Вечная борьба

Посвящается 150-летию со дня рождения Дэвида Линдсея


Глава 1

Море Свайлон не плескалось, как земные моря. Оно дышало, вздымаясь и опадая в ритме космического сна. Это была безбрежная равнина субстанции, которая не была ни водой, ни газом, ни светом, а являла собой немыслимый, живой сплав всех трех состояний. Поверхность моря непрерывно меняла цвет, переливаясь всеми оттенками спектра, от глубокого, бархатного индиго до ослепительного ульфайра, создавая гипнотические узоры, подобные мандалам, которые рождались и умирали за доли секунды. Но самым поразительным был звук. Море пело. Это был не шум прибоя, а сложная, многоголосая симфония, то возвышающаяся до торжественного, трубного хорала, то затихающая до интимного, еле слышного шепота струн.

Силлуан стоял на берегу, сложенном из гладких, прозрачных камней, похожих на застывшие слезы гигантов. Ветер здесь был прохладным и пах не солью и йодом, а чем-то неуловимо печальным — запахом старых книг, ладана или увядших цветов, сохраненных в гербарии. Этот запах вызывал ностальгию по тому, чего никогда не было.

Его тело, измученное трансформациями в Ифдоуне и Санте, здесь, на берегу Свайлона, неожиданно обрело покой. Напряжение мышц спало, дыхание выровнялось. Третий глаз на лбу, который в Санте искал абстрактную истину и боролся с моралью Тррдида, здесь закрылся окончательно, затянувшись тонким белым рубцом, словно понимая, что в этом месте разум бессилен. Здесь нужно было не понимать, не анализировать, а внимать.

Вдоль берега бродили фигуры. Это были Корперд — местные жители. Они выглядели как люди, но их тела казались лишенными веса и плотности, словно были сотканы из тумана. Они двигались с грацией сомнамбул, погруженных в глубокий, сладкий транс. Лица их были обращены к морю, глаза полузакрыты, губы беззвучно шевелились, повторяя мелодию волн.

Силлуан подошел к одному из них — глубокому старику с длинными седыми волосами, чья кожа светилась слабым, призрачным голубоватым светом.

— Что это за музыка? — спросил Силлуан, стараясь говорить тихо, чтобы не нарушить хрупкую гармонию этого места.

Старик медленно повернул голову. В его глазах Силлуан увидел не пустоту фанатизма, как у Тидомин или Тррдида, а бездонную глубину печали, которая, однако, не была тягостной. Это была светлая печаль, печаль понимания конечности всего сущего и принятие этого финала.

— Это Песнь Ухода, — ответил старик голосом, похожим на шелест волн о гальку. — Это голос Шоппинга, когда он творит, зная, что его творение обречено умереть. Ты слышишь? В каждой ноте — рождение и смерть звезды. В каждом аккорде — история мира.

— Зачем вы слушаете это? — не понял Силлуан, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Эта музыка... она разрывает сердце. Она так печальна.

— Сердце должно быть разорвано, чтобы в него вошел свет, — мягко улыбнулся старик. — Мы, народ Свайлона, живем не для того, чтобы властвовать, как в Ифдоуне, или знать, как в Санте. Мы живем, чтобы чувствовать красоту печальных истин. Мы готовим себя к великому возвращению в океан. Мы хотим стать частью этой песни.

— Вернуться в океан? — нахмурился Силлуан. Земная логика, хоть и ослабленная, не могла адаптироваться к абстракциям иных миров, невольно трактуя всё буквально.

— Мы хотим стать музыкой, — поправил его старик. — Посмотри туда.

Он указал тонкой, просвечивающей рукой на выступающий в море скалистый мыс. Там, на самом краю, стояла группа людей. Они держались за руки, образуя живую цепь. Внезапно волна Свайлона поднялась выше обычного — огромный, величественный вал сияющего света. Люди не отшатнулись, не побежали. Они запели, и их голоса слились с ревом стихии в едином аккорде. Волна накрыла их, но не ударила, а словно обняла, приняла в себя. И в тот момент, когда свет поглотил их тела, Силлуан увидел, как от них отделились яркие искры и взмыли вверх, растворяясь в сиянии.

— Они ушли, — прошептал старик с благоговением. — Они стали нотами в партитуре вечности. Теперь их голоса будут звучать всегда.

Силлуан почувствовал холодок страха. Это было безумно красиво, но это было какое-то жуткое искусство. Майгаж здесь играл на самых тонких струнах души — на тяге к прекрасному, на желании слиться с чем-то большим, чем собственное эго. Если в Ифдоуне он соблазнял властью, в Санте — долгом, то здесь он предлагал эстетический экстаз как способ небытия. Самая сладкая ловушка из всех.

— Я ищу ответы, а не небытие, — твердо сказал Силлуан. — Мне сказали, что здесь я найду мудреца. Того, кто знает.

— Мудреца? — старик грустно усмехнулся. — Ты, должно быть, ищешь Калагзаса. Он живет на острове, там, где музыка звучит громче всего. Но берегись, странник. Калагзас играет на инструменте, который может разрушить твою душу, вывернуть ее наизнанку.

Старик указал на темный силуэт острова, видневшийся вдали, в тумане. К нему вела узкая каменистая коса, которая то появлялась из воды, то исчезала под волнами в ритме прилива, словно мост между мирами.

Силлуан поблагодарил старика и ступил на косу. Путь был опасен. Волны Свайлона лизали его ноги, и каждое прикосновение вызывало в теле странные, пьянящие вибрации. Ему хотелось остановиться, лечь в эту сияющую жижу и забыться, раствориться. Мелодия моря становилась все навязчивее, она проникала в мозг, вымывая из него воспоминания о Земле, о Доримере, о цели путешествия.

«Остановись, — шептали волны голосами сирен. — Зачем бороться? Зачем идти? Здесь покой. Здесь красота. Стань звуком. Стань светом».

Силлуан стиснул зубы до скрипа. Он вызвал в памяти образ Доримера — его грубое, саркастичное лицо, его насмешливый голос, разбивающий идолов. Этот диссонанс помог ему удержаться. Он шел, сопротивляясь красоте, как раньше сопротивлялся боли. Он заставил себя быть глухим.

Остров оказался небольшим клочком суши, целиком состоящим из черного, пористого базальта. В центре его возвышалась странная конструкция — гигантские органные трубы, вытесанные прямо из скалы ветрами и временем. Они гудели, создавая низкий, вибрирующий фон, от которого дрожали зубы.

У подножия этого природного органа сидел человек. Калагзас. Он был старше, чем сама земля, старше, чем память. Его кожа напоминала древесную кору, покрытую мхом, а борода стелилась по камням, как седая река. Он перебирал струны странного инструмента, похожего на арфу, но сделанного из костей и жил неизвестных существ.

