17-я глава М. Булгаков

                << К середине 1929 года, -- пишет Виктор Петелин, -- из репертуаров театров исчезли пьесы М. Булгакова «Багровый остров», «Зойкина квартира» наконец, и «Дни Турбиных» (о том, что «Дни Турбиных» в 1932 г. возобновятся во МХАТе – я уже говорил; но, по своему обыкновению, я кое-что повторяю, чтобы продолжить рассказ в хронологической
последовательности – В. К.).
                В журналах и газетах критики не церемонились, когда речь заходила о
(без промежутка)
Булгакове. >>. Петелин называет отзывы о великом писателе отзывами бульварного  толка. Особняком стоят отзывы о Булгакове В. Маяковского. Впрочем, великий поэт революции был в лагере тех, кто травил Булгакова, и его отзывы о со – брате по перу, не делают ему чести.   
 Виктор Петелин  ссылается на книгу воспоминаний Л. Е. Белозерской, 2-й жены Булгакова «О, мёд воспоминаний». << Она (Белозерская –-- В. К.)  рассказывала, как не один раз Булгаков и Маяковский сражались в бильярдной, а она сидела на возвышении, наблюдала за их игрой и думала, какие они разные: «Начать с того, что М[ихаил] А[фанасьевич]  предпочитал пирамидку, игру более тонкую, а Маяковский тяготел к американке и достиг в ней большого мастерства. Думаю, что никакой большой симпатии они друг к другу не питали, но оба держались корректно, если не считать того, что М[ихаил] А[фанасьевич] терпеть не мог, когда его называли просто по фамилии, опуская имя и отчество. Он считал это неоправданной фамильярностью, а Маяковский, видимо, другого обращения себе и не представлял. Когда хор кусающихся и улюлюкающих разросся (имеются в виду те, кто травил Булгакова – В. К.), Маяковский в стихотворении «Буржуй – нуво (1928) не преминул куснуть Булгакова:

                На ложу
                в окно
                театральных касс
                тыкая
                ногтем лаковым
                он
                даёт
                социальный заказ
                на «Дни Турбиных» --
                Булгаковым.

                Он – это новый буржуа.
                Даже допустив поэтическую гиперболу, всё же непонятно, где в Советском Союзе водились такие буржуи, да ещё с лаковыми ногтями.  Но вот, оказывается,  они не только водились, но были настолько сильны и
многочисленны, что могли давать социальный заказ на «Дни Турбиных» -- кому? И уж совсем пренебрежительно во множественном числе: Булгаковым.
                В 1928 году вышла пьеса Маяковского «Клоп». Одно из действующих лиц, Зоя Берёзкина, произносит слово «буза».
                «Профессор. Товарищ Берёзкина, вы стали жить воспоминаниями  и заговорили непонятным языком. Сплошной словарь умерших слов. Что такое  «буза»? (Ищет в словаре.) Буза… Буза… Буза… Бюрократизм, богоискательство, бублики, богема, Булгаков…»
                Если в стихотворении «Буржуй – нуво» Маяковский говорил, что «Дни Турбиных» написаны на потребу нэпманам,  то в «Клопе» предсказывалась писательская смерть М. А. Булгакова. Плохим пророком  был Владимир Владимирович (Маяковский – В. К.). Булгаков  оказывается в словаре не умерших, а заново оживших слов, оживших и зазвучавших с новой силой.
                И наконец, появляется письмо Булгакова,  Сталину, Калинину,
(без промежутка)


 Свидерскому и Горькому… <…>
                Это письмо Булгаков написал в июле 1929 года, а 14 октября  того же года дирекция МХАТа потребовала «возвратить полученный по этой пьесе аванс в сумме 
  (обычный промежуток)
1000 рублей «ввиду запрещения  Главреперткома постановки пьесы «Бег».

                Но долгое время была надежда на постановку «Бега». Хлудова должен был играть Н. П. Хмелёв (я его имя уже упоминал в связи с пьесой «Бег»). Вторая жена Булгакова утверждала:
                «Мы с М. А. (Михаилом  Афанасьевичем – В. К.) заранее предвкушали радость, представляя себе, что сделает из этой роли Хмелёв со своими неограниченными возможностями. Пьесу Московский Художественный театр принял и уже начал репетировать (о чём уже говорилось – В. К.)… Ужасен был удар, когда её запретили. Как будто в доме объявился покойник…» И третья жена Булгакова, Елена Сергеевна также вспоминала,  что «»Бег» был для меня большим волнением, потому что это была любимая пьеса  (без промежутка)
 Михаила Афанасьевича. Он любил эту пьесу, как мать любит ребёнка».

