать будущее. У тебя нет мечты. Только ностальгия по величию. Мы спорили о том, как построить новый мир. Ты споришь о том, как отобрать кусок пирога у соседа. Твоя жизнь стала сытнее — да. Но стала ли она духовно богаче? Нет. Ты создал общество, где правда — это то, что выгодно.

Президент: (Пауза. Садится обратно. Чеканя слова) Послушай, старый идеалист. Я выиграл этот спор. Потому что мой народ не хочет твоей правды. Он хочет стабильности и матча по футболу. Твой человек искал истину, потому что она была запретным плодом. Мой человек истину не ищет. Она ему не нужна. Ему нужно, чтобы двор убрали, а по телевидению шел детективный сериал. И если моя пропаганда дает ему возможность ненавидеть тех, кто мешает убирать двор — это работает. А твоя «искренность» привела к тому, что страну раздербанили. Так что не учи меня жить.

Г.С.: (Устало поднимается, берет шляпу) Я и не учу. Я констатирую: ты создал идеальную машину оглупления. Ленивый, сытый, злой зритель, который гордится тем, что он — «наследник Победы». Это гениально цинично. Это работает. Но назвать это «жизнью, которая лучше моей»... Нет. Ваша жизнь просто дороже стоит. А моя — была дешевле, но интереснее. И главное, мои люди даже в туалете за газетой думали.

Президент: (Вслед, с ледяной усмешкой)
— Думали — и проиграли холодную войну. В пух и прах. А мы пока выигрываем. И это ответ на вопрос, чья пропаганда эффективнее.

Генеральный секретарь: (Останавливается. Медленно поворачивается. Глаза — сталь. Голос тихий, но режет.)
— Ты заговорил о моей войне? Хорошо. Давай посмотрим, как ты выиграешь свою. И с каким результатом. Твоя страна сытнее — да. Но когда на кону стоит уже не вера, а только желудок... посмотрим, кто кого. До свидания, молодой человек. Сдачу возьмете с того света.

Президент: (Долго молчит. Смотрит на закрытую дверь. Глубоко выдыхает. Одними губами, с уважением и скрытой тревогой):
— Ну, волчара... Старый, битый волчара.

В кабинет воцарилась абсолютная тишина

Президент подходит к окну, долго и задумчиво смотрит на ночную Москву, и в отражении видно, что он вдруг осознал все о чем ему говорил Генеральный секретарь. Но пути назад уже нет.