Эпилог

– Паслюшай, мой друг Анатолий, – обратился ко мне Серджо Чендерелли, – Пачиму ти не ездить Италья? Твой два Сергей ездить, ничего не делать. Мой президент сказать, ти нужен, Анатолий.
– Серджо, мне нельзя ездить в Италию еще четыре года. Нет паспорта, – ответил ему.
– Тебья не пускать? Пачиму? Ти биль галери? – удивился он, предположив, что меня не пускают за границу, потому что был в тюрьме – на галерах.
– Почти на галерах, – рассмеялся я, вспомнив наш строгий пропускной режим и колючую проволоку на заборе вокруг предприятия.
– Видим тебья Италья скоро. Арривэдэрчи, Анатолий, – распрощался со мной представитель итальянской фирмы “Симек”, с которой я заключил контракт на поставку оборудования для нашего строящегося камнеобрабатывающего завода.

– Афанасич, какие у тебя проблемы с паспортом? – вдруг спросил мой помощник Виктор Федорович Ганич, которого за глаза в офисе называли “Паблик рэлэйшн”, поскольку по профессии он был журналистом-международником.
– Работал на режимном предприятии, – ответил ему, – Мне еще года четыре не дадут загранпаспорта.
– Да это сейчас ерунда. Хочешь, я тебя через МИД оформлю?
– Кто же откажется, Виктор Федорович. Только вряд ли выйдет. Я работал в РКК “Энергия”.
– Ерунда. Давай съездим, я договорюсь, – предложил Ганич, – Недавно физику-ядерщику паспорт сделал, а уж тебе сделаю и подавно. Но, придется съездить со мной, – обнадежил он.

Вскоре мы оказались у кабинета начальника службы режима РКК “Энергия”.
– Анатолий Афанасьевич, ты что здесь делаешь? – радостно улыбаясь, спросила меня Нелли Миграновна Мартиросян, как оказалось, все еще работавшая у Шинкина. Я рассказал, – Ну, Толя, это не проблема. Хочешь, словечко замолвлю? У меня с этим начальником прекрасные отношения, – предложила она.
Тут же познакомил ее с Ганичем, и вскоре они прошли в кабинет начальника, а минут через пять тот сам вышел из кабинета:
– Заходите, Анатолий Афанасьевич, – пригласил он, – Что же вы скромничаете? Двадцать лет на нашем предприятии. Ветеран, можно сказать. Генеральный директор завода, а сидите в приемной. Проходите, пожалуйста. Вы у меня почетный гость, – суетился вокруг меня человек, которого у нас все старались обойти стороной.
Обменявшись любезностями, он, подготовленный моей командой, сам перешел к деловой части нашего визита.
– Говорят, вы в Польшу собрались, Анатолий Афанасьевич? – спросил он меня.
– Хочу навестить могилы предков, – ответил, как учил Ганич.
– Похвально, пан Зарецкий, – пошутил режимный начальник, – Сейчас мы вам подберем несколько вариантов писем, которые мы обычно отправляем в компетентные органы. Выберите, что вам подходит, – предложил он.
Минут через пятнадцать у нас уже был готов ответ на запрос, которого еще не было. Ганич тут же взял себе копию, чтобы немедленно приступить к заказу паспорта, не дожидаясь окончания бюрократической волокиты.
– А вы не хотели бы побывать на рабочем месте, встретиться с коллегами? – неожиданно предложил любезный хозяин кабинета.
– Разве это возможно? – удивился я.
– У нас ничего невозможного нет, – ответил он, – Для таких гостей все можно.
И вот мы с Ганичем без всякого сопровождения дошли до здания МИКа, поднялись на наш этаж и вошли в комнату сектора, из которой четыре года назад я ушел в вольное плавание.