                Кстати сказать – «Бег» был экранизирован – великий фильм поставили (в 1970 г.) Александр Алов и Владимир Наумов. В главных ролях:
                Серафима – Людмила Савельева;
                Голубков – Алексей Баталов;
                Корзухин – Евгений Евстигнеев;
                Чарнота – Михаил Ульянов;
                Хлудов – Владислав Дворжецкий.

                Интересно, как замечательные режиссёры работали над фильмом «Бег». Алов и Наумов были связаны с вдовой Булгакова Еленой Сергеевной. А она, по её словам, спрашивала совета у Михаила Афанасьевича  по поводу того или иного эпизода фильма; и слова Булгакова передавала режиссёрам. Мистика? Конечно! – Но там где Булгаков или хотя бы его имя – там и мистика, много мистики.
                Среди исполнителей роли Хлудова после --– булгаковского времени – великий актёр Николай Черкасов. Да и исполнивший роль Хлудова в фильме Алова и Наумова Владислав Дворжецкий  -- выдающаяся Удача этого фильма.
                Вернёмся к тяжёлому положению Булгакова в конце 1920 – начале 1930-х г. г.

                Наступала чёрная пора; Булгаков понял, что писать о современности ему запрещено вообще: чувствуя безысходность своего положения, Булгаков и попросил власти
изгнать его за пределы СССР. В это время он уже работал над своим главным произведением --    над ранним вариантом романа «Мастер и Маргарита».  Это было в 1928 году. А теперь мы на время вернёмся в до – трагическое время жизни Булгакова и его 2-й жены, Любови Евгеньевны.
                О том, что Булгаковы получили квартиру и о книгах в их
     библиотеке, которой  писатель очень гордился я уже рассказывал. << И ещё немало драгоценных свидетельств о житье – бытье рассыпано в книге
(без промежутка)

Любови Евгеньевны., --пишет  В . Петелин, -- свидетельств, из которых  можно с уверенностью сказать,    что всё ещё продолжается счастливая пора их супружеской жизни.   Слава и материальный достаток, надежды на ещё больший успех как прозаика и  драматурга и всё новые и новые знакомства с интересными людьми своего времени – вот главное, чем живы и счастливы Любовь Евгеньевна и Михаил Афанасьевич Булгаковы.  Ничто ещё не предвещало их будущих страданий ( о них  я уже писал, буду рассказывать и в дальнейшем – В. К.). Купили шубу из
хорька и золотой портсигар, начали учить английский язык – « Мы оба с М[ихаилом]  А[фанасьевичем]  делаем  успехи, -- познакомились  с композитором Александром Афанасьевичем Спендиаровым и его семьёй., побывали у него на даче в Судаке.  «1928 год. Апрель. Неуверенная, серая  московская весна.  Незаметно даже, набухли ли на деревьях почки  или нет. И вдруг Михаилу Афанасьевичу загорелось ехать на юг, сначала в Тифлис, а потом через Батум на Зелёный мыс. Мы выехали 21 апреля днём  в международном вагоне, где, по словам Маки (Михаила – В. К.), он особенно хорошо отдыхает.» <…>
                В это время Булгаковых посещали Ильф и Петров, Николай Эрдман, Юрий Олеша, Евгений Замятин, актёры Яншин, Хмелёв, Кудрявцев, Станицын, художники, композиторы… «Пока длится благополучие, меня не покидает одна мечта. Ни драгоценности, ни туалеты меня не влекут. Мне хочется иметь маленький автомобиль.» И Любовь Евгеньевна пошла на курсы автомобилистов, настолько была уверена в своём будущем: идут сразу три пьесы Булгакова; в Париже вышел первый том « Белой гвардии», готовится второй; Булгаков работает над последними двумя главами, переделывая их так, чтобы всем сюжетным линиям
придать законченный характер; трилогию не дадут ему написать, это уже было ясно, но в борьбу за постановку «Бега» включились могущественные силы во главе с Горьким…>>  Помните, Булгаков написал о Горьком, что тот ему крайне несимпатичен как человек?  Не знаю – знал ли Горький об этих словах Булгакова, вряд ли, но проявил свои лучшие человеческие качества, борясь за постановку булгаковской пьесы…  Как мы знаем – из этих попыток – дать сценическую жизнь «Бегу» -- ничего не вышло; а попыток было много – я уже рассказывал об этом… Но – продолжим
цитировать Виктора Петелина (он, в свою очередь, цитирует Любовь Евгеньевну Белозерскую – Булгакову):
                << Увлекались лыжными прогулками, Любовь Евгеньевна брала уроки верховой езды. «Ненадолго мы объединились с женой артиста Михаила Александровича Чехова, Ксенией Карловной (это вспоминает Белозерская – В. К.), и держали на паях лошадь Нину, существо упрямое, туповатое, часто становившееся на задние ноги, делавшее «свечку», по выражению конников. Вскоре Чеховы уехали за границу, и Нина была ликвидирована.
                За Михаилом Афанасьевичем , когда ему было нужно, приезжал мотоцикл с коляской, к удовольствию нашей Маруси (домработница Булгаковых – В. К.), которая сейчас же прозвала его »черепашкой» и ласково поглядывала на её владельца. весьма и весьма недурного собой молодца.»
                Но были и огорчения, -- продолжает В. Петелин. – Так, Административный отдел Моссовета отказал в поездке за границу, в Берлин и Париж: в Берлине Булгаков намеревался привлечь к   (в одну строку)