Когда Силлуан подошел, Калагзас не поднял глаз. Он продолжал играть, и звуки, слетавшие с его пальцев, были материальны. Они превращались в видимые образы: в воздухе возникали и рассыпались призрачные замки, расцветали диковинные цветы, танцевали фигуры несуществующих зверей.

— Ты пришел слушать или прервать музыку? — спросил Калагзас, не прекращая игры. Его голос звучал так, словно исходил из самих скал, глубокий и резонирующий.

— Я пришел узнать правду о Майгаже, — сказал Силлуан, перекрикивая шум ветра.

Музыка оборвалась. Резкая тишина ударила по ушам больнее, чем самый громкий крик. Иллюзорные замки рассыпались в пыль. Калагзас поднял голову. Его глаза были закрыты бельмами, как у Тррдида, но в них не было фанатизма, только бесконечная усталость вечности.

— Правду? — переспросил он с горькой усмешкой. — Правда в том, что ты — нота в его партитуре. Ты думаешь, ты идешь сам? Нет. Ты просто звучишь так, как он написал. Твой бунт, твои вопросы, твоя боль — это лишь диссонансы, необходимые для гармонии целого. Ты — контрапункт.

— Я не верю в это, — возразил Силлуан, сжимая кулаки. — Я чувствую свою волю. Я выбираю. Я иду туда, куда хочу.

— Выбираешь? — Калагзас рассмеялся сухим, трескучим смехом, похожим на кашель. — Подойди ближе. Я сыграю тебе твою судьбу.

Он ударил по струнам. Звук был резким, неприятным, скрежещущим. Перед глазами Силлуана возник образ: он сам, идущий по бесконечной винтовой лестнице. Но потом ракурс сменился, и он увидел, что лестница — это колесо, в котором бежит белка. И эта белка — он.

— Ты идешь к Матертеру, — заговорил Калагзас под аккомпанемент своей жуткой арфы. — К Дереву Жизни. Ты думаешь, там ты найдешь выход. Но Дерево — это ловушка. Его корни питаются трупами таких искателей, как ты. Его плоды дают знание, которое убивает надежду. Ты будешь пить, но не напьешься.

— Тогда что мне делать? — закричал Силлуан, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. — Если все ложь, если все — сценарий, в чем смысл? Зачем тогда вообще жить?

— Смысл в том, чтобы перестать играть, — сказал Калагзас, и его голос стал тихим. — Доример знает это. Доример — единственный, кто не звучит. Он — тишина. Он — пауза между нотами. Он — пустота, в которой рождается звук.

Силлуан замер.

— Ты знаешь Доримера?

— Я слышал его молчание, — кивнул Калагзас. — Оно страшнее любого грохота. Оно разрушает иллюзию. Если ты действительно хочешь свободы, Силлуан, ты должен найти в себе эту тишину. Ты должен убить музыку в своем сердце. Ты должен перестать восхищаться миром, перестать любить его, перестать ненавидеть его. Ты должен стать холодным и пустым, как космос. Ты должен стать ничем.

Калагзас снова заиграл, но теперь мелодия изменилась. Она стала монотонной, серой, лишенной эмоций. И Силлуан почувствовал, как что-то в нем отзывается на этот ритм. Это было страшно, но притягательно. Стать равнодушным наблюдателем. Перестать быть участником драмы. Просто сидеть на камне и смотреть, как волны размывают берег.

— Я могу научить тебя, — предложил Калагзас искушающим тоном. — Останься здесь. Стань моим учеником. Мы будем сидеть на этом камне и смотреть, как миры рождаются и умирают, и нам будет все равно. Мы будем выше этого всего.

Искушение было велико. После всех мучений, после разрыва магна, после поглощения Тидомин, покой казался высшим благом. Просто сидеть и смотреть. Быть богом-наблюдателем, не затронутым грязью бытия.

Но тут Силлуан вспомнил Бэкена. Простого, измученного Бэкена, который бросил свой камень, чтобы просто жить. Жить, чувствовать усталость, боль, радость, вкус воды. Не наблюдать, а быть внутри. Быть живым, пусть и смертным.

— Нет, — сказал Силлуан, тряхнув головой, сбрасывая наваждение. — Равнодушие — это тоже смерть. Может быть, я и белка в колесе, но я бегу. И пока я бегу, я чувствую ветер. Твоя тишина, Калагзас, — это тишина кладбища. Я выбираю шум жизни.

Калагзас перестал играть. Он вздохнул, и в этом вздохе было разочарование учителя в нерадивом, глупом ученике.

— Ты глуп, землянин, — сказал он без злобы, с усталым безразличием. — Ты выбираешь страдание. Что ж, иди. Иди к Матертеру. Пусть Дерево выпьет твои соки. Может быть, тогда, умирая, ты поймешь, что я был прав.

Он отвернулся и снова погрузился в свою музыку, создавая новые иллюзорные миры, чтобы тут же их разрушить, наслаждаясь своей властью над пустотой.

Силлуан покинул остров. Обратный путь по косе был труднее. Волны Свайлона теперь не манили его, они били его по ногам, словно злясь, что он отверг их дар. Но он шел упрямо, шаг за шагом, вбивая пятки в скользкие камни.

Выйдя на берег, он оглянулся. Остров Калагзаса был едва виден в тумане испарений. Музыка все еще звучала, но теперь Силлуан слышал в ней фальшь. Это была не музыка сфер, это была колыбельная для рабов, сладкая ложь, призванная усыпить бдительность, наркоз для души.

Он двинулся дальше вдоль побережья. Впереди ландшафт снова менялся. Стеклянные скалы уступали место густым, влажным джунглям, над которыми поднимался пар. Это была земля Матертер. Земля плодородия и разложения.

Силлуан чувствовал, что его тело снова готовится к переменам. Кожа начала зудеть, мышцы наливались тяжестью. Свайлон омыл его душу, но не изменил его плоть. Теперь ему предстояло погрузиться в саму утробу жизни, туда, где пол, размножение и смерть сплетены в тугой, неразрывный узел.

В кармане (хотя у него давно не было карманов, скорее в памяти мышц) он ощущал фантомный вес ножа Домурмуркус. Он понимал: философия — это хорошо, но в джунглях выживает тот, у кого есть когти. И он был готов отрастить когти, если потребуется.


Глава 2

Лес, в который вступил Силлуан, был не просто скоплением деревьев; это была оргия ботаники, буйство хлорофилла, доведенное до неприличия. Если в Санте царила стерильная, холодная геометрия, то Матертер был царством аморфной, бесконтрольной плодовитости. Воздух здесь был таким густым и влажным, что его приходилось не вдыхать, а буквально глотать. Он пах прелой листвой, мускусом, свежей кровью и семенем — запахами, от которых у цивилизованного человека к горлу подкатывала тошнота, но которые пробуждали в глубине мозга древние, рептильные центры, отвечающие за размножение и агрессию.

