О вере и фанатизме...

Заповедь «Не сотвори себе кумира» (Исх. 20:4–5, Втор. 5:8–9) в оригинальном библейском контексте прежде всего запрещает идолопоклонство — создание и почитание физических изображений (статуй, фигурок) как объектов божественного поклонения вместо единого Бога. Но её глубинный смысл гораздо шире. Человек или идеология — всё это может стать «кумиром». В тот самый момент, когда к этому начинают относиться как к чему-то священному, не подлежащему критике. Формула фанатизма проста: критика = предательство, сомнение = грех, несогласие = моральное зло.

Настоящая вера (в библейском смысле) предполагает разум и свободу: «придите и рассудим» (Ис. 1:18). Фанатизм же требует слепого принятия на веру, подавления сомнений и эмоционального слияния с объектом поклонения. Заповедь косвенно защищает от этого состояния интеллектуального рабства.

А что сам объект поклонения думает об этой преданности? И насколько она важна или назойлива для него самого? Большинство фанатов таких вопросов не задают. Они чувствуют себя частью «семьи», «движения», «мы против них». А те, кто задаёт, сразу видят механику: знаменитость получает выгоду, фанат получает иллюзию близости и смысла. Когда иллюзия рушится — остаётся пустота и злость.

Изнанку подобных отношений достаточно откровенно раскрыл Андрей Макаревич* в книге «Занимательная наркология»:

"И вот ты отыграл концерт и оказываешься в гримёрке, и начинаешь стаскивать через голову мокрую рубаху – тут-то всё и начинается. Никакие просьбы по поводу того, чтобы к тебе в комнату хотя бы десять минут никого не пускали – не работают. И вот всовывается первая морда, он толстый и вспотевший, и на лице его ещё следы песни «Поворот», которую он только что громко кричал вместе со всеми, а у тебя ещё руки не вынуты из мокрой рубашки, и даже, когда вынешь, ты его всё равно не выпихнешь за дверь, потому что он, как террорист заложника, ведёт перед собой бледную немощную девочку лет шести – дочку, и, конечно, фотографироваться надо будет с ней, хотя ей это на фиг не нужно, она не понимает, куда попала, и ей, так же, как и тебе, хочется, чтобы всё это быстрее закончилось. И становится тоскливо ясно, что чем объяснять этому толстому, что не надо сюда заходить, как к себе домой, проще дать ему щёлкнуть и пусть идёт к чёртовой матери, но тебе надо сначала хоть что-то на себя накинуть, хотя толстому всё равно – он может и так. Потом он будет долго устанавливать ребёнка перед тобой, а сам обязательно в это время расскажет, что он рос на твоих песнях, и где слушал тебя в восемьдесят втором году, и присутствие шестилетней заложницы не позволит заткнуть ему рот, а лицо его будет светиться таким счастьем и любовью, что у тебя опустятся руки. Наконец, он сделал всё, что хотел, и уходит, пятясь, но это только начало группового изнасилования. Потому что дверной проём уже заполнен подошедшими. В последнюю секунду удаётся захлопнуть дверь и прислонить к ней своего директора, но смысла в этом уже никакого нет – ты в осаде. В общем, находится компромисс – за дверью собирают бумажки, билеты, пластинки, сигаретные пачки и заносят в комнату ворохом – на всём этом надо будет сейчас расписаться. Это уже легче, хотя настроение подпорчено, и расписываешься, не глядя, и одеваешься быстро и сквозь строй в коридоре пробегаешь в автобус, правда, по пути надо сфотографироваться с охраной, которая пропустила к тебе всю эту шоблу, с пожарниками и с родственниками организаторов концерта – это святое. И вот ты, наконец, в автобусе, и все музыканты здесь, и вас везут ужинать в ресторан. Думаете, всё? Не тут-то было!
   Если это зарубеж, то ты десять раз накануне попросил – пусть это будет какой угодно ресторан: китайский, итальянский, японский, местный – только не русский! Не потому что ты русофоб. А потому что в русском групповое изнасилование будет продолжено. Называться он будет обязательно «Тройка», или «Матрёшка», или «Самовар», и умный хозяин уже продал места тем, кто мечтает пообщаться и выпить с артистами, за это артистов, может быть, даже накормят бесплатно, и вообще у него с устроителем концертов свой договор – мы завтра уедем, а им тут вместе жить. И поэтому после лживых заверений тебя всё-таки подвозят к ненавистной «Тройке», а ты ослаблен концертом, не знаешь города, и время такое, что всё остальное уже закрыто. Устроитель прячет глаза, клянётся, что тут «только свои», ему бесполезно объяснять, что его «свои» – это совсем не твои «свои», а жрать хочется, и, стискивая зубы, входишь внутрь. В этот момент раздаются аплодисменты, а лабухи на сцене обрывают на полуслове «Владимирский централ» и переходят на «Марионетки», и ты идёшь быстро, опустив глаза, за свой стол, уже не в силах ничего изменить и не понимаешь, почему за твоим столом не шесть мест по числу музыкантов, а двадцать четыре? А это как раз «свои». Если всё происходит на родине, то помимо организаторов гастролей и спонсоров за столом располагаются первый зам. губернатора, главный судья, главный гаишник, главный милиционер и главный бандит – все с жёнами. В случае заграницы ты даже предположить не можешь – что за люди сидят за твоим столом, мало того – это тебе совершенно неинтересно, и когда тебе их представляют – через силу улыбаешься и киваешь, хотя ни черта не расслышал, лабухи опять взялись за «централ», и нет никакой силы и возможности объяснить этим неплохим, наверное, людям, что ты свой концерт сегодня уже отработал и просто хочешь побыть в тишине один или с друзьями, но никак не в их компании, и будут кричать тебе через стол, прорываясь сквозь ресторанный гвалт, и брызгая закуской, чокаться с тобой за «группу нашей юности», и рассказывать какую-то ерунду, и заглядывать в глаза, а ты всё будешь притворяться, что слушаешь, а станут опять фотографироваться, положив руку тебе на плечо и приставив с другой стороны пышную, как клумба, жену. И если тебе удалось в обход всего этого быстро выпить свои сто грамм, проглотить кусок мяса, незаметно выскользнуть из-за стола и сбежать в гостиницу – тебе повезло. А количество совместно выпитого находится в прямом соответствии со степенью взаимного уважения – они готовы были выпить с тобой ведро, и никого ты, ей-Богу, не хотел обидеть, но совершенно невозможно заставить себя напиваться с этими незнакомыми дядьками и играть роль, которую они для тебя придумали... "

Впрочем, это работает не только с шоуменами. Замените артиста на любого политика, блогера, религиозного лидера — механизм останется тем же. Хороший признак зрелости — когда ты можешь любить чьё-то творчество вне контекста его политических взглядов, личной жизни и общественной оценки.

Если завтра преданность Swifties вдруг исчезнет (или сильно ослабнет — например, после неудачного альбома, скандала, смены имиджа или просто естественного угасания хайпа), Тейлор Свифт действительно придётся знакомиться со многими своими фанатами заново. И большинство из них она, скорее всего, даже не узнает.

Потому что это классическая парасоциальная связь (односторонняя иллюзия близости). Фанат чувствует, что «знает» Тейлор лучше всех — через песни, пасхалки, интервью, соцсети. А она знает фанатов только как массу: «мои Swifties», «they love track 5», «the corners of my fan base».

Это не уникально для Тейлор. Так работает почти любой культ личности: пока ты на вершине — ты «наш человек». Как только статус падает — вчерашние «братья и сёстры» становятся равнодушными или враждебными. Преданность в таких случаях всегда условна, так как привязана к успеху, славе и образу, а не к человеку как таковому.

* - Признан в РФ иноагентом.