7-я глава М. Булгаков

                Булгаков относился к писанию фельетонов, как к литературной подёнщине --– к способу зарабатывания денег, а так же писал он их для того, чтобы сидеть вечерами за письменным столом и работать над романом «Белая гвардия» и над сатирическими повестями. Сам Михаил Афанасьевич в неоконченной повести «Тайному другу» писал об этом так:
                «…сочинение фельетона  строк в семьдесят --– сто занимало у меня, включая сюда и курение и посвистывание , от 18 до 22 минут. Переписка его на машинке, включая
сюда и хихиканье с машинисткой, -- 8 минут.
                Словом, в полчаса всё заканчивалось».

                26 апреля 1921 г. в письме сестре Вере, Булгаков доверительно сообщает, «как иногда мучительно»  ему «приходится» в его творческой работе:
                <<…Я   жалею, что не могу послать вам мои пьесы.  Во-первых, громоздко, во-вторых, они не напечатаны, а идут  в машинописных списках,  а в-третьих – они чушь.  Дело в том, что творчество  моё разделяется резко на две части:  подлинное и вымученное.  Лучшей моей пьесой подлинного жанра я считаю  3 – актную комедию – Буфф салонного  типа  «Вероломный папаша» («Глиняные женихи»).  И как раз она не идёт, да и не пойдёт, несмотря на то, что комиссия,  слушавшая её  хохотала в продолжении всех трёх актов…  Салонная! Салонная! Понимаешь.>>.