Силлуан пробирался сквозь заросли, с трудом раздвигая мясистые лианы, которые сочились липким, пахучим соком при каждом прикосновении. Почва под ногами чавкала, она была живой, состоящей из миллионов разлагающихся и вновь рождающихся организмов. Здесь смерть не была концом, она была лишь мгновенной паузой перед новым, еще более гротескным рождением. Он видел цветы, которые распускались, жили и увядали за считанные минуты, успевая выбросить в воздух облака пыльцы, похожей на золотой, удушливый дым.

Его тело снова начало меняться, реагируя на агрессивную среду. Кожа стала влажной, скользкой и пористой, впитывая атмосферу Матертера как губка. Мышцы налились тяжестью, движения стали плавными, кошачьими. Третий глаз на лбу, который в Санте искал абстрактную истину, здесь закрылся окончательно, затянувшись грубым рубцом. В этом мире абстракции были не нужны, они были смешны. Здесь правило тело, диктовавшее свои жестокие законы.

Вскоре он вышел к реке. Это была не вода. Это был поток густой, опалесцирующей субстанции, которая текла медленно, лениво, словно расплавленное стекло или ртуть. От реки исходило тепло и низкий, утробный гул, напоминающий урчание сытого зверя.

На берегу, сидя на корточках и завороженно глядя в поток, находилось существо. Оно было похоже на человека, но при этом радикально отличалось от всех, кого Силлуан встречал раньше. Это был фэн.

Лицо существа было широким, плоским, с кожей цвета старой слоновой кости. Глаза, широко расставленные и раскосые, горели лихорадочным блеском фанатика, но не религиозного, а биологического. Оно казалось воплощением неутоленной жажды.

Силлуан хрустнул веткой, и существо мгновенно обернулось. В его движении была змеиная гибкость.

— Ты пришел к Реке, — сказало оно. Голос был странным — высоким, но грудным, лишенным гендерных окрасок, вибрирующим от напряжения. — Ты тоже ищешь Исток?

— Я ищу путь, — ответил Силлуан, выходя на скользкий берег. — Я иду с севера. Меня зовут Силлуан.

— А я Лихалфа, — представилось существо, поднимаясь. Оно было ниже Силлуана, но в его коренастой фигуре чувствовалась огромная, скрытая сила, подобная сжатой пружине. — Я ищу Факин. Место, где река вытекает из ничего. Место, где Майгаж выплевывает жизнь в этот мир.

— Зачем тебе это? — спросил Силлуан, чувствуя исходящую от Лихалфы тревогу.

Лихалфа посмотрел на реку с выражением жадной, почти болезненной тоски.

— Я чувствую боль разделенности, — сказало существо, касаясь своей широкой груди. — Говорят, что в Истоке, в водах Факина, можно обрести целостность. Можно стать всем. Ты пойдешь со мной? Одному идти страшно. Лес голоден.

Силлуан посмотрел на реку. Она текла с юга, из глубины чащи, где деревья сплетались в сплошную, непроходимую стену. Ему нужно было идти дальше, и попутчик, знающий эти места, был бы кстати. К тому же, в Лихалфе было что-то трогательное — это была не надменность Домурмуркус и не ледяная правота Тррдида, а понятная, земная жажда исцеления. Хотя Силлуан не помнил, когда бы человеческая логика оправдывала себя здесь.

— Я пойду с тобой, — кивнул Силлуан.

Они двинулись вверх по течению. Путешествие по Матертеру было погружением в галлюцинацию. Окружающий мир менялся с калейдоскопической быстротой. Силлуан видел существ, которые не имели названий: шестиногие ящеры с крыльями бабочек; звери, похожие на ожившие камни, покрытые мхом; растения, которые ловили птиц щупальцами и переваривали их в прозрачных бутонах на глазах у путников.

— Смотри, — Лихалфа указал на гигантский цветок, растущий у самой воды. — Это «Утроба Дня». Он живет только пока светит Бранчспелл. Вечером он сгниет, превратится в слизь, но его семена прорастут уже к утру. Здесь время течет быстрее. Жизнь торопится жить, пожирая саму себя.

— Это бессмысленно, — пробормотал Силлуан, отгоняя жирную муху, пытавшуюся сесть ему на третий глаз. — Рождаться только для того, чтобы умереть через час. Это конвейер мяса.

— Ты судишь как человек, — усмехнулся Лихалфа, и его смех был похож на плач. — Ты ищешь цель, смысл. А здесь нет цели. Есть только процесс. Шоппинг наслаждается самим актом творения. Ему все равно, что будет с творением потом. Он — художник, который рисует на песке во время прилива, зная, что волна все смоет.

Чем дальше они шли, тем сильнее становился гул реки. Вода (или то, что заменяло воду) начала светиться изнутри. Силлуан заметил, что, если долго смотреть на поток, в голове начинают возникать странные, чужие образы. Он видел лица людей, которых никогда не знал, видел города, которых никогда не строили, слышал обрывки разговоров на неизвестных языках. Это была река протоплазмы, река возможностей, еще не обретших форму, река нерожденных душ.

Внезапно Лихалфа остановился и зашипел, прижавшись к земле. Впереди, на поваленном стволе дерева, перекинутом через реку как мост, сидело нечто.

Это был гигантский трехглазый жаб, размером с быка. Его бородавчатая кожа была цвета гниющего мяса, покрытая язвами, а из пасти капала едкая слюна, прожигающая древесину с тихим шипением. Но самым жутким были не размеры твари, а ее взгляд — разумный, злобный и бесконечно древний.

— Это Корпранг, — прошептал Лихалфа, дрожа всем телом. — Он не пропустит нас, пока мы не заплатим. Он собирает дань.

— Чем заплатим? — Силлуан почувствовал, как его рука сама собой ищет оружие, но у него не было ничего, кроме собственных кулаков и новообретенной звериной силы.

— Жизненной силой, — ответил Лихалфа. — Он питается годами жизни. Если он коснется тебя, ты постареешь на десять лет. Он ворует время.

Жаб издал булькающий звук, похожий на издевательский смех, и прыгнул. Это была не тяжелая туша, неуклюже падающая вниз, а снаряд, пущенный из катапульты. Силлуан едва успел отскочить в сторону. Тварь приземлилась там, где он только что стоял, и земля задымилась под ее лапами.

Лихалфа взвизгнул и бросился наутек, но Жаб выбросил длинный, клейкий язык, который обвился вокруг ноги фэна, как удав. Лихалфа упал, царапая землю ногтями, оставляя глубокие борозды.

