17. Оберон. Ты с ним попрощалась?

Мы в любом случае собирались на острова. Вместе с клубом. Кайя уже лет, не помню сколько, самозабвенно посещает клуб любителей акварели. Двух художников семья бы не потянула, так что, я где-нибудь рядом. Прислушаюсь к пейзажу или принюхаюсь, найду в нём невидимое, но изображать – увольте. Однако, подружиться с самыми активными членами клуба успел. На этот раз мастера мазка решили провести несколько дней на Обероне, не самом большом острове архипелага, но самом разнообразном по части изрезанности береговой линии, зубчатости скал, провальности расщелин, и обилия растительности разного роста и развесистости. Пока Эмиль, вечный организатор выездов на природу, искал подходящий для всех способ добраться до мест, достойных запечатления, наши дети подсуетились. Какая-то весёлая компашка зафрахтовала Титанию для междусобойчика, но в последний момент у них что-то не сложилось. На пароход открыли продажу дешёвых билетов. Вот, дети нам и подарили на годовщину свадьбы. Для остальных Эмиль нашёл недорогой продувной катер. 

Семь островов, один из-за другого кажет нос, мыс, откос, косу, зелень с отливом, с буйством усмирённым и распушённым, перспективы всмятку, разве что по оттенкам зелёного поймёшь, какая земля ближняя, а какая – почти мираж. Пароходик, видавший виды, слыхавший слухи, нюхавший гнилую посидонию, слизывавший йод с бортов, призван и нам, обладателям дешёвых билетов, показать за день виды, нашептать слухи, ударить в нос йодом, и развезти по островам. Отправление в предрассветных сумерках,  восход Солнца  в море, с левого борта простор до горизонта и дальше, а с правого, один за одним, семь островов, цепью,  вереницей, караваном, гирляндой, пролив за проливом, берег за берегом, волшебство за колдовством, да что там….

Оберон по курсу предпоследний. Сойдём на берег в предвечернее время, и останемся на три ночи. Есть там, то ли вагончики, то ли фургончики, то ли бочонки для непредвзятого ночлега, а нам большего не надо.

Смотрим на всю эту неземную красотищу, разминаем ноги на берегу первого, второго, третьего  острова, пьём кофе за столиком, засыпанным опавшими лепестками бугенвиллеи, и снова на борт. И вместе ищем в наложении зелени на зелень клочок земли, где Кайе предстоит рисовать  нежные, мягкие и хрупкие, но живые, как лепестки цикламена, акварели.

- А что мне делать? – Вопрос бессмысленный. Я никогда не скучал рядом с творческими друзьями. Да и на этот раз прихватил трекинговые палки и пару книг из тех, за которые годами не решаешься взяться.

Кайя нашла, что ответить: «Тебя ждёт сюрприз. Он поглотит твоё внимание, он оставит тебя в затяжном поиске». 

Не пытаюсь гадать.

После третьего острова наш однопалубный трудяга выбился из графика. Капитан сам предложил сделать короткую остановку в скалистой бухте, где только в полдень, не раньше и не позже, лучи из-за зубчатого гребня буравят воду до дна. Вошли, легли в дрейф, раскрыли рты от восторга, защёлкали камерами. Дождались ухода Солнца, начали разворот, и обнаружили, что нас взяли в осаду дельфины. Они показывали то головы, то хвосты, водили хоровод, играли в воображаемый мяч, служили в надежде на лакомство, скрипели на все голоса, и не отпускали. Капитан заводил двигатель особенно свирепо, со скрежетом зубовным, а морские охотники пятились на полкорпуса, но круга не размыкали. Нас вытащила из ловушки отчаянная женщина, плотная, крепкая, довольно полная, но ни разу не рыхлая, ни одной складки на теле, только избыток жизни. Обычно так выглядят любители зимнего плавания и метатели копья. С палубы солдатиком, буря брызг. Вынырнула, и бросилась морскому зверю на шею, вернее, обняла нежно и неразрывно то место, где можно было бы представить себе шею. И закружилась со своим невольным кавалером в поразительном подобии танго, и вела его, не отпускала, не давала уйти под воду, собрала вокруг себя всех плавниками одарённых зрителей, и повела их прочь из бухты, и Титания за ними крадучись, на осторожных шлёпающих оборотах, какие легко принять за хлопки плавниками по воде, и мы вышли из бухты, и поднялась небольшая зыбь, и звери прельстились рыбёшкой, не ждавшей подвоха, и отпустили нас на волю ветров.