                В конце апреля – начале мая Михаил Булгаков  пишет совместно с юристом Туаджином  Пейзулаевым (ингушем или дагестанцем по национальности), пьесу «Сыновья муллы».  Как сочинялась эта пьеса, Михаил Афанасьевич рассказал в повести «Записки на манжетах» и в рассказе «Богема».  Послушайте, пожалуйста,  отрывки из рассказа «Богема»  с соединением  отрывков из повести «Записки на манжетах»:
                «Доживал я во Владикавказе последние дни, и грозный призрак голода… постучался  в мою скромную квартиру, полученную мною по ордеру. А вслед за призраком постучался  присяжный поверенный  Гензулаев – светлая личность с усами, подстриженными щёточкой, и вдохновенным лицом.» «Он пришёл ко мне, когда я молча сидел, положив голову на руки, и сказал:
                -- У меня тоже нет денег. Выход один --  пьесу нужно написать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим её…
                Я  тупо посмотрел на него и ответил:
                --- Я не могу  ничего написать  ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта.  И вообще я ничего не  могу писать. Я устал , и, кажется, у меня нет способностей к литературе.
                Он ответил:
                ---- Вы говорите пустяки. Это от голоду. Будьте мужчиной. Быт – чепуха. Я насквозь знаю быт.  Будем вместе писать. Деньги пополам.»
                Он (Гензулаев – В. К.) меня научил, а я по молодости и неопытности согласился. Какое отношение имеет Гензулаев  к сочинению пьес?  Никакого, понятное дело. Сам он мне тут же признался, что искренно ненавидит литературу, вызвав во мне
взрыв симпатии к нему. Я тоже ненавижу литературу, и уж поверьте, гораздо сильнее Гензулаева. Но Гензулаев назубок  знает туземный быт, если, конечно, бытом можно назвать шашлычные завтраки на фоне самых постылых гор, какие есть в мире, кинжалы…, поджарых лошадей, духаны  и отвратительную, выворачивающую душу музыку.
                Так --– так,  стало быть, я буду сочинять, а Гензулаев подсыпать этот быт.
                -- Идиоты будут те, которые эту пьесу купят.
                -- Идиоты мы будем, если эту пьесу не продадим.»
                «С того времени мы стали писать… Его жена развешивала бельё на верёвке в комнате,  а затем  давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. И жена подсаживалась и давала советы.  Тут же я убедился, что они оба гораздо более меня способны к литературе. Но я не испытывал зависти, потому что твёрдо решил про себя, что эта пьеса будет последним, что я пишу…
                И мы писали.
                Он нежился у печки,  и говорил:
                ---- Люблю творить!
                Я скрежетал пером…      
                «Мы её написали в 7 ; дней, потратив, таким образом, на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла ещё хуже, чем мир».
                Пьеса получилась  в 3-х актах и называлась «Сыновья муллы».
                «Когда я перечитал её у себя, в нетопленной комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал. В смысле  бездарности – это было нечто совершенно  особенное, потрясающее!  Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества!..» «…если когда-нибудь будет конкурс на самую бессмысленную,  бездарную и наглую  пьесу, наша получит первую премию (хотя, впрочем… впрочем… вспоминаю сейчас  некоторые пьесы 1921 – 1924 годов  и начинаю сомневаться…),  ну, не  первую, -- вторую или третью». «В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Её немедленно купили  за 200 тысяч. И через две недели она шла. Что представляла собой эта пьеса? – это, по словам О. Михайлова, «пьеса – лубок, явно  рассчитанная на малоподготовленного  зрителя.  Впрочем именно  такие пьесы – лозунги шли в эту пору по всей стране, где аудиторию составляли в большинстве  случаев красноармейцы. Сюжет её  неприхотливо прост: у муллы  Хассбота, чеченского учителя,  два сына --  белый офицер Магомет, только что вернувшийся с фронта,  и студент  -- революционер Идрис, который скрывается от полиции в сакле отца, что не мешает ему (в основном  на публику) произносить  зажигательные речи --  о бедственном положении народа, о бесправии женщин, о мрачных старых обычаях и о близости  революции.
                Как пишет изучавшая по документам историю этого произведения Лидия Яновская «далее действие разворачивается следующим образом»:
                <<В финале пьесы начальник участка является арестовать Идриса. Идрис произносит свою лучшую революционную речь, и, так как  больше ему на сцене  делать нечего,  как раз в этот момент входит  его друг подпольщик Юсуп, и объявляет, что революция свершилась. Тут трудящиеся ингуши арестовывают  злого начальника,  стражники  бросают оружие («Разве  мы виноваты? Мы что?  Вы нас пустите»)  и уходят  со словами:  «Покорнейше  благодарим». Магомет, наконец прозрев, срывает  свои погоны («Я тоже хочу быть свободным, как и вы»), и старый Хассбот, не одобрявший деятельности Идриса, признаёт свою ошибку:
                «Идрис. Отец, отец.  Теперь ты видишь, что я был прав, когда говорил об угнетении и рабстве?  Ну что, скажи, преступник я?
                Хассбот. Я вижу, вижу теперь, но я же не знал, что  так будет».
                «Вряд ли ещё когда-нибудь, -- утверждает Л. Яновская, -- Булгаков был свидетелем такого полного и простодушного успеха своей пьесы».
                И снова слово Булгакову:
<<В тумане тысячного дыхания сверкали кинжалы, газыри и глаза. Чеченцы, кабардинцы , ингуши, --  после того как в третьем акте геройские наездники ворвались и схватили пристава  и стражников, кричали:
                -- Ва!  Подлец! Так ему и надо!
                И вслед за подотдельскими барышнями вызывали:  «автора!»
                За кулисами пожимали руки.
                -- Пирикрасная пьеса!
                И приглашали в аул.».
                Пьеса «Сыновья муллы» была поставлена в день  рождения Булгакова, 15 мая 1921 г.  Несколько позже  во Владикавказе побывал Сталин.  <<Сталин заметил, ------ пишет В. Стронгин, -- что плохо закрашены выбоины на потолке, и спросил, откуда они появились. Ему объяснили, что во время спектакля «Сыновья муллы» восторженные ингуши  стали стрелять в потолок. Сталин заинтересовался, спросил, кто написал пьесу. Ему ответили. Так «вождь всех времён и народов»  впервые услышал имя Булгакова.
                Позднее пьеса была переведена на осетинский язык (с заменой мусульманских имён на осетинские) и ставилась осетинскими  самодеятельными театральными    коллективами.
                Итак, Булгаков получил сто тысяч за эту пьесу, которую он так сурово --  беспощадно к самому себе  -- оценил. Хотя пьеса не такая уж и плохая, просто если учесть, что это – пред --– Булгаков (его Выдающиеся пьесы ещё впереди), то «Сыновья муллы» кажется бледной пьесой. 
                Деньгами, полученными за пьесу «Сыновья муллы» Булгаков распорядился так: «Семь тысяч я съел в два дня, ---- пишет он, ---- а на остальные решил уехать из Владикавказа.» Он не оставил ещё своей надежды (мечты), которую высказывал ещё в горячечном бреду:
                «Бежать! Бежать! На сто тысяч можно выехать отсюда (правда, осталось 93000, но, вероятно, Булгаков считал, что и этого хватит – В. К.). Вперёд. К морю. Через море и море, и Францию – сушу – в Париж.»
                Кстати, позже Булгаков, так и не уехавший в эмиграцию, будет обвинять свою 1-ю жену, верную его Тасю, в том, что она не увезла его за границу вместе с Доброволией (т.е. Добровольческой армией). Обвинять несправедливо --– ведь тогда, когда белая армия покидала Россию – Булгаков тяжело болел --  я уже говорил об этом. А почему не эмигрировал позже, как многие другие писатели… Бог весть – видно не судьба была!..
                Но пока Булгаков – во Владикавказе. На нашем календаре –1 5 мая 1921 года – 30-й день рождения Булгакова. В этот день в помещении бывшего Николаевского училища открылся  Горский  Народный  художественный институт.  Булгаков приглашён на должность декана театрального факультета. У него – 57 слушателей.  «Тася безумно рада за Мишу, -- пишет В. Стронгин. --  На открытии института присутствует Сергей Миронович Киров. Скромно занимает крайнее место в президиуме. Знакомится с Булгаковым, крепко жмёт ему руку, желает успехов. Тася понимает,  что к Михаилу пришло признание.»
                Тем не менее Булгаков решительно и бесповоротно – стремится покинуть   Владикавказ. Хоть ему и заплатили за пьесу «Сыновья муллы», жизнь во Владикавказе  была голодной и неустроенной, – приходилось бороться за каждый кусок хлеба. Илья Эренбург вспоминал Владикавказ осенью 1920 г.:
                «…Всё было загажено, поломано; стёкол в окнах не было, и нас обдувал холодный ветер.  Город напоминал фронт. Обыватели шли на службу озабоченные, насторожённые;  они не понимали, что гражданская война идёт к концу, и по привычке гадали, кто  завтра ворвётся в город.»
                А в 1921 г. здесь побывал Александр Серафимович и нарисовал картину ещё более безрадостную:
                «На станции под Владикавказом валяются на платформе, по путям сыпные (больные сыпным тифом –-- В. К.) вперемежку с умирающими от голода. У кассы – длинный хвост, и все, кто в череду шагают через труп сыпного, который уже много часов лежит на грязном полу вокзала…»
             