— Силлуан! Помоги! Он пьет меня!

Силлуан не раздумывал. Инстинкты Ифдоуна сработали быстрее мысли. Он подхватил тяжелый камень и с диким рыком обрушил его на голову чудовища. Раздался тошнотворный хруст, но Жаб даже не дернулся. Его череп был тверже гранита. Тварь медленно повернула к Силлуану свои три глаза, в которых читалось лишь холодное любопытство гурмана, выбирающего десерт.

Язык, держащий Лихалфу, натянулся. Фэн кричал, его тело начало усыхать на глазах. Кожа серела, обвисала складками, волосы выпадали клочьями. Жаб пил его время, его молодость.

Силлуан понял, что грубая сила здесь бесполезна. Нужно было что-то другое. Он вспомнил урок Тидомин — воля. Он вспомнил урок Тррдида — долг. Но здесь, в Матертере, работали другие законы. Здесь побеждала витальность — чистый напор жизни.

Он прыгнул прямо на спину чудовища. Жаб попытался сбросить его, но Силлуан вцепился в бородавчатую шкуру руками и ногами, как клещ. Он не стал бить. Вместо этого он сделал то, чему его научил лес: он открылся. Он позволил своей собственной жизненной энергии, бурлящей и хаотичной, выплеснуться наружу. Он стал донором, но донором ядовитым. Он влил в Жаба свою ненависть, свою боль, свое отчаяние — весь тот темный, горький коктейль эмоций, который он накопил за время пути.

Жаб задрожал. Он привык пить чистую, сладкую жизнь покорных жертв. Энергия Силлуана была горькой, жгучей, отравленной сомнениями и бунтом. Для твари это было все равно что глотнуть концентрированной кислоты.

Чудовище издало пронзительный визг и разжало пасть. Язык втянулся обратно с влажным чмоканьем. Жаб забился в конвульсиях, пытаясь стряхнуть с себя наездника, а потом, не выдержав ментальной интоксикации, бросился в реку. Вода зашипела, принимая его тело, и поток унес Корпранга прочь.

Силлуан скатился на землю, тяжело дыша. Его трясло от истощения. Он отдал слишком много, он чувствовал себя опустошенным.

Лихалфа лежал неподвижно. Он постарел. Его лицо покрылось сетью глубоких морщин, волосы стали белыми как снег. Но он был жив.

— Ты... ты прогнал его, — прошептал фэн, глядя на Силлуана со смесью страха и обожания. — Ты дал ему яд своей души. Кто ты такой, Силлуан? В тебе столько тьмы, что ею можно убивать демонов.

— Я просто человек, который хочет дойти до конца, — ответил Силлуан, помогая спутнику подняться. — Ты идти можешь?

— Да, — Лихалфа с трудом встал, опираясь на палку. — Теперь я чувствую зов еще сильнее. Моя жизнь укоротилась, значит, я должен спешить. У меня осталось мало времени. Факин близко.

Они продолжили путь, но теперь молчали. Лес вокруг стал тише, словно испугавшись демонстрации силы Силлуана. Деревья расступались перед ними, образуя коридор.

К вечеру шум реки превратился в грохот. Воздух стал влажным от брызг, как в бане. Они вышли на поляну, и Силлуан замер, пораженный зрелищем.

Перед ними был Факин.

Это был не просто источник. Из земли бил гейзер света. Три мощные струи — одна красная, другая зеленая, третья синяя — вырывались из недр и переплетались в воздухе, образуя ослепительный столб, уходящий в небо. Там, наверху, они распадались на мириады искр, которые оседали на землю, превращаясь в живых существ. Силлуан видел, как из брызг формируются птицы, насекомые, странные зверьки, которые тут же разбегались в стороны.

Это был завод по производству жизни. Непрерывный, бездумный, великолепный и ужасающий в своей механистичности.

Лихалфа закричал от восторга, забыв о старости и боли, и бросился к источнику.

— Вот оно! — кричал он, простирая руки к струям. — Целостность! Я вижу ее! Там все едино! Там покой!

— Стой! — крикнул Силлуан, чувствуя опасность. Энергия, бьющая из земли, была слишком дикой, слишком мощной для смертного тела. — Это убьет тебя! Ты сгоришь!

Но Лихалфа не слушал. Он вошел прямо в сияющий столб, как мотылек в пламя.

На мгновение его фигура стала черной, четкой тенью на фоне ослепительного света. Силлуан увидел, как тело фэна начало меняться. Оно плавилось, теряло очертания. Лихалфа смеялся, и этот смех переходил в крик экстаза, который становился все выше и выше, пока не вышел за пределы человеческой слышимости.

А потом он распался... Просто в одну секунду его тело рассыпалось на сотни мелких, светящихся созданий — похожих на ящериц, на бабочек, на змей. Они брызнули во все стороны, разбегаясь прочь от источника, забыв о том, что секунду назад они были мыслящей личностью, которая страдала и искала смысл.

Силлуан остался один перед ревущим столбом творения.

Он подошел ближе, чувствуя жар на лице. Лихалфа получил то, что хотел, но какой ценой? Он вернулся в круговорот, потеряв свое «я».

«Вот она, кухня Майгажа», — подумал Силлуан с горечью. — «Он берет материю, лепит из нее формы, играет с ними, а потом снова пускает в переработку. Личность для него — ничто, мусор. Это просто временная оболочка для энергии».

Силлуан почувствовал глубокое отвращение к этому бурлящему фонтану жизни. В нем не было смысла, не было цели, только слепая, идиотская воля к размножению. Это была та самая «грязь», о которой говорил Доример.

Он отвернулся от Факина. Его путь лежал дальше. За Матертером начинались горы, за которыми лежало море. И там, за морем, его ждал остров, где, как говорили легенды, живет Мус — тот, кто знает тайну смерти.

Силлуан шел прочь от источника, и каждый его шаг был актом отказа. Он отверг утешения, отверг соблазны, отверг тиранию дхармы, отверг эстетику безличного искусства, а теперь он отверг и само бессмысленное буйство протоплазмы.

Он становился пустым. И в этой пустоте начинало зреть что-то новое — холодное, твердое и страшное. То, что Доример называл «настоящим светом».

Ночь опустилась на лес, но сияние Факина пробивало тьму, отбрасывая длинные, пляшущие тени. И тень Силлуана, идущего прочь, казалась самой черной и плотной из них.


Глава 3

Оставив за спиной буйство Матертера и сияющий обман Факина, Силлуан двигался на северо-запад. Ландшафт менялся неуловимо, но неотвратимо, словно сама природа устала от избыточности и решила стать аскетом. Влажные, душные джунгли редели, уступая место редколесью, почва под ногами становилась суше, тверже и холоднее. Воздух, еще недавно пропитанный тяжелыми запахами разложения и рождения, теперь нес в себе горький аромат полыни, остывшего камня и осенней печали.

