Предсказатель

Смирнов достал с холодильника пакет с воблой. Убрал её наверх в прошлый раз, как жена принесла из магазина вместе с пивом. Пара рыбин и глаза чуть не выпали от соли. Выбросить жалко. А теперь ею можно убить, настолько она усохла в теплой кухне за зиму, что хоть о батарею стучи, чтоб почистить. Чистая деревяшка. Кот порывался умыкнуть, но не тут-то было. Смирнов вернулся с улицы с маленькой упаковкой золотисто-индиговых сардин и двумя "сиськами" пива. Название у него та ещё история. "Приятель" — лагер с лёгкой горчинкой. А чача, не ко времени помянутая, звалась "Подругой". Можно и холостым прожить в окружении таких подруг и приятелей. Однако Алексей Андреевич покончил со статусом бирюка, как только встретил Зину. Она была суха точь-в-точь, как та вобла, строга и белобрыса. Всё, что в ней было для мужика привлекательного — зелёные глаза и волосы в цвет ковыля. Поженились давно.

Прогулялся, стало быть. Спал плохо, несколько раз вставал до туалета, смотрел в окно, в ночь. Накануне опустошил маленький коньяк и приговорил выдохшееся вино — картина не шла. В последнее время холсты плохо продавались, а к новым было трудно подступиться. Казалось, всё не так, и писать он разучился или вообще никогда не умел. Но даже не это  стало поводом обратиться к "Приятелю" и вспомнить околевшую в камень воблу.
Вчера ему написал Юра, старый друг по художественному училищу. Юра недавно поставил памятник брату, прислал Смирнову фото надгробия, а потом, будто невзначай сообщил, что их общий друг Серёга Дягилев испустил дух по своей воле.
Смирнов никак не мог смириться с мыслью о вакууме на внезапно освободившемся пустом месте Дягилева.

Конечно, все понимали, что Серёжа натура тонкая и уязвимая. Но чтобы самому вот так, никто не мог и заподозрить. А ведь так обычно и бывает, что подобные ему существа ходят по грани, как по подоконнику с открытыми настежь окнами — жди беды, всегда кричит их мнимое спокойствие и улыбка. Дягилев улыбался много, слишком много и на публику. Познакомились они все ещё до Зины, в заброшенной котельной, переделанной под арт-пространство. Там давали квартирники, бесились, выставляли картины, влюблялись, напивались, орали Цоя и, вообще, ни один чувак из того времени и окружения не мог представить, что когда-нибудь на смену им, живым, с  потрёпанными сердцами и слишком трепетными душами может прийти какой-то искусственный интеллект.
Смирнов этого не понимал, когда смотрел на коллег по цеху, выставлявших цифровую живопись на суд общественности.

Зина его жалела. А вот Дягилева никто не мог пожалеть. Он один пришёл в этот непонятный и дикий мир, одиноким и ушёл. Всю жизнь, как и подобает собратьям, творил добро, верил в него, может, даже чересчур сильно. Хотел зародить частицу веры и надежды в других. Возвышался над земным, посмеивался, таскал собой свой вечный чемодан — кладезь добра, того самого богатства, которое вроде бы и доступно, но фиг достанешь, особенно, в последнее время. Все злые. Уставшие. Их можно понять. Вот Дягилев и понимал, поэтому каждый божий день мазал лицо, цеплял на него улыбку, хватал чемодан с предсказаниями и ехал в центр города, чтобы заработать копейку и заодно кого-то обрадовать.

Клоун.
Да, Дягилев и был уличным клоуном. Не где-то в Венеции или во Франции, а в простом городе, в центре России. Вставал на ходули, повыше, над лужами и серостью и предлагал людям вытянуть из чемодана доброе предсказание на день.
Серёжа, Серёжа, как же так?
Смирнов раздербанил последнюю воблу и втянул пивную пену.
Последнее, что он помнил, это Юркины слова в их вчерашней переписке:

— Я подумал, когда клоуны кончают с собой, что может быть ещё хуже.

Смирнов посмотрел на Зину. Она ласково улыбнулась.