ответственности З. Каганского, спекулировшего именем Булгакова и поставившего его в «тягостнейшее положение», а в Париже он должен был вести переговоры о постановке «Дней Турбиных» и «Бега», принятого МХАТом как раз в это время, в феврале 1928 года. «Отказ в разрешении на поездку поставит меня в тяжелейшие условия для дальнейшей
(без промежутка).
драматургической  работы», --заканчивал  Булгаков своё ходатайство о поездке в Берлин и
(без промежутка)

Париж 21 февраля 1928 года. >>. 
                Теперь – процитируем из книги Олега Михайлова. И снова – о важном:
                << 1929 год, который вошёл в историю как «год великого перелома», ознаменовался для Булгакова глубоко личными интимными переживаниями. Это было всё усиливающееся чувство любви к Елене Сергеевне Шиловской. Сам генерал  Евгений Александрович Шиловский имел от неё двоих сыновей, был глубоко порядочным и
открытым человеком. Он жил в полном достатке и недавно получил прекрасную квартиру в Большом Ржевском переулке.
                Первая встреча произошла, можно сказать, случайно, о чём в обширном письме поведала Елена Сергеевна своему брату Александру Сергеевичу Нюренбергу:
                «Это было на Масляной, у одних общих знакомых. По Киеву они были знакомы с Мишей, но он их не любил и хотел закончить бывать у них. С другой стороны, и Евгений  Александрович, живя какое-то время в Киеве, познакомился  с ними, но бывал у них только тогда, когда я уезжала куда-нибудь летом и он оставался один. А мне почему-то хотелось с    ними знакомиться. Но тогда они мне позвонили и, уговаривая меня, сказали, что у них будет знаменитый Булгаков, -- я мгновенно решила пойти. Уж очень мне нравился он как писатель. А они его тоже как-то соблазнили, сказав, что придут интересные люди, словом, он пошёл. Сидели мы рядом (Евгений Александрович был в командировке, и я была одна), у меня развязались какие-то завязочки на рукаве… я сказала, что тут и было колдовство, тут-то я и привязала на всю
(без промежутка)
жизнь.  На самом деле, ему, конечно, понравилось больше всего, что я, вроде чеховского дьякона в «Дуэли», смотрела ему в рот и ждала, что он ещё скажет смешного. Почувствовав такого благодарного слушателя, он развернулся вовсю и такое выдал, что все просто стонали. Выскакивал из-за стола, на рояле играл, пел, танцевал, куражился вовсю. Глаза у него были ярко – голубые, но когда он расходился, они сверкали, как бриллианты. Тут же мы условились идти  на следующий день на лыжах.
                Далее Елена Сергеевна рассказывает, как он играл на бильярде с
Маяковским и как она болела за него, как они встречались каждый день, как Булгаков вытащил её в три часа ночи и (вот он прямой намёк на Воланда) на Патриарших прудах говорит, показывая на скамейку: «Здесь они увидели его в первый раз», потом ведёт к каким-то знакомым, где «горит камин, на столе – уха, икра, закуски, вино.»  Под его повторяющиеся возгласы: «Ведьма! Ведьма! Приколдовала!.. Присушила меня!» -- они сидят там до утра (и снова нечто колдовское в его устах понуждает вспомнить булгаковскую Маргариту). О мистическом в жизни Булгакова и Елены Сергеевны я ещё буду говорить – в конце моего цикла. О посещении Михаилом и Еленой загадочной квартиры я буду говорить в конце более развёрнуто (В. Я. Лакшин).
«Это была быстрая, во всяком случае, с моей стороны любовь на всю жизнь», -- говорила Елена Сергеевна корреспондентке московского радио М. С. Матюшиной. «Но – взрослые, семейные люди, -- комментирует Л. Яновская, -- первое время они попытались не поверить в любовь, сами от себя укрывая её под личиною дружбы. Булгаковы, оба, стали бывать у Шиловских. И Шиловские теперь стали бывать у Булгаковых.»
                В романе «Мастери Маргарита» Булгаков так описал эту нагрянувшую Любовь:
                «-- Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож.» 
                Я уже говорил о том, что жила Елена Сергеевна в полном достатке – дом полная чаша, любящий муж и двое детей. Вот как описал жизнь героини романа «Мастер и Маргарита»
Булгаков (и многое в этом описании от Елены Сергеевны Шиловской – её истории, правда, он сделал свою героиню бездетной):
                «Она была красива и умна. <…> …с уверенностью можно сказать,  что многие женщины  всё что угодно отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на жизнь Маргариты  Николаевны. Бездетная  тридцатилетняя Маргарита  была женою очень крупного специалиста, к тому  же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж её был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Маргарита Николаевна со своим мужем
вдвоём занимали весь верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата. <…>
                Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить всё, что ей понравится. Среди знакомых её мужа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда  не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире. Словом… она была счастлива?  Ни одной минуты! С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж и попала в