                Наконец – на гонорар, вырученный от постановки пьесы, 26 мая, Булгаков выехал в Тифлис (нынешний Тбилиси). через Баку.  А его пьеса «Сыновья муллы» ставилась и после его отъезда  с Северного Кавказа – не только в Осетии, но и в Грозном. Кстати, из 5 ранних, «владикавказских», пьес, только она («Сыновья муллы») и уцелела.  Остальные он безжалостно уничтожил.

                Из Тифлиса писатель уехал в Батум. По воспоминаниям  его 3-й жены, Елены Сергеевны Булгаковой (апрель 1935 г.) жена Осипа М»андельштама Надежда Мандельштам, видела  Михаила  в Батуме  лет четырнадцать тому назад (как раз в 1921-м), когда он шёл  с мешком на плечах. Это из того времени, когда он бедствовал – продавал  керосинку на базаре. В «Записках на манжетах» Булгаков написал о своём пребывании в Батуме: «На обточенных  солёной водой голышах лежу, как мёртвый. От голода ослабел совсем. С утра начинает  и до поздней ночи болит голова <…> Запас сил имеет предел. Их больше нет.  Я голоден, я сломлен! В мозгу у меня нет крови. Я слаб и боязлив. Но здесь я больше не останусь. <…> Домой. Домой! В Москву!»
                Много лет спустя (даже несколько десятилетий прошло), Татьяна Николаевна вспомнила некоторые подробности жизни в Батуме:
                <<…Ничего не выходило… Мы продали обручальные кольца --– сначала он своё, потом я. Кольца были необычные, очень хорошие, он заказывал их в своё время  в Киеве  у Маршака --– это была лучшая ювелирная лавка… Когда приехали в Батум, я осталась сидеть на вокзале, а он пошёл искать комнату. Познакомился с какой-то гречанкой, она указала ему комнату. Мы пришли, я тут же купила букет магнолий --– я впервые  их видела – и поставила в комнату. Легли спать – и я проснулась от безумной головной боли… Мы жили там месяца два, он пытался писать для газет, но у него ничего не брали <…>  Помню, как он сидел, писал… По-моему, «Записки на манжетах» он стал писать именно в Батуме. Когда он обычно работал? В земстве писал ночами… В Киеве писал  вечерами, после приёма. Во Владикавказе, после возвратного тифа сказал: «С медициной покончено».  Там ему удавалось писать днём, а в Москве  уже стал писать ночами. Очень много теплоходов шло в Константинополь (нынешний Стамбул – крупнейший город Турции – В. К.). «Знаешь, может, мне удастся уехать…» Вёл с кем-то переговоры, хотел, чтобы его спрятали в трюме, что ли.>>.
                Как вспоминает Татьяна Николаевна, они прожили в Батуме месяца два, и Булгаков решил так: пусть Тася  уезжает в Москву – разведает обстановку – можно ли там жить.

                <<…Очевидно, -- пишет Виктор Петелин, -- такая голодная и беспокойная жизнь, полная тревог и неожиданностей, не устраивала Булгакова, и он не раз задумывался… о том, что делать дальше. Он всей душой отдался новому для него делу – строительству новой культуры, читал лекции, писал рассказы, фельетоны, статьи, писал пьесы, но в учреждениях он всё время чувствовал на себе косые взгляды, и не раз до него доносилось – из «бывших», то есть «чужой». А приспосабливаться Булгаков не мог, не тот характер. И перед ним возникало решение --– уехать за границу. Но оставались мать и сёстры,а он старший в семье… Да и Тася, Татьяна Николаевна, возражала, колебаясь, выдвигая свои резоны против такого решения своей судьбы. И этот вопрос стоял перед ним открытым. Родным он писал: «Весной я должен ехать или в Москву (может быть, очень скоро), или на Чёрное море, или ещё куда-нибудь…>>.
                И в апреле 1921-го <<он тоже ещё ни на что не решился, но продолжает думать об отъезде как о возможном выходе из создавшегося тяжкого положения: «На случай, если я уеду далеко надолго… Если я уеду и не увидимся, -- на память обо мне.» Эти слова он <пишет>  сестре Надежде и просит её собрать в своих руках остающиеся после него рукописи и сжечь их.>>. Так что просит Михаил Тасю ехать в Москву отнюдь не от хорошей жизни.
                <<До этого они уже поделили с Тасей последние деньги, -- пишет В. Стронгин, -- и он посадил её на пароход до Одессы, ещё в апреле 1921 года предупредив Надю в письме: «В случае появления в Москве Таси не откажи в родственном приёме и совете на первое время по устройству дел… Сколько времени проезжу, не знаю.»
                Пароход в Одессу уходил вечером.  Тася стояла на нижней палубе и махала платком, изредка поднося его к глазам. Пароход развернулся и, теряя очертания, стал удаляться в сторону горизонта. Михаил сидел на парапете причала и вдруг ощутил, что теряет свою любовь, своего ангела.  Сердце сжалось до такой боли, что он просидел на парапете до ночи.  С трудом встал на ноги, но боль не исчезала.  Сгустились сумерки на палубе корабля. Тася поёживалась от холода, но в каюту не уходила. Давно пропал из виду батумский порт, а Тася чувствовала, что где-то там, в темноте, на берегу находится человек, думающий о ней.>>.
 