У нашей избавительницы не хватило сил даже ухватиться за шторм-трап, и добрая дюжина разновозрастных, разноупитанных и разнооблысевших пассажиров выразила готовность броситься в воду, и затащить обессилевшую укротительницу на борт. Когда первые двое зафыркали в воде, капитан гавкнул, что остальным нечего делать в зыбких волнах, жди потом, пока по одному по единственному шторм-трапу…. Зато уж все пассажиры обоего пола, сплотившись на одном борту, следили не хуже любознательных дельфинов, как два счастливчика подталкивают тяжело дышащую героиню в гранитные ягодицы. Ей протянули руки, её вытащили на ура, охватили пышным, достойным кинозвезды после дубля, полотенцем, протянули небьющийся стаканчик с коньяком на донышке, плитку чёрного шоколада, а уж сколько выплеснули на неё восторгов! Только муж, у смелой женщины на пароходе нашёлся муж, был зол и нетерпим, и кажется, полагал, что жена ему изменила с морским чудищем. Угрюмо ушёл на противоположный борт, и там заразил себя морской болезнью.

Мы атаковали волну за волной в бесполезной попытке вернуться в график, но морю нет дела до времени. Упала безлунная ночь, а до нашего  Оберона ещё колупаться и рыскать, миновать мысы и преодолевать проливы. Но никто не в обиде. Ни героиня дня, которую пришлось в двенадцать рук оттирать от хлипко-липкой слизи, очевидно, присущей дельфинам в повседневности, ни моя Кайя, опоздавшая на начало  коллективного  экстаза страстных аквалеристов. Она сказала, что увиденное в дельфиньей бухте впечаталось в её память со всеми оттенками, отблесками и бликами, и как только она встанет ногами на твёрдую землю, непременно запечатлеет переменчивую водную гладь, прерывистые скалы и пронзительные лучи, по памяти, и это безусловно придаст вдохновения для последующих этюдов с натуры, а эти этюды, в свою  очередь, и не в свою, приведут к новым находкам, и так без конца.

А уж насколько я не сожалею об опоздании! Ночь в море при безоблачном небе? Звёзды пялятся вызывающе! Планеты – прожекторами!  Созвездия качаются в чёрной зыби! Острова расступились от горизонта до горизонта! Отдельные разбросанные по бухтам огоньки – не помеха. Я на юте, мечусь с борта на борт, впитываю звёздный свет, моя эйфория в сто раз эйфорийнее, эфирнее и безмернее всех творческих восторгов гурманов наложения красок по мокрой бумаге. Кайя подходит ко мне, держась за ограждение, и шепчет на ухо, что пойдёт в нос вдыхать восточный ветер, беседовать с новыми знакомыми, и угадывать в надвигающейся черноте контуры очередного острова. Она уходит короткими шажочками по левому борту, а с правого на ют вышагивает долговязый прямой несгибаемый мужчина, по годам уже лет десять, как полковник. Он открывает рот, но вместо ненайденных слов, протягивает мне бинокль. Мощный, полевой, два фунта с походом, фонтан диоптрий, замочная скважина хоть в прибрежный посёлок, хоть во Вселенную. Сняв груз с шеи, полковник уверенно пророчит, что зыбь вот-вот стихнет, и можно будет рассмотреть Плеяды, сколько их есть, и даже спутники Юпитера, если повезёт. А если ещё больше повезёт и хватит терпения, то вон там, в двух пальцах от Альдебарана, увидишь Уран. Узнаешь по ровному свечению. Вешает неровный инструмент мне на шею, и протягивает руку:

- Зигмунд.

- Генрих.

Зигмунд, немного растягивая слова, говорит, что рад помочь любому, кто хочет узнать что-то новое, пару раз беззвучно раскрывает рот, дважды произносит без построения в связную фразу слово «искатель», делает «Кругом», и твёрдым, словно нет никакой зыби, шагом уходит по левой палубе. А я сажусь на канатную бухту, и опираюсь локтями на кнехт, чтобы бинокль не дрожал.