(без промежутка)
особняк, она не знала счастья. Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонёчек? Что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме… ? Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила его, она говорила правду.»
                Вернёмся к книге О. Михайлова и продолжим цитировать:
                << Беды, которые обрушились на Булгакова, снятие со сцены всех его пьес под видом «тематического оздоровления репертуара», разумеется, не могли не повлиять на всё разгоравшееся чувство Елены Сергеевны. Напротив, она всячески поддерживала его, писала под его диктовку и перепечатывала новую, создававшуюся на её глазах пьесу «Кабала святош» (о ней мы будем рассказывать позже --– В. К.). Со своей стороны, Булгаков  дарил ей свои книги --– два томика «Белой гвардии», вышедшие в Париже, -- с нежными  (без промежутка)
шутливыми автографами.
                Об их сближении уж не могла не догадываться Любовь Евгеньевна, но относилась к этому как к очередному рядовому увлечению, которые бывали у её мужа. Совершенно иной была реакция Шиловского, который любил свою жену, мать двоих детей. После бурного объяснения с Еленой Сергеевной он потребовал прекратить всякие встречи, переписку и даже телефонные разговоры. Она была вынуждена согласиться.
                А Михаил Афанасьевич? Почему он не позвал её? Да прежде
всего потому, что ему было просто совестно вырвать её из благополучного … быта.  И что он тогда мог ей предложить? Нужду, лишения, невозможность взять на себя ответственность за её судьбу? Так продолжалось полтора года.
                Между тем ещё  в пору их «легальной дружбы» они разносили  булгаковские прошения «наверх», в том числе  и «Письмо правительству СССР» от 3 марта 1930 года. Поразительно, что Любовь Евгеньевна ничего не знала об этом письме, тогда как в нём содержалась просьба об отъезде за границу «в сопровождении жены». Более того, она (позднее) выражала сомнение