– Афанасич, как ты здесь оказался? – выплыл навстречу еще больше раздобревший Четверкин. Я оглянулся. Все, как прежде. Те же компьютеры, около которых ни души. Зато за столами сидел весь наш “генералитет”: Фалеев, Николаев, Смирнов, Брылкин, Рабкин и еще несколько незнакомых предпенсионного возраста. Ни одного молодого человека.
– Володя, куда я попал? – вместо ответа, спросил Четверкина.
– В отстойник, – улыбнувшись, вполголоса ответил он, – Вот только твоего друга Мазо сегодня нет. В отгуле.
– Что за отстойник? – удивился я. Неожиданно, перебив наш диалог, ко мне бросился агрессивно настроенный Брылкин:
– А вы знаете, что мы тут уже два месяца не получаем зарплату?! – прокричал он.
– Ты что, Лукич! – перехватил его Четверкин, – Это же Афанасич. Своего бывшего начальника не узнал? – рассмеялся он, а вслед за ним и весь “отстойник”.
– Действительно Афанасич, – бросился на шею Александр Лукич, – А я думал, какая комиссия. Дай, думаю, пожалуюсь, а то зарплату уже третий месяц задерживают. А у вас как с зарплатой? Ты где работаешь, Афанасич?
– Ты, Александр Лукич, оклад получаешь, а не зарплату, – поправил его, – А я как ушел от вас, так больше ничего все эти годы не получал.
– А на что же ты живешь? – удивленно спросил Фалеев.
– Вот я как раз живу на зарплату, которую сам себе плачу, – ответил ему.
– Кооператор, что ли? – спросил Четверкин.
– Анатолий Афанасьевич Генеральный директор нашего предприятия, – неожиданно подключился Ганич, – Мы тут были у вас в службе режима для оформления загранпаспорта. Анатолий Афанасьевич должен ехать в командировку в Италию, – триумфально завершил он мое представление. В комнате наступила мертвая тишина. Все с изумлением смотрели на меня.
– Да ладно тебе, – успокоил я Ганича, – У нас там что-нибудь осталось? – показал на портфель.
Оказалось, уже нет, и вскоре Ганич, по моей просьбе, умчался за спиртным и закуской. Очень захотелось вспомнить старые добрые времена и предпраздничные дни, когда мы ухитрялись неплохо посидеть прямо здесь, на рабочем месте.
– Что это за товарищ с тобой? Что-то лицо знакомое, – спросил Четверкин.
– Журналист-международник. По телевизору часто выступал. Одно время у него была своя передача.
– Точно! – обрадовался Володя, – А куда он ушел?
– Послал за водкой.
– Да ты что? Такого человека?
– Что же мне самому бегать? Он мой помощник. Пусть помогает.
– Ну, ты даешь, Афанасич. Мы бы сами сбегали. Денег вот только нет, – удивил он.

Вскоре весь коллектив комнаты и мы с Ганичем уселись за сдвинутые по такому случаю столы.
– Ну, Афанасич, рассказывай, как это тебе удалось стать Генеральным директором? – спросил Фалеев после очередного тоста.
И я рассказал, как три года был безработным и перебивался, чем попало. Как придумал свое дело, годами искал инвесторов и, наконец, нашел. Как строили завод, но вынуждены были все бросить, чтобы не оказаться в кабале у бандитов. Как работаем сейчас, чтобы создать самый современный завод, аналогов которому в России нет.
– А Генеральным директором я с первых дней. Больше некому. У меня сырьевая база, все контакты и связи. Это мой проект, и никто его не осуществит лучше меня, – пояснил бывшим коллегам.
– А как с общественной деятельностью? – спросил кто-то из новеньких, судя по всему из бывших политработников.
– Нормально. Я один из учредителей Российской объединенной промышленной партии. Член ЦК. Член Президиума Московского отделения партии. Председатель промышленного комитета.
– Ну, тогда все понятно, – вздохнул кто-то из незнакомых. “Понятно и понятно”, – подумал я и не стал объяснять, что пребывание в такой партии не дает ничего, кроме дополнительных обязанностей и нагрузок. Тому, кто этим не занимался, трудно все это понять.
От коллег узнал, что новых тем так и не появилось. По старым в основном работает молодежь. А их всех перевели в ведущие инженеры и поместили сюда, в этот отстойник перед пенсией. Группу ведущих возглавил Четверкин.
Все время, пока сидели за столом, Николаев не проронил ни слова. А когда все отвлеклись разговорами с Ганичем, я потихоньку исчез и прошелся по комнатам бывшего нашего отдела. Меня всюду встречали, как героя. В каждой комнате кто-нибудь непременно, как Брылкин, бросался на шею, а Люба Степанова даже расцеловала. И лишь Лена Перешеина, ничуть не удивившись моему появлению, сухо поздоровалась: “Здрасте”.
Мы уже собирались уходить, когда в комнате появился Женя Зубков.
– Что за посторонние в отделе? – строго спросил Женя, как оказалось, начальник этого отдела, – Афанасич? А ты как здесь оказался? – искренне удивился он.
– Да вот направили в ваш отдел для трудоустройства, – пошутил я.
– Да ты что? – озаботился начальник отдела, – Что они там, в кадрах, думают? У нас же нет вакантных мест.
Успокоив его, собрались, было, уходить, когда ко мне подошел Николаев.
– Афанасич, похоже, ты до сих пор обижаешься? – спросил он.
– Время лечит, – ответил бывшему начальнику, к которому уже давно не испытывал никаких чувств, словно того и не было на свете.
“Даже хорошо, что все так получилось. А то сидел бы сейчас с ними в этом отстойнике”, – подумал, покидая свой бывший отдел.