Уран – золотая песчинка в речных наносах, хрен ты его найдёшь. Но Плеяды, подкрутив самую малость кремальеру, разложил по зёрнышку.  А возле Юпитера увидел синюю, мимолётную, как топором по касательной по подкове, электрическую искорку. Я назвал её Ио. Что-то незримое и неразделимое связывало планету и спутник. Настолько неразделимое, что…. Что вот они уже кажутся единым целым, глаза не справляются, бинокль в левой ходуном, в правой – знобит, в двух руках – не помогает. Решил дать отдых глазам. Прошёлся по палубе, подгибая колени и выбрасывая ноги вперёд. На баке сидела в меру выпившая компания, с головой в разговоре о повадках рыб, проплывающих в семи футах под килем. Кайя и Зигмунд здесь же, но в отстранении от общей беседы. Новый знакомый рассказывает что-то захватывающее, отчасти быстрым шёпотом, отчасти отрывистыми жестами. Не сомневаюсь, что у полковника  бешеная эрудиция, и он не упустит случая ею прихвастнуть. Меня оратор не заметил. Я кивнул Кайе и вернулся на ют. И не зря.

Рядом с Юпитером раскуривалась новая искорка. Такая же мимолётная, готовая погаснуть, но не гаснущая. Я решил, что это Европа. Искра держалась, не сдавалась, со скоростью улитки ползла по грошовому диску Юпитера. Мои глаза скуксились быстрее: две симметричные луковые слезы готовились начать путь по скулам. Я проморгался, и отправился на бак, чтобы продышаться восточным ветром. Компания спустилась в кают-компанию. Только Кайя и Зигмунд так и сидели с пустыми небьющимися стаканами в руках, в том самом молчании, в том самом, ну в том, в том, когда первый же звук задрожит, произнесённое слово сдует ветер, а высказанная мысль обернётся густой, с трудом находящей путь по скуле слезой. Между ними образовалась невидимая неразрывность, как у Юпитера с Европой. Зигмунд цеплялся взглядом за невидимый горизонт, а Кайя умоляла меня глазами не нарушать тишины, не торопить событий, дать ей время найти слова.  Я остро почувствовал, что бежать с бака некуда, кроме кают-компании и юта.

Небо больше не удивляло, бинокль повис на шее балластом. Мы приближались к пятому острову Умбриэлю. Титания сбавила ход, и начала маневрировать, в пассажирах пошло оживление. Кто-то готовился сойти на берег, кто-то вышел на палубу, чтобы бросить беглый взгляд на пристань, освещённую единственным фонарём. Капитан объявил, что несмотря на позднее время, получасовой стоянки нам не избежать. Так что, при желании, можно и по причалу пофланировать. В сутолоке возле сходни я порывался вернуть хозяину бинокль. Но Зигмунд отмахнулся, невнятно пробормотал про потом, в конце пути, и вдруг передумал выходить на берег. Он развернулся, и в три широких шага подошёл к рубке.
   
Кайи на берегу не было.  Да и мне там делать оказалось нечего. Я обогнул одноэтажный домик при причале, бросил беглый взгляд на выцветшее расписание пароходов за позапрошлое лето, и вернулся на Титанию. С палубы увидел, что Зигмунд  уже втиснулся в  метр на метр рубку, и что-то неудержимо наговаривает в ухо едва живому капитану, пытающемуся одновременно делать отметки на наклонном планшете.

Кайя сидела в кают-компании за чашкой чаю с лимоном. Самообслуживание. Я и себе налил чаю из чайника с носиком в виде хобота, отрезал ломтик и присовокупил коньяк на донышке. Грузно опираясь на стол, к нам подсела отважная водная танцовщица. К этому часу она говорила только на дельфиньем языке. Кто-то из попутчиков уступил ей место на соседней скамье, где можно было откинуться к стенке. Заслужившая отдых героиня дня пересела, пару раз, не прикрываясь, зевнула, и задремала. Кают-компания заполнялась. Мы выходили в море. Следующий остров наш, идти чуть больше часа. Кайя показала глазами на ют. Я вышел первым, и обнаружил, что бинокля на шее нет.  Вероятно, машинально положил рядом с чайником или с баром. Хотел вернуться, но Кайя охватила мою шею мурашчатыми руками, и прижалась раскалёнными губами к уху. Её пульс выбивал ключицу наружу.