Вскоре он вышел на плато Амафа. Это было странное, меланхоличное место, погруженное в вечные сумерки. Небо здесь было низким, затянутым слоистыми перламутровыми облаками, сквозь которые пробивался рассеянный, бестеневой свет, похожий на свет в больничной палате. Растительность была скудной: низкорослые кустарники с серебристыми листьями и одинокие деревья, похожие на плакучие ивы, чьи ветви касались земли, словно в вечном поклоне скорби.

Силлуан чувствовал, как меняется его внутреннее состояние. Ярость Ифдоуна и отвращение Матертера улеглись, уступив место глубокой, тяжелой задумчивости, граничащей с депрессией. Он шел медленно, и каждый шаг давался ему с трудом, не физическим, а моральным. Казалось, сама атмосфера Амафы давила на плечи грузом невысказанных обязательств, вины и сожалений.

В этом краю обитали люди, но они были не похожи ни на кого из прежних знакомых. Это были мужчины и женщины с печальными, одухотворенными лицами, на которых застыла маска вежливого страдания. Они ходили парами или группами, держась за руки, и говорили вполголоса, боясь нарушить тишину. Их одежда была простой, сшитой из грубой ткани серых тонов, словно они все носили траур по самому бытию.

Силлуан подошел к костру, у которого сидело несколько человек. Огонь горел тускло, не давая тепла, скорее символизируя его отсутствие. Они поприветствовали его кивками, не прерывая своей тихой, тягучей беседы.

— Садись, путник, — пригласил один из мужчин, чье лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза светились мягким, влажным светом всепрощения. — Ты выглядишь усталым. Ты несешь на себе пыль многих дорог и тяжесть многих смертей. Мы чувствуем твою боль.

— Я Силлуан, — представился он, опускаясь на холодную землю. — Я иду к морю. Я ищу выход.

— Все идут к морю, — философски заметил мужчина, глядя в огонь. — Но не все доходят. Я — Корбин. А это мои братья и сестры по Закону. Мы здесь, чтобы помогать друг другу нести этот груз.

— По какому закону? — спросил Силлуан. Он уже слышал о законах Санта, о законах Ифдоуна. Чего ждать здесь? Очередной ловушки?

— По Закону Амафы, — ответил Корбин, и в его голосе прозвучала гордость мученика. — Закону Жертвы. Мы верим, что счастье невозможно в одиночку. Счастье — это миф. Но страдание... страдание реально. И его нужно делить. Чем больше мы делим, тем легче оно становится.

Он указал на женщину, сидевшую рядом с ним. Она была молода, но ее лицо было бледным, как мел, а губы синими. Она дрожала, кутаясь в шаль, хотя воздух не был морозным.

— Моя жена, Лилея, больна, — сказал Корбин. — Ее жизненная сила угасает. По нашему закону, я должен отдать ей свою. Я должен стать ее лекарством.

Силлуан напрягся.

— Ты хочешь сказать, как Пуук? Кровь за кровь?

— Нет, — покачал головой Корбин. — Пуук давала от избытка, от радости. Мы даем от недостатка, от жалости. Мы верим, что истинная любовь — это когда ты отдаешь последнее. Когда ты умираешь, чтобы другой жил еще один день. Когда ты становишься меньше, чтобы другой стал больше.

Силлуан посмотрел на Лилею. Она подняла на него глаза, полные вины, страха и жалкой надежды.

— Я не хочу его смерти, — прошептала она едва слышно. — Но я так боюсь темноты... Я боюсь уходить одна.

— Не бойся, — Корбин нежно погладил ее по руке, его пальцы дрожали. — Я буду твоим светом. Я сгорю, чтобы тебе было тепло.

В этот момент к костру подошел еще один человек. Это был высокий, стройный юноша с лицом ангела, искаженным гримасой брезгливости и высокомерия. Он был одет в белоснежные одежды, резко контрастировавшие с серостью Амафы, и казался здесь чужеродным элементом.

— Опять вы за свое? — презрительно бросил он, глядя на сидящих сверху вниз. — Опять играете в святых мучеников? Вам нравится вкус гнили?

Корбин поднял голову, в его взгляде не было злобы, только укор.

— Здравствуй, Тисбарт. Ты пришел посмеяться над нами? Или твоя гордыня наконец треснула?

— Я пришел открыть вам глаза, слепцы! — воскликнул Тисбарт, взмахнув руками. — Вы называете это любовью? Это вампиризм! Взаимное пожирание! Вы продлеваете агонию друг друга, вместо того чтобы принять неизбежное. Как вы жалки!

Силлуан с интересом посмотрел на юношу. Его слова перекликались с тем, что говорил Калагзас, но в Тисбарте было больше страсти, больше огня. Это был не уставший старик, а молодой фанатик чистоты.

— Кто ты? — спросил Силлуан, вставая.

— Я — тот, кто любит чистоту, — ответил Тисбарт, поворачиваясь к нему. — Я не хочу марать руки в этой липкой паутине чувств. Я не хочу быть ни жертвой, ни палачом. Я хочу уйти. Туда, где нет боли, нет жалости, нет тел. Где есть только ясный свет.

— Куда?

— К озеру Сорн, — сказал Тисбарт, и в его голосе зазвучала мечтательность. — Там, говорят, живет Мус. Он знает, как разорвать круг. Он знает, как жить без этой фальши и грязи.

Силлуан вздрогнул. Имя Муса уже звучало в его странствиях. Этот таинственный мудрец казался конечной целью многих искателей, последней инстанцией.

— Я тоже ищу Муса, — сказал Силлуан.

— Тогда идем со мной! — обрадовался Тисбарт, словно нашел союзника. — Оставь этих трупоедов. Им нравится гнить заживо, упиваясь своим благородством. А мы пойдем к свету. Идём же прочь от этого могильника добродетелей!

Силлуан посмотрел на Корбина и Лилею. Корбин уже начал ритуал передачи. Он обхватил жену руками и прижался лбом к ее лбу. Силлуан увидел своим внутренним зрением, как тонкая струйка серебристой энергии перетекает от мужчины к женщине. Лицо Корбина серело, на нем проступала печать смерти, черты заострялись, а щеки Лилеи розовели, в них возвращалась жизнь, украденная у любящего.

Это было жутко и величественно одновременно. Самопожертвование, доведенное до абсурда. Что-то было в этом неправильно.

— Ты прав, Тисбарт, — сказал Силлуан, отворачиваясь. — Здесь пахнет склепом. Идем.