в его подлинности. Отправив его, Булгаков считал, что выполнил свою задачу окончательно. Теперь ему оставалось верить, надеяться и ждать…>>.
                Да, Елена Сергеевна уже возникла в жизни Михаила Афанасьевича, но Любовь Евгеньевна ещё не ушла из неё. Он даже продолжает её любить (речь идёт о времени вынужденной  разлуки Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны). А теперь, спустя столько времени, мы возвратимся к книге Варлена Стронгина «Три женщины Мастера» (и, как мне свойственно – вернусь в то время жизни Булгакова, чтоб протянуть ниточку дальше):
                << Он (Булгаков – В. К.) не знал, что в Париже 20 октября 1927 года в газете «Последние новости» вышла обширная рецензия  известнейшего писателя Михаила Осоргина о первом томе романа «Дни Турбиных» («Белая гвардия») с таким резюме: «В условиях российских такую простую и естественную честность приходится отметить как некоторый подвиг».
                Михаил Афанасьевич после недолгих раздумий пришёл к выводу, что столь стремительная и положительная  реакция членов Политбюро на разрешение возобновить пьесу («Дни

Турбиных» -- В. К.) не могла быть без согласия на то Сталина,  без настоятельного обращения  к нему К. С. Станиславского. Сохранилось благодарственное письмо режиссёра  наркому К. Е. Ворошилову за спасение пьесы, но все знали, что был тот, кто разрешил  продлить жизнь пьесы, которую не без удовольствия смотрел более десятка раз. Однако Булгаков слышал, что Ягода негодует по поводу возобновления пьесы и ждёт
момента, когда можно будет расправиться с реакционным белогвардейским писателем, и это по его «совету» не прекращается печатный поток разгромных рецензий на «Дни Турбиных».  Булгаков собирал эти рецензии в специальный альбом.
                Любовь Евгеньевна с удивлением наблюдала, как муж аккуратно вклеивал в альбом вырезанные из газет и журналов пасквили и карикатуры на него.
                -- Зачем ты тратишь на это время, силы и нервы? – спрашивала она.
                -- Для истории, -- мрачно, но серьёзно отвечал Булгаков, -- чтобы знали!
                -- Извини, но мне кажется это излишним, -- замечала она. – Сегодня  прекрасный день. Солнечно. Ясно. Я поеду на ипподром. Можно?
                -- Конечно, ты долго не можешь прожить без своих лошадок. Трагические животные. Особенно на войне. Большие мишени для поражения. У них всё как у людей. Почитай «Холстомера» Толстого.
                -- Читала. Но на скачках, на ипподроме, на выездке они  прекрасны. Умные, добрые и грациозные животные.
                -- Не спорю, -- улыбался Булгаков, -- ты на лошади выглядишь королевой, не менее, в крайнем случае – принцессой. Уверенно и очень элегантно.
                -- Знаю, -- загадочно сказала жена, тихо закрывая за собою дверь, а Михаил возвращался  к своей унылой, но, как он считал, необходимой работе. «Честные люди должны знать своих врагов. И враги должны их бояться. Во все времена.»
                Рядом с очередной вырезкой он делал краткую запись: «1927 год. Ноябрь. Травля

(в одну строку)

продолжается».
                Михаил Афанасьевич аккуратно вклеивал в альбом на отдельной странице портрет Ягоды, ставя, как делал сам руководитель ОГПУ, ударение на букве «о», чтобы не путали со словом «ягода». Может возникнуть вопрос – какая? Найдутся шутники, которые решат, что дикая. Булгаков не оставлял Ягоду в покое, писал ему заявления -- видимо ждал,
когда он созреет, чтобы вернуть ему дневники. Обращался Булгаков за помощью и к Горькому: «Алексей Максимович дал мне знать, что ходатайство его увенчалось успехом и рукописи я получу. Но вопрос о возвращении почему-то затянулся. Я прошу ОГПУ дать ход моему заявлению и отдать мне мои дневники. «Дожмёт» он ОГПУ лишь в начале 1930 года после своего письма А. И. Рыкову.>>.
                В начале 1930-го (по др. сведениям – в 1929 г.) Булгакову наконец возвратили  его дневник и 2 экз. машинописи повести «Собачье сердце».
                Снова – из книги В. Стронгина:



                << В 1930 году по дороге в Одессу, где он собирался продать пьесы местному театру, писал Любови Евгеньевне, которой ещё в Москве дал ироническое имя одного известного жокея: «18 августа. Конотоп. Дорогой Томпсон. Еду благополучно и доволен, что увижу Украину. Только голодно в этом поезде зверски. Питаюсь чаем и видами.   В купе я один и доволен, что можно писать. Привет домашним, в том числе и котам. Надеюсь, что к моему приезду второго (кота) уже не будет (продай его в рабство). Тиш, тиш, тиш». Такими словами (тиш, тиш, тиш) они успокаивали друг друга, если кто-то из них терял выдержку и переходил в разговоре на высокие тона. Любовь Евгеньевна объясняла его нервозность неудачным прохождением пьес, а на самом деле, помимо того, его уже раздражали и её беготня
 на скачки, и сюсюканье с котами, и приёмы по вечерам друзей --– наездников --– всё то, что отвлекало его от работы, мешало ему сосредоточиться.
                Но он ещё любил её и часто называл ласково: «Любаша, Любинька».  Заранее знал, что ради его спокойствия  она не продаст ни одного
кота,…   и, чтобы утихомирить жену, переходил в письме на принятый ими в таких случаях  код. Любовь Евгеньевна умильно вспоминала: «Котёнок Аншлаг был нам подарен
хорошим знакомым… Он подрос, похорошел и неожиданно родил котят, за что был разжалован из Аншлага в Зюньку.» На обложке рукописной книжки Михаил Афанасьевич был изображён в трансе: кошки мешают ему творить. Он сочиняет «Багровый остров».  Любовь Евгеньевна не обращала на это особого внимания, а зря.  Нервы мужа были напряжены до предела. >>. И дальше Стронгин пишет об очередном запрете булгаковской пьесы «Бег» -- запрете 1929 года (об этом я уже рассказывал подробно – когда речь шла о пьесе «Бег»).  Плюс к этому – травля в печати неугодного власть предержащим писателя. Конечно было от чего придти в отчаяние. И дальше пишет Стронгин:
                << Ягода был доволен. Вокруг крамольного антисоветского писателя кольцо ОГПУ сужалось.  Вот –-- вот Булгакова отдадут на расправу чекистам. И сам писатель был почти что  сломлен. На стол Ягоды ложится копия записки начальника Главискусства РСФСР А. И. Свидерского
 секретарю ЦК ВКП (б) А. П. Смирнову о встрече с М. А. Булгаковым:
                «Я имел продолжительную беседу с М. Булгаковым. Он производит впечатление человека затравленного и обречённого…».  Я уже говорил о том, что Булгаков пишет письмо за письмом людям, от которых может зависеть его дальнейшая судьба: А. М. Горькому, которому он писал (31/IX 1929 г.):
                «Многоуважаемый Алексей Максимович!
                Я подал Правительству СССР прошение о том, чтобы мне с женой разрешили покинуть СССР на тот срок, какой будет назначен… Всё запрещено, я разорён, раздавлен, в полном одиночестве. Зачем держать писателя в стране, где его произведения не могут существовать? Прошу о гуманной резолюции отпустить меня.»
                << Склонившаяся над письмом Любовь Евгеньевна, -- пишет В. Стронгин, -- читала его (письмо – В. К.)  и хмурилась:
                -- Почему ты пишешь, что находишься в полном одиночестве? А я?
                Булгаков рвался