- Понимаешь? Может быть, хоть ты понимаешь. Потому что я не понимаю. Не понимаю, как так получается, но этот человек имеет на меня влияние, как не знаю…. Как Луна на лунатика, как флейта на кобру, как минус на плюс, нет у меня слов, чтобы лучше объяснить!   

Я обнял её за талию двумя корягами.
 
- Ттты уххходишь с Зззигмундом?

- Я не могу ни оглянуться, ни осмотреться, ни прислушаться, ни задуматься, только туда, где он, тут такие силы вмешались, они даже не в небе, не в море, не в глубине, не на горизонте, они везде. Я не знаю, что в нём. Он – ничего особенного, ну, жизненный опыт, ну, много знает, это всего лишь симпатично, дело не в этом. Он страстно рассказывает, но при этом косноязычен. Невинно, наивно косноязычен. Все его заикания, запинания, нарушения порядка слов, они тоже имеют непостижимую затягивающую силу. Это западня, которой он вовсе не расставляет, она расставляется сама собой, ты понимаешь, что это ловушка, и не можешь в неё не ловится. Он словно подросток, так боится, что его не поймут! Каждый сбой в речи – веха в бесконечном пути через одиночество! Я поймана, я там, я за тебя держусь, и знаю, что это не поможет. Тебе не вытащить меня на борт. Тебе надо просто разжать руки.

- Дети большие. Поймут.

- Этот такая волна, такой прибой, такое днищем по камням, что я ещё не успела подумать о детях.

- Вы где выходите?

- На Обероне, так совпало, мы все едем на Оберон.

- Мне нечего делать на вашем острове. Останусь на Титании до конечной остановки. На Миранде есть то ли гостиница, то ли хостел.  Дождусь обратного айсберга. А пока здесь посижу, на канатах. В кают-компании тесно.

Кайя плотно, почти переплётно, вжалась щекой в мою скулу, и с трудом разжала руки.  Я мешком просел на канаты. Голова нашла прохладный кнехт, ноги нашарили свободное местечко, и я даже задремал. Ненадолго. Ко мне подошёл капитан. Встал молча, и терпеливо ждал, пока я заговорю. Я посмотрел на него снизу вверх: даже при свете звёзд видно, что шевелюра у моряка с проседью, а баки седые в искорку, как кварц. Не надо много фантазии, чтобы понять, что будучи брюнетом, он командовал гигантским океанским пароходом. Я просипел, что поеду до конца, потом расплачусь. Капитан облегчённо улыбнулся: «Да, так будет правильно. Доплаты не нужно. Считайте, что бонус от босса. Если что, напитки сегодня вечером бесплатно. По случаю опоздания».

Я устало помотал лысиной, и капитан с чувством выполненной миссии ушёл в рубку.

На ничтожную минуту я нырнул в настоящий глубокий сон. Подводный полумрак, пузырьки, мимолётные дельфины, взгляд на звёзды сквозь медузу, дальше не помню. Очнулся от толчка. В свежепроклюнувшихся утренних сумерках мы пристали к Оберону. Странно, мне казалось, что на Умбриэле мы были около полуночи. Час, ну, полтора пути, сейчас должна быть глубокая ночь. Куда-то делись несколько часов. Получается, я напрочь потерял чувство времени. Пора начинать первый день новой непонятной жизни. И какого чёрта я попрусь на Миранду, далёкий, неизведанный и ненужный седьмой остров? – Где-то здесь, на Обероне,  меня ждёт кемпинг, бунгало, приятели-художники, не раз бывавшие в нашем доме…. Непонятно, что я им скажу, когда приду один…. Ну и ладно, что-нибудь скажу. Теперь много кому придётся что-то объяснять, преодолевая неловкость. Попрошу палитру, бумагу, хоть одну кисточку, что там ещё? – Всей компанией одного меня как-нибудь снарядят. Никто не станет учить начинающего, но я подсмотрю, как работают мастера. Помучаюсь, подёргаюсь, да и выдам на-гора мазню с кровоподтёками под настроение. Всё лучше, чем болтаться под присмотром капитана от острова к острову.

Я спустился в кладовку за рюкзаком. Кайиных сумки и этюдника уже не было. А ведь она положила в мой рюкзак то ли косметичку, то ли ветровку. Хорошо бы отдать. Когда ещё встретимся? – Развод? Свадьба дочери? Похороны? – Не буду гадать, чьи.