Они покинули лагерь Амафы. Тисбарт шел быстро, легко, словно не касаясь земли, словно гравитация для него уже не существовала. Он рассказывал Силлуану о своей философии. Он ненавидел грязь и фальшь, включая свои чувства и мысли, исступлённой, фанатичной ненавистью.

— Я хочу стать льдом, — говорил он. — Холодным, прозрачным, совершенным. Чтобы свет проходил сквозь меня, не преломляясь, не искажаясь. Чтобы не было ни тени, ни цвета.

Силлуан слушал его и чувствовал странное дежавю. Тисбарт был похож на Тррдида, но без его морализаторства. Он был эстетом. Он ненавидел грязь не потому, что она суть нечто греховное, а потому, что она уродлива и смердит. Сам он был прекрасен и, казалось, никакая грязь не может прицепиться к нему.

Вскоре они вышли к озеру Сорн. Это было огромное, идеально круглое озеро, вода в котором была черной и неподвижной, как зеркало из полированного обсидиана. Вокруг не было ни деревьев, ни травы, только голые, черные скалы, уходящие в небо. Тишина здесь была абсолютной, вакуумной.

На берегу стояла лодка, выдолбленная из черного дерева. В ней сидел человек.

Это был Мус.

Он был стар. Невероятно стар. Его кожа была тонкой, как пергамент, сквозь нее просвечивали кости. Но его глаза были живыми — ясными, проницательными, немного насмешливыми, словно он знал шутку, которую никто больше не понимал.

— Двое пришли, — сказал он голосом, похожим на шорох песка в часах. — Один бежит от жизни, другой ищет ее смысл. Кто из вас готов заплатить перевозчику?

— Я! — выкрикнул Тисбарт, бросаясь к лодке. — Возьми меня, Мус! Я готов на все. Я хочу на тот берег! Я хочу чистоты!

Мус внимательно посмотрел на юношу, прищурив один глаз.

— Тот берег? — переспросил он с легкой, почти незаметной улыбкой. — А ты знаешь, что там?

— Свобода! — с жаром ответил Тисбарт. — Освобождение от плоти! Конец страданиям!

— Хорошо, — кивнул старец. — Садись. Но помни: плата взимается вперед. И плата — это ты сам.

Тисбарт запрыгнул в лодку, не колеблясь. Силлуан остался на берегу. Что-то удерживало его. Интуиция, закаленная в боях и предательствах, подсказывала: не спеши. Это слишком просто.

Мус оттолкнулся шестом от берега. Лодка бесшумно заскользила по черной воде, не оставляя следа, не создавая волн. Тисбарт сидел на носу, устремив взор вперед, его лицо сияло экстазом, он уже видел свой рай.

Они отплыли метров на сто, когда это случилось.

Вода вокруг лодки забурлила, хотя ветра не было. Из глубины поднялись щупальца — не материальные, а сотканные из тьмы, из самой субстанции озера. Они обвили лодку, обвили Тисбарта. Юноша даже не закричал. Он раскинул руки, словно приветствуя свою судьбу, словно обнимая долгожданного друга.

И тут Силлуан увидел, как тело Тисбарта начало растворяться. Не распадаться на части, как Лихалфа, а именно растворяться, как сахар в кипятке. Его плоть таяла, стекая в черную воду. Но ужас был в том, что вместе с плотью растворялась и его душа. Силлуан видел (или чувствовал своим третьим глазом), как личность Тисбарта, его «я», его мечты о чистоте — все это поглощалось озером. Озеро не освобождало. Оно ело. Оно стирало.

Мус сидел спокойно, наблюдая за процессом, как садовник наблюдает за увяданием цветка. Когда от Тисбарта ничего не осталось, щупальца втянулись обратно. Лодка была пуста.

Мус развернул лодку и погреб обратно к берегу.

Силлуан стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ты убил его, — сказал он глухо, когда старик вышел на берег.

— Я дал ему то, чего он хотел, — пожал плечами Мус, и в этом жесте было страшное безразличие. — Он хотел исчезнуть. Он исчез. Озеро Сорн — это абсолютный растворитель. Оно стирает все формы. Тисбарт стал ничем. Разве это не чистота, о которой он молил?

— Это убийство, — повторил Силлуан. — Ты — палач Майгажа.

— Я — санитар, — поправил его Мус. — Тисбарт ненавидел грязь и фальшь, то есть всё вообще. Он был нежизнеспособным, побочным продуктом. Случайная ошибка. Такое случается. Я просто проявил милосердие.

Он пристально посмотрел на Силлуана.

— А ты, землянин? Чего хочешь ты? Ты тоже хочешь рая чистоты?

— Я хочу понять, кто тот, кто создал это и зачем, — ответил Силлуан твердо. — Я не хочу никакой чистоты и не хочу улучшать грязь. Я только хочу знать, для чего всё это.

Мус усмехнулся.

— Знание... Тяжелая ноша. Ты прошел долгий путь, Силлуан. Ты видел любовь Пуук, силу Домурмуркус, долг Тррдида, искусство Калагзаса, витальность Лихалфы, жертвенность Корбина. Ты видел все маски, которые носит Майгаж. Но ты еще не видел его лица. Ты не видел того, что скрывается за масками.

— Где я могу увидеть его? — спросил Силлуан.

— На острове Свей, — ответил Мус, указывая на север, где небо сливалось с водой в серой, непроницаемой дымке. — Но лодка туда не ходит. Туда нельзя доплыть. Туда можно только долететь. Или дойти по дну.

— По дну? — удивился Силлуан.

— Да. Озеро Сорн глубоко, но для того, кто имеет твердую волю, воды расступятся. Или раздавят. Это зависит от тебя. Если ты тверже воды, ты пройдешь. Если ты мягче — ты растворишься, как Тисбарт.

Силлуан посмотрел на черную гладь озера. Там, в глубине, покоились останки Тисбарта и многих других, кто искал легкого пути и нашел лишь забвение.

— Я пойду, — сказал он.

Он шагнул в воду. Она была ледяной. Холод обжег ноги, но Силлуан не остановился. Он шел все глубже и глубже. Вода дошла до пояса, потом до груди. Дно уходило вниз резко, обрываясь в бездну.

И вдруг он почувствовал, что дна больше нет. Он падал в темноту. Вода сомкнулась над головой. Темнота. Давление. Легкие разрывались. Инстинкт требовал вдохнуть, но вдыхать было нечего.

Но Силлуан не стал задерживать дыхание. Он вспомнил все свои трансформации. Его тело было пластичным. Он мысленно приказал ему измениться. «Стань рыбой! Стань камнем! Стань чем угодно, что может выжить здесь! Не сдавайся!»

И тело послушалось. На шее открылись жабры — не те сорбы из Ифдоуна, а настоящие жабры. Кожа покрылась защитной слизью. Глаза расширились, привыкая к темноте.