В следующий раз встретиться с коллективом отдела пришлось лишь через год, да и то по причине печальной. На похороны нашего бывшего сотрудника мы приехали с Емельяновым, который уже с полгода работал в нашем офисе.
И снова первым, кто подошел ко мне, был Володя Четверкин.
– Афанасич, чья это машина? – спросил он, увидев мой серебристый “самолетик”, как называла автомобиль жена.
– Моя, – ответил ему.
– Афанасич, ты извини, но покажи, пожалуйста, документы, если не трудно, – удивил Володя. Показал. Посмотрев документы, Четверкин рассмеялся, – Да это все Мазо, Афанасич. Ты, когда приезжал, весь отдел потом полмесяца обсуждал твои рассказы. А Мазо всем доказывал, что ты, как всегда, врешь, лишь бы людей завести. Ну, наши, даже Николаев, ему говорили, что не похоже, чтоб врал. И одежда импортная, и человек его сопровождал известный. Да и в службе режима можно справиться. Но, Мазо будто переклинило, врет, говорит, и все тут.
– Ну, и ладно, Володя, – махнул я рукой, – А вдруг действительно вру?
– Да ты что, Афанасич. Я-то все наблюдал сам. Меня убеждать не надо.
– А документики проверил, – упрекнул его.
– Да это я так, на всякий случай, – засмущался Володя, – А потом Татьяна Емельянова рассказала, что ее Емельянов и Гарбузов работают у тебя и едут обучаться в Италию. Так с Мазо истерика случилась. Не выпустят их, говорит, никуда, и все тут.
– Они, Володя, действительно ездили туда на целый месяц, – подтвердил я.
– Знаю. Татьяна рассказывала и даже водку итальянскую приносила, которую Емельянов оттуда привез.
– А Мазо? – не удержался я.
– В своем репертуаре. Сейчас, говорит, в наших магазинах можно купить любую импортную водку.
– Можно, – рассмеялся я, – А она рассказывала, что и я с ним ездил? Я тогда первый раз, а он уже второй.
– Рассказывала, конечно. Результат тот же. Ну, да хрен с ним, с Мазо. Интересно, Афанасич, как там, за рубежом?
– Да по-всякому, Володя, как и везде. Общий уровень жизни выше, чем у нас. Но, люди живут по-разному. Встречался и с миллионерами. Это не наша шантрапа, которая где-то украла свои миллионы. Эти пашут целыми днями. У президента фирмы – “Мерседес”, а он приезжает на работу на велосипеде, переодевается, лезет в станок и сам целыми днями отлаживает его с механиками.
– Да ты что?
– Точно, Володя. Он свое предприятие с нуля сделал. А сейчас оно одно из ведущих в мире. У него около трехсот изобретений в этой области. Представляешь? Это труженик. А то, что он миллионер – это результат его работы.
– Да-а-а, Афанасич. А мы тут пашем, пашем, а результат, – совсем расстроился Володя.
– Ну, не скажи. Наш результат – это мировые достижения. Ведь такого мощного носителя, как “Энергия”, так никто и не создал. А “Буран” до сих пор самый совершенный космический аппарат. И итальянцы это понимают. Я отвечал на их вопросы так четко, что они догадались. Не стал скрывать. Ты счастливчик, что принимал участие в таком большом деле, сказал мне президент. Я вот, говорит, прекращу работать, ничего не случится, сотни таких фирм останутся и будут работать. А ваша работа уникальна. Я, говорит, рад был бы хоть болт для вашего корабля изобрести, чтоб почувствовать себя в брызгах вашего успеха.
– Надо же. “В брызгах вашего успеха”, – рассмеялся Володя.
– В брызгах космической струи, – рассмеялся вслед за ним.