                24 августа 1921 г. Надежда Афанасьевна писала своему мужу из Киева в Москву: «Новость. Приехала из Батума Тася (Мишина жена), едет в Москву. Положение её скверное: Миша снялся с места и помчался в пространство неизвестно куда, сам хорошенько не представляя, что будет дальше. Пока он сидит в Батуме, а её послал в Киев и Москву на разведки – за вещами и для пробы почвы, можно ли там жить».
               
                В первой половине сентября Булгаков выехал из Батума в Киев, с 17 сентября – он – в Киеве, у матери, спит на диване и пьёт чай с французскими булками. Эти дни, проведённые у матери, он вспоминает, как что-то очень приятное: «Дорого бы дал, чтоб хоть на два дня опять так лечь, напившись чаю, и ни о чём не думать. . Так сильно устал», -- пишет он из Москвы 17 ноября 1921 г.

                24 сентября писатель делает первые наброски инсценировки по роману Льва Толстого «Война и мир» (но дальше первых набросков дело  п_о_к_а  не пошло).  Лев Толстой – писатель, которого Булгаков высоко ценил --– считал, что у Толстого нет ни одной неудачной страницы.

                28 сентября 1921 г., ночью, Булгаков (начинающий писатель) приезжает в Москву, по его словам, «без денег, без вещей… с тем, чтобы остаться в ней навсегда». Вот как он описывает приезд в Москву в «Записках на манжетах»:
                «Бездонная тьма. Лязг. Грохот. Ещё катят колёса, но вот тише, тише. И стали. Конец. Самый настоящий, всем концам конец. Больше ехать некуда.  Это – Москва. М – о – с – к – в – а. Долгий, долгий звук. В глазах ослепляющий свет. Билет. Калитка. Взрыв голосов… Опять тьма. Опять луч.  Тьма. Москва! Москва.»
                Олег Михайлов пишет:
                <<Когда,как тысячи и тысячи провинциалов, Булгаков появился в Москве (хотя куда удобнее было бы выбрать Киев), он не имел, понятно, ни прописки, ни жилья и перебивался ночёвками в общежитиях  или у друзей. Надо было решительно предпринимать что-то. И он решился, смирив свою гордыню. Михаил Афанасьевич обращается за помощью на верхние этажи власти.
                Позднее он опишет с некоторой долей фантазии свой «героический» поступок в очерке «Воспоминание» (1924), посвящённом Ленину и Крупской.
                Перед тем как отправиться в Кремль, к Крупской, герой видит волшебный сон:
                «Свеча плакала восковыми слезами. Я разложил  большой чистый лист бумаги и начал писать на нём нечто, начинавшееся словами: «Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину». Всё, всё я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и как ходил в жилотдел, и как видел звёзды при 270 градусах над храмом Христа, и как мне кричали:
                -- Вылетайте, как пробка.
                Ночью, чёрной и угольной, в холоде (отопление тоже сломалось) я заснул на дырявом диване и увидел во сне Ленина. Он сидел за письменным столом в кругу света от лампы и смотрел на меня. Я же сидел на стуле напротив него в своём полушубке и рассказывал про звёзды на бульваре, про венчальную свечу и председателя.
                -- Я не пробка, нет, не пробка, Владимир Ильич.
                Слёзы обильно струились из моих глаз.
                -- Так—так --  так -- отвечал Ленин.
                Потом он звонил.
                -- Дать ему ордер на совместное жительство с его приятелем. Пусть сидит веки вечные в комнате и пишет там стихи про звёзды и подобную чепуху.» Но это во сне. А в яви Булгаков до Ленина не дошёл. Он с письмом – просьбой о предоставлению жилплощади пошёл к Крупской.
               


 
                (обычный промежуток)
      
                «Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышла из-за стола и посмотрела на мой полушубок.
                -- Вы что хотите? – спросила она, разглядев в моих руках знаменитый лист.
                -- Я ничего не хочу на свете, кроме одного – совместного жительства (в общей квартире -- примеч. О. Михайлова). Меня хотят выгнать.» Он отдал письмо Ленину Крупской.