Он начал погружаться не как утопленник, а как глубоководный житель, хозяин глубин.

Там, внизу, на дне озера Сорн, он увидел город. Это были руины, величественные и мрачные, построенные из костей гигантских обитателей бездн. Между колоннами плавали светящиеся медузы, освещая путь призрачным светом.

Силлуан плыл к центру города. Там стоял храм. Внутри храма, на троне из черного жемчуга, сидела фигура.

Это был не человек. Это был сгусток тьмы, имеющий форму человека. У него не было лица, только гладкая черная маска.

— Приветствую тебя, Силлуан, — голос прозвучал прямо в голове, минуя уши. Это был голос самой Бездны, голос, который звучал до сотворения мира. — Я — Ауриниус.

Силлуан остановился, паря в воде напротив трона.

— Ауриниус? — переспросил он. — Тот, кого призывал Доример?

— Тот, кого боится Майгаж, — поправила Тьма. — Я — боль, которая пробуждает. Я — страдание, которое закаляет. Ты искал меня?

— Я искал правду.

— Правда здесь, — Ауриниус протянул руку, и на его ладони вспыхнул ослепительный, белый огонь. Этот огонь горел под водой, не угасая, не давая пара. — Этот мир — ловушка. Майгаж — паразит. Он питается эмоциями, которые вы, глупцы, генерируете.

— А ты? — спросил Силлуан. — Кто ты?

— Я — тот, кто сочувствует вам, — ответил Ауриниус. — Я хочу, чтобы вы перестали быть едой. Я хочу, чтобы вы стали огнем.

Он сжал кулак, и огонь погас, но его тепло осталось в сердце Силлуана.

— Иди на поверхность, Силлуан. Иди на остров Свей. Там ты найдешь башню. В башне сидит Фондорт. Убей его. Фондорт — это последняя, самая сладкая маска Майгажа. Сорви ее, и ты увидишь то, что сведет тебя с ума. Или сделает богом.

Поток воды подхватил Силлуана. Его понесло вверх с невероятной скоростью. Сквозь толщу воды он видел, как удаляется черный город и фигура на троне.

Он вылетел на поверхность озера, как пробка из бутылки. Он лежал на берегу, задыхаясь, его жабры закрывались, возвращая человеческое дыхание.

Рядом стоял Мус. Он смотрел на Силлуана с уважением, которого раньше не было.

— Ты вернулся, — сказал он. — Немногие возвращаются со дна. Ты видел Его?

— Я видел Ауриниуса, — прохрипел Силлуан, поднимаясь. — Он сказал мне убить Фондорта.

Лицо Муса побелело.

— Фондорт... — прошептал он. — Это опасное имя. Фондорт — хозяин удовольствий. Он даст тебе все, что ты пожелаешь. Убить его — значит убить саму радость. Ты готов к этому?

— Я готов убить ложь, — ответил Силлуан.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали, но не от страха, а от переизбытка силы. Тот белый огонь, который показал ему Ауриниус, теперь горел у него внутри. Холодный, ясный огонь отрицания.

— Прощай, Мус, — сказал он. — Я иду на Свей.

Старик молча поклонился ему вслед.

Силлуан пошел прочь от озера, на север. Туда, где среди волн поднимался остров Свей — последняя цитадель иллюзий, последний бастион Майгажа.


Глава 4

Берег, к которому вышел Силлуан, разительно отличался от угрюмых, черных скал озера Сорн. Здесь песок был белым и мелким, как сахарная пудра или прах ангелов, а море, омывающее остров Свей, сияло невозможной, почти агрессивной лазурью. Воздух был напоен ароматами, от которых кружилась голова — смесь жасмина, меда, ванили и странного, тревожного запаха, напоминающего запах озона после грозы. Но если в Матертере запахи были животными, грубыми и биологическими, то здесь они казались синтетическими, доведенными до совершенства в какой-то небесной лаборатории, лишенными естественной примеси разложения.

Вдали, в дымке золотистых испарений, парил остров Свей. Он не касался воды. Остров левитировал в нескольких метрах над поверхностью моря, удерживаемый неведомой, магической силой. С него свисали длинные корни и лианы, которые, касаясь волн, пили влагу, словно хоботки гигантских насекомых. На самом острове виднелись шпили из белого мрамора и сады, геометрия которых была столь безупречна, что вызывала чувство смутного беспокойства — природа не создает прямых линий, а здесь всё было вычерчено по линейке.

Силлуан стоял на кромке прибоя, чувствуя, как вода ласкает его ноги. Огонь Ауриниуса, зажженный в нем на дне озера, горел ровным, холодным пламенем где-то в солнечном сплетении. Этот огонь делал его зрение предельно четким, безжалостным. Он видел не просто красоту пейзажа, а его искусственность. Это была декорация, натянутая поверх пустоты. Ткань реальности здесь была тонкой, готовой порваться от одного резкого движения.

Вдруг на горизонте появилась точка. Она быстро приближалась, скользя по волнам без паруса и весел. Это была лодка, выточенная из цельного куска перламутра, сияющая в лучах солнца. В ней стоял человек.

Когда лодка мягко уткнулась в песок, человек сошел на берег. Он был высок, статен и одет в свободные одежды, переливающиеся всеми цветами радуги. Его лицо было гладким, лишенным возраста, красивым той правильной, симметричной красотой, которая свойственна античным статуям, но не живым людям. В его глазах светилась доброжелательность, но это была доброжелательность хирурга, который улыбается пациенту перед ампутацией, зная, что это «для его же блага».

— Я ждал тебя, Силлуан, — произнес незнакомец. Его голос был бархатным, глубоким, обволакивающим. Он звучал как музыка, как обещание вечного отдыха. — Ты прошел через ад, чтобы попасть в рай. Добро пожаловать домой.

— Кто ты? — спросил Силлуан. Он не чувствовал угрозы, и это пугало его больше всего. Инстинкты молчали, убаюканные харизмой этого существа. Ему хотелось верить этому голосу.

— Меня зовут Фондорт, — ответил мужчина с легким, изящным поклоном. — Я хранитель Свей. Я тот, кто встречает героев на финишной прямой. Я тот, кто дарует награду.

Силлуан напрягся. Имя, названное Ауриниусом. «Убей Фондорта». Но сейчас, глядя на это сияющее существо, мысль об убийстве казалась кощунственной, нелепой, варварской. Как можно убить свет? Как можно поднять руку на воплощение гармонии и любви?

— Ауриниус говорил о тебе, — сказал Силлуан прямо, решив проверить реакцию собеседника. — Он назвал тебя маской.

Фондорт рассмеялся. Его смех был похож на звон хрустальных колокольчиков — чистый, радостный, заразительный.