Я поспешил на палубу, не увидел ни Кайи, ни Зигмунда, и шагнул на трап. Да, они только что сошли на берег. Вместе. И я за ними хвостом в десяти шагах. Окликать не хотелось. Хорошо бы уйти в сторону, слиться с зеленью, потом пойму, где преклонить голову. Но и прятаться, убегать от встречи, с какой это стати? – Не лучше ли самому подойти попрощаться? Надо обогнать, и зайти спереди…. Сказать нейтральные, ненужные, но нужные слова, неважно какие, сами скажутся. Руку Зигмунду пожать надо, но в глаза смотреть не обязательно.  Или не спешить, идти потихоньку сзади, а там как получится? Но не получилось ни так, ни этак.

Ничего не понял. Откуда на острове столько народу? Такого шумного. Такого пёстрого. Приглушённо-красные кафтаны, шёлковые шаровары, на головах тряпичные нагромождения, похожие на взбитые сливки. Янычары, что ли? Кто бы ни были, они составляют оркестр. Барабаны, мал, мала, громче, волынщики, четверо. Две гитары. Дальше не сосчитать. Не цыганский, не военный, неопределимый. Играют? Нет, пока настраиваются. Но я уже на берегу, уже споткнулся, отряхнулся, оглянулся.

Оркестр оркестром, но тут народу как на Сан-Марко в выходной, и почти все в масках. Венецианцы во всём высоковольтном разнообразии вперемежку с волками, медведями и лосями. Шкуры неотличимы от настоящих. А ещё папуасы в продолговатых, отчасти смешных, отчасти насмешливых масках, замотанные от бёдер до плеч в протёртую бахромистую дерюгу. Командует маскарадом подполковник, невысокий, подвижный, что в жесте, то и на лице, баритон негромкий, но непреклонный. По флангам процессии несколько офицеров, все вместе  ненавязчиво, незаметно, мягко оттесняют сошедших с Титании пассажиров на периферию. Всех, кроме Кайи и Зигмунда. Для них танго Забвение, Венеция, Блистательная Порта, Новая Гвинея, кричащее красками на все голоса шествие, буйно-помешанные цветы, привезённые не ближе, чем из Блистательной Гвинеи, и двое посередине, их ведут чуть ли не к алтарю. Вместо алтаря арка из ветвей олеандра, у входа коренастый майор, белые перчатки, растопыренные пальцы, всё для двоих, маскарад смолк.

Белоперчаточник заговорил о том, как он рад, и счастлив, и переполнен восторгами, и всё такое, от того, что засидевшийся холостяк Зигмунд, с которым никто не понимал, что делать, и каким тычком подтолкнуть к решительному шагу, наконец-то нашёл свою единственную любовь, ради которой стоило столько ждать, и откладывать тут нечего, и всё готово к свадьбе, и она уже началась. И опять оркестр во весь пыл, милонга для двенадцати ног, белые перчатки дирижируют, янычары подтанцовывают, смешно поднимая колени, папуасы дают волю ногам во все стороны, звери беспорядочно скачут, разбившись на пары.

Я оказываюсь посреди торнадо-танца, посреди свадьбы моей пока ещё жены, я здесь не гость, не изгой, не слуга, не статист, не наблюдатель. Меня не приглашают, не втягивают в празднество, не гонят, не отталкивают, не подчиняют, сквозь меня не смотрят на горизонт. Меня здесь так. Пляшущая парочка, медведь с лосем проскакивают по касательной, не замедлив и не ускорив движения. Бессмысленно бормочу в медвежье ухо, что прежде чем начинать, можно бы дать мне, пока ещё мужу виновницы торжества, спокойно уйти. Но моё бормотание сливается с задорным медвежьим рыком. Бодрое рычание утанцевавшего мимо зверя поднимает где-то ниже солнечного сплетения мой собственный рык, гуще и ниже любого слыханного мной, но только мне и слышный. Невыразимый вслух, и нетерпимый внутри.  И требует движения.