 «Убедительно прошу вас  передать ему это заявление», -- сказал ей. <…>
               
                Она прочитала его.
                -- Нет, -- сказала она, -- такую штуку передавать Председателю Совета Народных  Комиссаров?
                -- Что же мне делать? – спросил я и уронил шапку.
                Надежда Константиновна      (без промежутка)
взяла мой лист и написала сбоку красными чернилами:
                «Прошу дать ордер на совместное жительство».
                В результате Булгаков получил большую, 18-метровую, комнату где-то в районе Садовой. В этой комнате Михаил Афанасьевич поселился вместе с Татьяной Николаевной. <…> Конечно, всё было не так идиллично, -- замечает О. Михайлов, -- как в «святочном» очерке. Но дело сделано, хотя Булгаков по-прежнему оставался не у дел. >>. Не сразу (конечно же!) он нашёл работу. Однако же он написал (несколько позже) в очерке «Бенефис лорда Керзона»: «… Москва, город громадный, город единственный, государство, в нём только и можно жить». И – в очерке «Столица в блокноте» пишет: «Москва – котёл, -- в нём варят новую жизнь. Это очень трудно.  <…> Среди Дунек и неграмотных рождается новый, пронизывающий все углы бытия, организационный скелет».
                Правда, надежда Булгакова  на цивилизованную жизнь в Москве, не сбылась. Москва оказалась для него, по его же словам, не    (без промежутка)
матерью, а мачехой. Тем не менее Москва прочно вошла   в творчество Булгакова, ставшего самым настоящим москвичом. В автобиографическом рассказе «Трактат о жилище» писатель пишет:
                «Не из прекрасного далека я изучал Москву 1921 – 1924 годов. О нет, я жил в ней, я истоптал её вдоль и поперёк. Я поднимался во все почти шестые этажи, в каких только помещались учреждения, а так как не было положительно ни одного 6-го этажа, в котором не было учреждения, то этажи знакомы мне все решительно…  Где я только не был! На Мясницкой сотни раз, на Варварке – в деловом дворе, на Старой площади – в Центросаде, заезжал в Сокольники, швыряло меня и на Девичье поле… Я писал  торгово – промышленную хронику в газетах, а по ночам сочинял весёлые фельетоны… А однажды… Сочинил проект световой торговой рекламы…» Я говорю это с единственной целью, чтоб знали,    (без промежутка)
 что Москву 20-х годов я знаю досконально. Я обшарил её вдоль и поперёк. И намерен описать её. Но, описывая её, я желаю, чтобы мне верили… На будущее время , когда в Москву начнут приезжать знатные иностранцы, у меня есть в запасе
(без промежутка)

должность гида.»
                Сначала Булгакову
            (без промежутка)

 пришлось очень тяжело в Москве:  в очерке «Сорок сороков» он утверждает, что чуть не умер с голоду. Слава богу, с ним ничего плохого не случилось. Он, живя в столице, служит секретарём Лито: протоколирует заседания; составляет лозунги о помощи голодающим Поволжья;  выпускает  поэтические сборники классиков и др.; пишет фельетоны «Евгений Онегин» и «Муза мести» (о Николае Некрасове). Задумывает  историческую драму о Николае II и Григории Распутине  (этот замысел остался нереализованным)…
                Но периоды, когда у Булгакова была работа, перемежаются  периодами без --  работья, – без – денежья… Через много лет  Татьяна Николаевна вспоминала: «Продавать больше нечего. Серебро, кольца, цепочку – всё съели. Сначала Миша куда-то на работу ходил. Потом это кончилось. Я хотела устроиться подавальщицей, но меня без профсоюзного билета никуда не брали. Только на стройку было можно. А восстанавливать билет  в театральный институт я не пошла (Татьяна Николаевна во Владикавказе
(без промежутка)
играла в местном театре – маленькие роли – В. К.). Стыдно было --  я была вся оборванная в буквальном смысле этого слова».
                В дневнике Михаила Афанасьевича за 1922 год  мы можем прочитать такую запись: «Питаемся с женой впроголодь.» Более подробный рассказ  о семейной жизни в его письме к матери от 17 ноября 1921 г.:
                «Очень жалею, что в маленьком письме не могу Вам передать,  что сейчас представляет из себя Москва… Идёт  бешеная борьба за существование. И приспособление  к новым условиям жизни. Место я имею. Правда, это далеко не самое главное. Нужно уметь получать деньги. И этого я добился. Правда, пока ещё в ничтожном масштабе.  Но всё же в этом месяце мы с Таськой уже кое-что едим, она починила туфли, начинаем покупать дрова и т. д. Таська ищет место продавщицы, что очень трудно, п. ч. вся     (без промежутка)



 



(без промежутка)
  Москва ещё голая, разутая и торгует эфемерно, большей частью своими силуэтами и средствами, своими немногими людьми! Бедной Таське   (без промежутка)
приходится  изощряться изо всех сил, чтобы молотить рожь на обухе и готовить из  всякой ерунды обеды.Но она молодец! Одним словом, бьёмся оба как рыба об лёд. <…>
(обычный промежуток)

                Я мечтаю об одном: пережить зиму, не сорваться в декабре, который, надо полагать, будет самым трудным месяцем.  Таськина помощь для меня  не поддаётся учёту: при огромных расстояниях, которые мне приходится

(без промежутка)



 ежедневно пробегать (буквально) по Москве , она спасает мне массу энергии и сил, кормя меня и
оставляя мне то, что сама не может сделать, -- колку дров и таскание  картошки по утрам.»
                Кстати: колола дрова и таскала картошку тоже Тася. В остальном Михаил Афанасьевич правильно описал их тогдашнюю жизнь.
                (обычный промежуток)