(без промежутка)
 сказать ей, что у неё есть Ляля (скаковая лошадь –-- В. К.), но сдерживался, избегая  очередного скандала, и не отвечал на её вопрос. >>. А пишет Булгаков влиятельным людям --– чуть ли не всем, кого может вспомнить.
                И возникает такой вопрос: действительно ли был сломлен Булгаков?  Варлен Стронгин, в книге которого есть записка Свидерского о том, что Булгаков производит впечатление человека затравленного и обречённого, тот же Варлен Стронгин пишет:  «Михаил Афанасьевич был утомлён, болен, но не сломлен». И попытки бороться с той силой, которая действовала против него –-- я имею в виду мощную машину под названием «Государство» -- его письма к влиятельным людям, и даже письмо Правительству, о котором я уже рассказывал –-- борьба Булгакова. Через несколько десятков лет другой опальный писатель – А. И. Солженицын  назовёт это явление, когда один пытается бороться с государственной машиной --– «Бодался  телёнок с дубом».
                14 апреля 1930 г. покончил с собой великий поэт революции Владимир Маяковский, с которым у Булгакова (как я уже рассказывал) были
непростые отношения. И через десять дней после отправки письма --  на следующий день после похорон Маяковского в квартире у Булгаковых раздался звонок.
                Об этом разговоре Михаила Афанасьевича написали и Любовь Евгеньевна и Елена Сергеевна – 2-я и 3-я жёны писателя. Любовь Евгеньевна пишет в своих воспоминаниях довольно кратко, Елена Сергеевна – более подробно. Я приведу сейчас версию и 2-й, и 3-й жены. Итак,  Любовь Евгеньевна:
                << Однажды, совершенно неожиданно, раздался телефонный звонок. Звонил из Центрального Комитета партии секретарь Сталина  Товстуха. К телефону подошла я   и позвала М[ ихаила] А[фанасьевича], а сама занялась домашними делами. М[ихаил] А[фанасьевич] взял трубку и вскоре так громко и нервно крикнул: «Любаша!», что я опрометью бросилась к телефону (у нас были отводные от аппарата наушники).
                На проводе был Сталин, он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. «Сталин получил, Сталин прочёл…» Он предложил Булгакову:
                -- Может быть, вы хотите уехать за границу?..
                Но М[ихаил] А[фанасьевич]  предпочёл остаться в Союзе.>>.
                А вот как об этом же разговоре (куда более развёрнуто) пишет Елена Сергеевна Шиловская. Вот её изложение:
                « Когда я с ним познакомилась, у них было трудное материальное положение, не говоря уже об ужасном душевном состоянии М[ихаила] А[фанасьевича]… Тогда он написал письмо Правительству < …> А восемнадцатого апреля часов в 6 – 7 вечера он прибежал, взволнованный, в нашу квартиру <…> и рассказал следующее. Он лёг  после обеда. как всегда, спать, но тут же раздался телефонный звонок, и Люба подозвала, сказав, что из ЦК спрашивают.
                М[ихаил] А[фанасьевич] не поверил, решив, что это розыгрыш (тогда это проделывалось), и, взъерошенный, взялся за трубку и услышал:
                -- Михаил Афанасьевич Булгаков?
                -- Да, да.
                -- Сейчас с вами товарищ Сталин будет говорить.
                -- Что? Сталин? Сталин?
                И тут же услышал голос с явным грузинским акцентом:
                -- Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков (или Михаил Афанасьевич – не помню точно).
                -- Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда – вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?
                М[ихаил] А[фанасьевич] сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса (да он и звонка вообще не ожидал), что растерялся и не сразу ответил:
                -- Я очень долго думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины? И мне кажется, что не может.
                --Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?
                -- Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.
                --А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами.
                -- Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.
                -- Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего. <…>
                На следующий день после разговора М[ихаил] А[фанасьевич] пошёл в МХАТ, и там его встретили с распростёртыми  объятиями. Он что-то пробормотал, что подаёт заявление…
               Да Боже ты мой! Да пожалуйста! Да вот хоть на этом… (и тут же схватили какой-то лоскуток бумаги, на котором Михаил Афанасьевич написал заявление).
                И его зачислили ассистентом -- режиссёром в МХАТ».
                Из книги Варлена Стронгина «Три женщины  Мастера»:
                << Это возвращение состоялось, но несколько позже. Нет никаких оснований не верить  воспоминаниям Любови Евгеньевны Белозерской. «ТРАМ (Театр рабочей молодёжи -- 
В. К.) – не Художественный театр, куда жаждал попасть М[ихаил] А[фанасьевич], но капризничать