Не глядя по сторонам, делаю шаг. Хрустящий шаг по закрученной в носке красной туфле янычара. Топтыгинский вдавливающий в песок шаг по мокасину медведя. Мозолеплющащий шаг по подвязанной лентами вокруг икр лёгкой белой туфле венецианца в суровой бауте. Цепляю дирижёра за левое предплечье. Музыка замолкает, но прочие шорохи, скрипы, стрёкоты и щебеты никуда не деваются. Правая перчатка плотно держит меня за плечо.

«Какая свадьба- реву в лицо дирижёру, и мой голос срывается?»

Хватаюсь за горло, кашляю всё суше, всё глубже загоняя в глотку колючий комок. Вспотевшая перчатка сначала сжимает моё плечо ещё крепче, большой палец буравит мякоть под ключицей, я готов взвизгнуть, но хватка потихоньку ослабевает.

Глотаю слюну густого замеса, и протяжной  голосиной удаляющегося паровоза повторяю уже непонятно кому: «Какая свадьба, разберитесь хотя бы, кто здесь кто?»

Ко мне угрожающе приблизилась баута, я сделал встречное движение, чтобы сорвать маску, но венецианец сам поднял забрало: гладкий подбородок, нежные щёки, тонкие губы, верхняя часть лица осталась под маской, но не приходилось сомневаться в том, что первые морщины от уголков глаз уже пробежали. Женщина решительно начала наступать на меня. Я отшатнулся, потерял равновесие, почти отлетел к намечающимся новобрачным, насилу удержался на ногах, и без размаха, на одной инерции, толкнул жениха обеими жердяными руками в грудь. Он не сопротивляясь, на прямых ногах, шлёпнулся на землю.

 - Чтобы играть свадьбу, надо сначала развестись, надо потрудиться договориться с мужем, найти время, чтобы вместе пойти к нотариусу, и подписать одну общую бумагу!!!

Зигмунд безвольно смотрел на носки своих чёрных тупоносых ботинок. Он, кажется, впервые осознал, что у Кайи есть муж. Кайя закрыла лицо руками, и неровными шагами прошла сквозь расступившийся оркестр по стриженой траве, потом, не замечая препятствия, механически проволакивая ноги, пробилась через кустарник, и скрылась в зарослях забывшей, когда цвела, густо осыпающейся на плечи и волосы, мимозы. Мы обменялись взаимопрощающими взглядами с дирижёром, и я побрёл в противоположную сторону по острой стриженой траве, по цепкой заброшенной, по пружинистым корявым, змеящимся по земле, сучьям кустарника, сквозь дикобразные стебли испанского дрока, нырком под податливые узловатые анакондной толщины ветви магнолий. Меня поддерживали под руки взгляды потерявшей единство компании. Полоса деревьев не шире пятнадцати шагов. Я вышел на широкий луг с отдельными кустарниками.
Посередине тянулась пологая песчаная гряда ниже человеческого роста, поросшая реденькой низенькой травкой. Взобрался, и плюхнулся на песок. Рассредоточившуюся процессию отсюда не видно, но разрозненные голоса слышны. Похоже, они там не могут определиться, что делать дальше. Да и я ума не приложу, куда деваться. Механически шарю рукой в рюкзаке, достаю Кайину ветровку, расстилаю, кладу рюкзак под голову, и добрую минуту, не знаю, доброго ли утра, пялюсь в совсем посветлевшее небо. В небе реденькая вата. Безлунной ночью сквозь такую увидишь только самые крупнокалиберные звёзды. Задрёмываю, просыпаюсь от отдалённых голосов, снова забываюсь. В полусне чувствую, как поднимается Солнце, становится теплее, одолевает предчувствие беззаботных сновидений, но всё никак ничего не снится. Проходит несколько минут, а может быть, и полчаса, на меня падает тень. Неохотно открываю глаза. Это Эмиль, самый организованный пейзажист. Обвешан атрибутами творчества.  Не задаёт вопросов, протягивает руку, помогает отряхнуться, машет куда-то в глубь острова, и я не задумываясь, иду за лидером. Проходим по широкой тропе через эвкалиптовую рощу, и выходим на ещё один луг, ровный, поросший невысокой, густой, цвета молодой крапивы, травой, можно подумать, что заболоченный. Но нет, под ногами твёрдая земля, вокруг…. Да непонятно, что вокруг. Почему именно это место выбрано для создания новых пейзажей?  Ни цветочка, равномерная приземистая зелень, оттенки меняются только с расстоянием. Лесок по краю ровный, словно стриженный.  Мне, непосвящённому, не за что глазом зацепиться. Но друзья- аквалеристы, распределившись, чтобы друг другу не мешать, деловито готовятся к работе. Внешне никто не удивлён, что я один.
Вспоминаю недавно промелькнувшее желание пристроиться рядышком и попробовать себя в новом деле, но чувствую, что сил нет. Осматриваюсь в поисках местечка, чтобы растянуться на полной жизни зелени, да поискать во сне подсказку, с чего начинать новую жизнь. Не успеваю. Из леска,  с другой стороны луга, вышла Кайя. Дорожная сумка через одно плечо, этюдник через другое, тонкий зонт подмышкой, ремни не подтянуты, всё это на ней болтается, мешает каждому шагу, а она не пытается упорядочить свою ношу. Спешу ей навстречу.