                В  ноябре – декабре 1921 г.
 (обычный промежуток)
писатель диктует машинистке Ирине Сергеевне Раабен  первую часть повести «Записки на манжетах». Рассказывает Ирина Сергеевна Раабен:
                << Поздней осенью 1921 года пришёл очень плохо одетый человек и спросил, может ли она печатать ему без денег – с тем, чтобы он заплатил ей позже , когда его работа увидит свет. Я, конечно, согласилась. Он приходил каждый вечер, часов в 7 – 8, и диктовал 2 – 3 часа, и, мне кажется, отчасти импровизировал… Первое, что мы стали с ним  печатать, были «Записки на манжетах»… Он упомянул как-то, что ему негде писать… Сказал без всякой аффектации, что, добираясь до Москвы, шёл около двухсот вёрст до
Воронежа пешком по шпалам, не было денег… Было очевидно, что ему жилось плохо, я не представляла, что у него были близкие. Он производил впечатление ужасно одинокого человека. Говорил, что живёт по подъездам.
                Я поила его чаем с сахарином с чёрным хлебом; я никого с ним не знакомила, нам никто не мешал.>>.

(обычный промежуток)
 
                Напоминаю – вспоминает Раабен  о ноябре – декабре 1921 года. А в феврале 1922-го умерла мама Булгакова – его «светлая королева», как он назовёт её в романе «Белая гвардия»; Варвара Михайловна умерла от тифа. И снова – из книги  В. Стронгина:
                <<[Тасю] очень удивила странная, сравнительно спокойная реакция Миши на смерть матери, которую он боготворил. Он собрался поехать на похороны, но вернулся с вокзала. Ходил  мрачный. Даже не всплакнул. Может, его душа  скорбела, но чувства не вырывались наружу. Потом, уже безнадёжно больной, Булгаков сказал сестре Надежде: «Я достаточно отдал долг уважения и любви Матери в «Белой гвардии»>>.

(обычный промежуток)
                Как раз в это время
 (без промежутка)

Михаил Булгаков работает над своим первым  романом – «Белая гвардия».  Роман с Раабен  плюс  нежелание приостанавливать работу над «Белой гвардией», тем более – машинистка была бесплатная – потому, может быть, и не поехал на похороны (это – предположение Варлена Стронгина).
                Нам кажется  (без промежутка)
(возвращаюсь немного назад) такой естественной реакция Татьяны Николаевны (несколько десятков лет спустя) на выступление Раабен по телевидению.  <<Это зря они её выпустили на телеэкране.  Зачем это – «ж ил по подъездам», когда у него прекрасная квартира (а в квартире --  письменный стол, о котором он мечтал – и мечта сбылась!). – «Двести вёрст по шпалам»… Он ей просто мозги запудривал.  Он любил прибедняться, чтобы вызвать к себе жалость. Печатать он ходил. Только скрывал от меня.
<…> Унего вообще баб было до чёрта.>>. <<Об изменах мужа Тася догадывалась всегда, -- пишет В. Стронгин, -- …  «Слабость» к машинисткам была




 характерна для Булгакова. Ещё во Владикавказе, в Подотделе искусств,  он ухаживал за машинисткой Тамарой Мальсаговой, уговорив её бесплатно
(обычный промежуток)




печатать первые пьесы. Может, на первых порах тому причиной было отчаянное безденежье? Ведь рукописные произведения не рассматривала ни одна редакция.
                Для молодого Булгакова, -- продолжает Стронгин, -- как и для многих
мужчин его возраста, «гульба» была довольно
частым явлением. Конечно, это не оправдание его измен Тасе, а скорее упрёк, но к ним  могли привести сложность их отношений в «наркотический» период его жизни <…> …стремление к новым ощущениям, впечатлениям, и, видимо, главное – это был способ своеобразного самовыражения, наивное  умозаключение, что  (без промежутка)
 любовные победы могут заменить малое печатание его произведений, литературное замалчивание.>>.

                Отношения Булгакова с Раабен длились до 1924 г., до тех пор, пока она не переехала на новую квартиру, где получила от Михаила Афанасьевича билеты на премьеру «Дней Турбиных», чего так и не удостоилась Тася.
                А  что же Тася?  Да она  (без промежутка)
просто любила его – радовалась, когда он был  весёлым, остроумным, экстравагантным, ни на  кого не похожим…

                На нашем календаре снова начало 1922-го года. Бытовые трудности Миши и Таси продолжаются. Булгаков записывает в своём

(без промежутка)
дневнике (вероятно, в январе 1922 – го года):
                «Сильный мороз. Отопление действует, но слабо. И ночью холодно.
               
                25 января.
                (я) до сих ещё без места.  Питаемся  (с) женой плохо. От этого и писать не хочется. <…>

                (26 января).
                Вошёл в бродячий коллектив актёров: буду играть на окраинах.  Плата 125
за спектакль. Убийственно мало.  Конечно, из-за этих спектаклей писать будет некогда. Заколдованный круг.
                Питаемся с женой впроголодь.
                9-го февраля 22 г.
                Идёт самый чёрный период моей жизни.  Мы с женой голодаем. Пришлось взять у дядьки немного муки, постного масла и картошки. <…> Обегал всю Москву – нет места.
                Валенки рассыпались. <…>

                15 февраля.
                Погода испортилась. Сегодня морозец. Хожу на остатках подмёток. Валенки пришли в негодность. Живём впроголодь.  Кругом долги».