не приходилось. Трамовцы уезжали в Крым и пригласили Булгакова с собой. Он поехал.» Далее она приводит письма мужа из Крыма, написанные во время поездки с ТРАМом:
                «15 июля 1930 г. Под Курском. Ну, Любаня, можешь радоваться. Я уехал. Ты скучаешь без меня, конечно?.. Бурная энергия трамовцев гоняла их по поезду, и они принесли известие, что в мягком вагоне есть место. В Серпухове я доплатил и перешёл…  Я устроил своё хозяйство на верхней полке. С отвращением любуюсь пейзажами. Солнце. Гуси.» 
                16 июля 1930 г. Под Симферополем. Утро. Дорогая Любаня! Здесь яркое солнце. Крым такой же противненький, как и был. Трамовцы бодры как огурчики. Бабы к поездам выносят огурцы, вишни, булки, лук, молоко. Поезд опаздывает…»
                17 июля 1930 г. Крым, Мисхор. Пансионат «Магнолия». Дорогая Любинька, устроился  хорошо. Погода неописуемо хороша. Я очень жалею,  что нет никого из приятелей,
всё чужие личики. Сейчас еду в Ялту на катере, хочу посмотреть, что там. Привет всем.
                Целую. Мак.
                Не теряет связи  Михаил Афанасьевич и с Еленой Сергеевной  Шиловской,  которую продолжает любить чем дальше, тем больше. В том же 1930-м он телеграфировал ей из Крыма: «Ведомство, полагаю, найдёт место одном из пансионатов протяжении  Мисхор – Ялта. Как здоровье?  Привет вашему семейству. Телеграфируйте Крым Мисхор пансионат» Магнолия.»  И вот ответ Елены Сергеевны – тоже телеграфирует (она ещё живёт с Евгением  Александровичем Шиловским): «Здравствуйте. друг мой, Мишенька. Очень вас вспоминаю, и очень вы милы моему сердцу. Поправляйтесь, отдыхайте. Хочется вас увидеть весёлым, бодрым, жутким симпатягой. Ваша Мадлена – Трусикова Ненадёжная.».  << Этот псевдоним, -- пишет В. Стронгин, по-видимому, имел свою расшифровку. «Мадлена» --  Елена на французский  манер, женщина свободных нравов, способная и желающая полюбить человека, независимо от его финансового положения, пусть он даже будет бедным художником. «Трусикова»» -- своеобразное женское кокетство. Она намекает Михаилу, что, как и большинство, трусиха, боится резко поменять жизнь. «Ненадёжная» -- продолжение мысли о своей трусости,  внушение о том,  что надеяться на неё ему особенно не следует. Но, по сути, этот псевдоним выглядит шуткой на фоне фразы: «Очень вас вспоминаю, и очень вы милы моему сердцу» и начинается словом «ваша». По крайней мере – в будущем моём рассказе о Булгакове об этом сказано. Но я хочу, чтоб это прозвучало ещё и здесь – в этом контексте. Да и Варлена Стронгина ещё раз хочется процитировать --– уж больно хороша его книжка!!
                Из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Булгаковы, оба, стали бывать у Шиловских, Шиловские заходили в гости к Булгаковым. Любовь Михаила и Елены внешне походила на хорошие дружеские отношения и до поры до времени скрывалась семейными людьми. В то же время Елена Сергеевна призналась своей подруге Матюшиной: «Это была быстрая, необыкновенно быстрая, во всяком случае с моей стороны, любовь на всю жизнь.» Вероятно, не меньший накал чувств  испытывал и Булгаков. Он почувствовал в Елене Сергеевне женщину умную, страстную, готовую разделить с ним беды и радости, понимающую литературу, что было для     (без промежутка)
 

него весьма немаловажно. Поэтому, не щадя времени и сил, он упорно шёл за своим счастьем. Он подарил Елене Сергеевне два томика «Белой гвардии», изданной в 1927 –-- 1929 годах в Париже на русском языке. На форзаце  первого томика написал: «Милой Елене Сергеевне, тонкой и снисходительной ценительнице. Михаил Булгаков. 7. XII. 1929 г. Москва.». И рядом: << «… Мама очень любит  и уважает вас…» «Дни Турбиных» 1 акт».
                Когда пришёл второй томик, он кратко выразил на его форзаце свои укрепившиеся чувства: «Милая, милая Лена Сергеевна. Ваш  М. Булгаков. Москва 1930 год 27 сентября. Вскоре  на странице первого тома добавил: «Это – не рядовое явление».
                В сентябре 1929 года, когда Елена Сергеевна уехала на юг, он, делая наброски повести "Тайному  другу» -- предвестницы «Театрального романа», начинал так: «Бесценный друг мой! Итак, вы настаиваете на том, чтобы я сообщил Вам в год катастрофы, каким образом я сделался драматургом". Вероятно, он приводил просьбу Елены Сергеевны побольше рассказывать о себе и обращался, несомненно к ней – «тайному
другу». Позднее, уже женившись на Елене Сергеевне, он надписал её любимый сборник «Дьяволиада»: «Тайному другу, ставшему явным, -- жене моей Елене. Ты совершишь со мной мой последний полёт.» <…>
                «Годом катастрофы» Булгаков назвал 1929 год – год великого перелома  в истории сталинского правления, -- но для него он стал воистину катастрофическим: были сняты со сцены все его пьесы >> (об этом я уже рассказывал в другом месте моего булгаковского цикла).
                Я здесь говорю о любви Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны, забегая вперёд: рассказ об этом ещё впереди.