- Прости, не хотел делать скандала. Не собирался чинить тебе препятствий, но такая предрешённая свадьба без развода, словно меня и не было в твоей жизни…. Ничего не мог с собой поделать. Ноги, руки, язык, всё действовало само, не согласуясь с головой.

- И я ничего не могла с собой сделать. Это было свободное падение, парашют в лохмотья, в лоскуты, в нитки. Хорошо, что ты вмешался. Всё прошло. Отпустило, оттаяло, узел развязался, стальная хватка обмякла.

- Ты….

- Я не боюсь. Я знаю, это не вернётся. Появись он здесь сейчас, ничто уже во мне не взбунтуется. Его власть надо мной улетучилась.

Она приблизилась к моей щеке щекой. Обжигающей. Она шептала много, невообразимо много слов, фраз, часто повторяясь, сбиваясь, перескакивая из начала мысли в середину и обратно, никогда не ставя точку. Хотя всё давно было ясно. От меня слов не требовалось.
 
Кайя замолчала словно на середине куплета, похлопала меня по лопатке, и вдруг заметила, что все фанатики  утренних этюдов уже при деле.

- И тебе пора.

- Да, сейчас как возьмусь…. Только сначала тебя займу твоим любимым делом. Я для тебя подарок приготовила. На годовщину.

Она протянула мне увесистую книгу. Не легче полевого бинокля. Атлас

Средиземноморских растений.

- Мне ли не знать, что ты- неистребимый наблюдатель. Ты готов наблюдать звёзды, облака, повадки дельфинов, если что, будешь подсматривать за муравьями….

- Обычаи островитян, нимфы у ручья….

- Остров в твоих руках.

- А я-то, ржавая оглобля, ничего тебе не подарил. Мы уже столько лет настолько никуда друг от друга, что не понимаю, чем тебя удивить.

- Ты меня утром удивил.

- А ведь не будь этой непонятно кем срежиссированной свадьбы, я бы не встрял, и позволил бы вам уйти. Кстати, откуда все эти люди?

- Тут есть причал для моторок. Наш клуб туда и прибыл, друзья Зигмунда тоже. То ли юбилей подполковника, то ли не знаю. Зигмунд поехал отдельно по старой дружбе с капитаном Титании. Вот, по старой дружбе, да по невозможности молчать, и поделился радостью.

- Радость – это ты?

- А капитан, добрая душа, надоумил всю эту компанию устроить нам встречу. А уж как они ухитрились своё празднество за ночь перемудрить, это загадка, об этом ни в небе, ни в атласе, ни малейшей подсказки.

Всё это Кайя  говорила,  раскладывая перед собой принадлежности для обожаемой работы над новой акварелью. Под конец достала из сумки бутылку воды, и налила в стаканчик. Пришло время оставить её наедине с пейзажем.

- Ты с ним попрощалась?

- Нет. Он ничего не слышал.  Он говорил с собой. Он привык. Кажется, он говорил с собой молодым. Своего визави называл то лейтенантом, то капитаном.

- Ты….

- Да, надо. Надо сказать хоть пару слов. Побегу на причал. Вся процессия должна быть там. Я за себя не боюсь. Боюсь опоздать.

Она ушла, оставив этюдник открытым. Все продолжали заниматься своим делом. Я сел на складной табурет, и раскрыл атлас наугад. И прочитал: Бугенвиллия.