                Но ещё раньше – в ноябре 1921 г. – Булгаков в письме матери называет свою нынешнюю жизнь «каторжно – рабочей», и ещё пишет:
                <<Труден будет конец  ноября и декабрь, как раз момент перехода на частные предприятия. Но я рассчитываю на огромное количество моих знакомств и теперь
уже  с полным правом на энергию, которую пришлось проявить volens – nolens (воленс – ноленс – волей – неволей – лат. –примеч. – моё – В. К.).  Знакомств масса и журнальных и театральных и деловых просто. Это много значит в теперешней Москве, которая переходит к новой, невиданной в ней давно уже жизни – яростной конкуренции, беготне, проявлению инициативы и т. д. (наверное, имеется в    (без промежутка)
виду нэп – В. К.). Вне такой жизни жить нельзя, иначе погибнешь. В числе погибших быть не желаю.    <…>
                По ночам урывками пишу «Записки земск[ого] вр [ача]» Может выйти солидная
 вещь. Обрабатываю «Недуг». Но времени, времени нет!  Вот что больно для меня!>>.

                А в декабре 1921-го он пишет сестре Наде:  рассказав о своей жизни  в первые месяцы в Москве, он заканчивает письмо так –
                «Не удивляйся дикой небрежности письма. Это не нарошно , а потому что буквально до смерти устаю. Махнул рукой на всё. Ни о каком писании  не думаю. Счастлив только тогда, когда Таська поит меня горячим чаем.  Питаемся мы с ней неизмеримо лучше,чем в начале» (устаёт, потому что основная работа – фельетоны; но более  подробно об этом – позже).

                И сестре Вере пишет (в марте 1922 г.) –
                «…я так устаю от своей

(без прромежутка)
каторжной работы…»

(обычный промежуток)


                Между началом  литературной деятельности  и серьёзной литературной работой Михаила Булгакова – всего лишь 2 – 3 года (или чуть меньше). – В 1922 – 1923 г.г. писатель закончил и, видимо, доработал повесть «Записки на манжетах» (начал их, по- видимому, ещё во Владикавказе  -- в 1920 – 1921-м). Это произведение достаточно зрелое, в
нём есть ( уже проявились)  некоторые черты, присущие поздней булгаковской прозе: самобытность, автобиографизм и неповторимый булгаковский юмор.
                «Только через страдание приходит истина…  Это верно, будьте покойны! Но за знание истины ни денег не платят, ни пайка не дают. Печально, но факт.»
                Это, можно сказать – булгаковский афоризм из «Записок на манжетах».

                Я уже много раз цитировал «Записки  на манжетах». Но прочитайте, пожалуйста, целую главу из этого произведения:
                VIII.
                Сквозной ветер.

                Евреинов приехал. В обыкновенном белом воротничке. С Чёрного моря, проездом в Петербург.
                Где-то на севере был такой город.
                Существует ли теперь? Писатель смеётся; уверяет, что существует. Но ехать до него долго: три года в теплушке. Целый вечер отдыхали мои глазыньки на белом воротничке. Целый вечер слушал рассказы о приключениях.               
                Братья писатели, в вашей судьбе…
                Без денег сидел.  Вещи украли…
                …А на другой, последний вечер, у Слёзкина, в насквозь прокуренной гостиной, предоставленной хозяйкой, сидел за пианино Николай Николаевич (Евреинов – В. К.). С
 
железной стойкостью он вынес пытку осмотра.  Четыре поэта, поэтесса и художник (цех) сидели чинно и впивались глазами.
                Евреинов находчивый человек:
                -- А вот «Музыкальные гримасы…»
                И, немедленно повернувшись лицом к клавишам начал.  Сперва… Сперва о том, как слон играл в гостях на рояли, затем влюблённый настройщик, диалог между булатом и златом и, наконец, полька.
                Через десять минут  цех  был приведён в состояние полнейшей негодности. Он уже не сидел, а лежал вповалку, взмахивал руками и стонал…
                …Уехал человек с живыми глазами. Никаких гримас!..

                Сквозняк подхватил. Как листья летят.  Один – из Керчи в Вологду, другой – из Вологды в Керчь. Лезет взъерошенный Осип с чемоданом и сердится:

                -- Вот не доедем, да
(без промежутка)



 и только!  (без промежутка)
                Натурально, не доедешь, ежели не знаешь, куда едешь!

                Вчера ехал Рюрик Ивнев. Из Тифлиса в Москву.
                -- В Москве лучше.
                Доездился до того, что однажды лёг у канавы.
                -- Не встану! Должно же произойти что-нибудь.
                Произошло: случайно знакомый подошёл – и обедом накормил.
                Другой поэт. Из Москвы в Тифлис.
                -- В Тифлисе лучше.
                Третий – Осип Мандельштам.  Вошёл в пасмурный день  и голову держал высоко, как принц.  Убил лаконичностью:


                -- Из Крыма. Скверно. Рукописи у  вас покупают?
                -- …Но денег не пла…-- начал было я и не успел окончить, как он уехал. Неизвестно куда…
                Беллетрист Пильняк. В Ростов, с мучным поездом, в женской кофточке.
                -- В Ростове лучше?
                -- Нет, я отдохнуть!!
                Оригинал – золотые очки.
                Серафимович – с севера.
                Глаза усталые. Голос глухой. Доклад читает в цехе.
                Помните, у Толстого платок на палке. То прилипнет,  то опять плещется. Как живой платок… Этикетку как-то для водочной бутылки против
(без промежутка)
пьянства писал. Написал фразу.  Слово вычеркнул, сверху другое поставил. Подумал – ещё раз перечеркнул. И так несколько раз. Но вышла фраза как кованая… Теперь пишут… Необыкновенно пишут!.. Возьмёшь. Раз прочтёшь. Нет! Не понял. Другой раз – то же. Так и отложишь в сторону.
                Местный цех  in corpore под стенкой сидит. Глаза такие, что будто они этого не понимают. Дело ихнее!
                Уехал Серафимович… Антракт.»

                В начале своего литературного пути  Булгаков сочетает работу над художественными произведениями с работой журналиста. В конце февраля 1922 г. Булгаков устраивается репортёром в газету «Рабочий». С марта по сентябрь  здесь опубликовано 29 репортажей и статей Булгакова под различными  псевдонимами: М. Б.,  Булл., М. Булл., Михаил Булл. и др.
                В начале апреля   (без промежутка)
писатель поступает обработчиком писем в газету «Гудок», позднее становится штатным фельетонистом. Всего с 1922 по 1926-й год в «Гудке» опубликовано  более 120 булгаковских репортажей, очерков и фельетонов.
                27 августа 1923 г. писатель записывает в своём дневнике – <<«Гудок» изводит, не даёт писать>>.

                21 января  1924 г. умер Владимир Ильич Ленин, основатель советского государства. Булгаков, как вы понимаете, не был про – советски настроен, однако он написал 2  репортажа о похоронах Ленина (журналист – куда деваться!).
                Репортаж «В часы смерти» (подзаголовок – «От нашего корреспондента») просто хроника событий о том, как москвичи прощались с Лениным. Этот репортаж был опубликован  в газете «Бакинский рабочий», за 1 февраля. В этом репортаже  не выражено отношение  к личности и делу Ленина, и лишь очередь прощающихся с ним Булгаков сравнил с «чёрной змеёй.». Смерть  Ленина  Булгаков,
(без промежутка)

понимающий историческую важность этого,  зафиксировал  в своём дневнике:  <<22 января 1924 г. (9-го января 1924-го по старому стилю). Сейчас   только что (пять с половиной часов вечера) Сёмка (сын соседки, вероятный прототип Славки  в рассказе «Псалом» -- примеч. Б. Соколова; этот рассказ  я дам, но  позже – примеч. моё – В. К.) сообщил, что Ленин скончался. Об этом, по его словам, есть официальное сообщение.>>
                По предположению Б. Соколова – «возможно,-- пишет он, -- в дни похорон вождя большевиков писатель вёл специальный дневник, посвящённый этому событию, который  частично воспроизвёл в «В часы смерти».
                Второй репортаж (подзаголовок «С натуры» был опубликован  Б. в
московском «Гудке», 25 или 26 января). В нём  (видно, цензура потребовала этого)  Ленин наделён посмертным величием. «Он молчит, но лицо его   мудро, важно и спокойно… Как  словом своим  на слова и дела подвинул  бесчётные шлемы караулов, так теперь убил своим молчанием караулы и реку идущих  на последнее прощание людей.» Толпа собравшихся  на похороны уверена в ленинском
(без промежутка)
величии, и эта уверенность передана в диалоге простых людей в очереди:
                «-- Все помрём…
                -- Думай мозгом, что говоришь. Ты помер, скажем, к примеру, какая разница.  Какая разница, ответь мне, гражданин?
                -- Не обижайте!
                -- Не обижаю, а внушить хочу. Помер великий человек, поэтому помолчи.  Помолчи минуту, сообрази в голове происшедшее…»
                Поклонение умершему вождю Булгаков сравнивает с поклонением Христу. Он зафиксировал в своём репортаже  и обращение безвестной женщины:
                «--Братики, Христа ради, поставьте в очередь проститься», фиксирует он и то, что»змеёй , тысячей  звеньев идёт хвост к Параскеве – Пятнице.» Булгаков утверждает: «Всё ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам жёлтых пустынь земного шара, там, где некогда , ещё при рождении


человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда.»
                В статье о. Сергия Булгакова «Религия человекобожия в русской революции» (а Михаил Булгаков, по утверждению Б. Соколова, был знаком с этой статьёй), так вот, в ней доказывалось, что марксизм, особенно в его русской разновидности, стремился заменить собой христианство, присвоив и извратив многие его положения, обещая людям  построение небесного рая на земле – коммунизма.
                Михаил Булгаков, по словам Б. Соколова, <<дал яркую зарисовку важного этапа  посмертной мифологизации Ленина.  Очерк появился в день, когда тело вождя в саркофаге было выставлено во временном Мавзолее и стало ясно, , что страна обрела нетленные мощи нового  коммунистического «святого».»В часах жизни и смерти» неслучайно  сравнение  очереди к телу Ленина со змеёй. Подобное сравнение присутствует  и в репортаже «В часы смерти». Вероятно,  истинное булгаковское отношение к происходящему как раз определяется этой метафорой. >>.