— Ауриниус... — он покачал головой с отеческой снисходительностью. — Бедный, мрачный дух. Он видит мир через призму боли. Для него существование — это ошибка, которую нужно исправить огнем. Но посмотри вокруг, Силлуан. Разве это ошибка? Разве красота этого моря, этого неба — это зло? Ауриниус — это лишь тень, которую отбрасывает свет Майгажа. Не бойся тени. Иди к свету. Забудь о боли.

Он жестом пригласил Силлуана в лодку.

— Пойдем. Я покажу тебе Свей. Я покажу тебе то, ради чего ты терпел лишения. Ты найдешь покой.

Силлуан колебался. Внутри него боролись два чувства: холодное, логическое предостережение Ауриниуса и усталая человеческая жажда покоя, которую так искусно эксплуатировал Фондорт. Ему хотелось сдаться. Просто лечь на дно этой лодки и позволить течению нести его.

— Я пойду, — сказал он наконец. — Но не как паломник, а как судья. Я хочу видеть лицо Майгажа.

— Ты увидишь, — пообещал Фондорт, и в глубине его глаз на мгновение мелькнуло что-то жесткое, стальное, тут же скрывшееся за маской радушия. — Ты увидишь больше, чем можешь себе представить.

Они сели в лодку, и она сама отчалила, повинуясь мысленной команде хозяина. Путь до острова занял несколько минут, но Силлуану показалось, что прошла вечность. Вода под килем была прозрачной до самого дна, и там, в глубине, он видел стаи рыб, которые светились мягким джейлом. Они танцевали сложные, синхронные танцы, словно исполняя ритуал поклонения, не зная хищников и страха.

Лодка подплыла под свисающие корни острова. Гравитация здесь работала странно: вода поднималась вверх по корням, образуя водяные лифты. Лодка вошла в такой поток и плавно взмыла вверх, к висящим садам.

Когда они ступили на твердую землю Свей, Силлуан был ослеплен. Остров был парком, но парком, созданным безумным ювелиром. Деревья здесь были из полупрозрачного минерала, их листья звенели на ветру, как стекло. Трава была мягкой, как бархат, и теплой на ощупь, но она не росла — она была создана такой навсегда. В воздухе летали птицы с оперением из чистого огня, оставляющие за собой шлейфы искр, которые не обжигали.

— Нравится? — спросил Фондорт, наблюдая за реакцией гостя с довольной улыбкой.

— Это слишком красиво, — ответил Силлуан. — Так красиво, что хочется плакать. Но это мертвая красота. Здесь ничего не меняется. Здесь нет увядания, а значит, нет и жизни.

— А зачем менять совершенство? — искренне удивился Фондорт. — Изменения — это удел несовершенных форм, ищущих свой идеал. Здесь идеал достигнут. Здесь время остановилось. Это Вечное Настоящее. Разве ты не мечтал об этом? О мире без потерь?

Они шли по аллее, вымощенной плитами из розового кварца. Вокруг гуляли существа, похожие на людей, но, как и Фондорт, они были слишком идеальны. У них не было ни шрамов, ни морщин, ни теней в глазах. Они улыбались блаженными улыбками, приветствуя Фондорта почтительными поклонами.

— Кто они? — спросил Силлуан.

— Это Избранные, — ответил Фондорт. — Те, кто прошел путь до конца и отказался от бунта. Они приняли волю Шоппинга. Теперь они живут в вечной радости, созерцая его лик.

Силлуан всмотрелся в лицо одного из «избранных» — улыбка была застывшей, приклеенной. Глаза были пустыми, как окна заброшенного дома. Это было не счастье. Это был анабиоз.

— Они спят наяву, — резко сказал Силлуан. — Ты превратил их в кукол. Ты украл их души.

— Я дал им покой, — жестко парировал Фондорт, и в его голосе прорезались металлические нотки. — Разве не этого ты хотел, когда покидал Лондон? Разве не от скуки, бессмысленности и боли ты бежал? Я предлагаю тебе смысл. Смысл в служении Красоте.

Они подошли к центру острова. Там возвышалась башня, уходящая шпилем в небо. Она была построена из материала, который Силлуан не мог определить — он казался одновременно твердым и текучим, словно застывший столб света.

— Что там? — спросил Силлуан, чувствуя, как огонь Ауриниуса в его груди начинает биться тревожным набатом.

— Там — Сердце, — ответил Фондорт. — Источник всего. Если ты войдешь туда и сольешься с ним, ты станешь равным богам. Ты перестанешь быть Силлуаном, отдельным, страдающим эго. Ты станешь Всем. Ты обретешь единство, которого искал Лихалфа, но без распада.

Силлуан почувствовал, как огонь Ауриниуса внутри него взметнулся яростным факелом. Он понял ловушку. «Стать Всем» — это эвфемизм смерти. Это то же самое, что случилось с Лихалфой, только в красивой обертке. Майгаж хотел поглотить его, растворить в себе, сделать еще одной батарейкой для этого фальшивого рая.

— Нет, — сказал Силлуан. Он остановился. — Я не хочу становиться Всем. Я хочу остаться собой. Пусть страдающим, пусть неполным, но собой. Я выбираю свою боль, а не твой наркоз.

Лицо Фондорта изменилось. Маска благодушия сползла, словно воск, обнажив хищный оскал. Его радужные одежды потемнели, став цвета свернувшейся крови. Глаза вспыхнули злым огнем.

— Ты смеешь отвергать дар? — прошипел он. Голос его теперь звучал как скрежет металла. — Ты, червь из грязи! Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты уже в моем чреве. Ты здесь, на моем острове, в моей власти!

Фондорт поднял руку, и идиллический пейзаж вокруг начал меняться. Деревья из минералов превратились в острые пики. Птицы из огня стали горящими стрелами, нацеленными на Силлуана. Трава под ногами стала зыбучим песком, хватающим за лодыжки.

— Ты видишь реальность? — закричал Фондорт. — Да, это ловушка! Весь этот мир — это ловушка для душ! Мы ловим вас, перемалываем и пьем ваш свет! И ты, Силлуан, ты — самый сочный кусок, который попадался мне за последние тысячелетия. Твоя борьба, твоя боль, твоя воля — какой вкусный десерт!

Силлуан не стал бежать. Бежать было некуда. Он стоял на острове, висящем в пустоте.

Он закрыл глаза и обратился внутрь себя, к тому белому огню, который дал ему Ауриниус.

«Я — не еда, — сказал он себе. — Я — яд».

Он вспомнил Жаба в Матертере. Вспомнил, как отравил его своей сущностью. Здесь нужно было сделать то же самое, но в тысячу раз сильнее.

Он открыл глаза. Теперь они горели тем же белым, холодным огнем разрушения.

— Ты хочешь меня съесть, Фондорт? — спросил он тихо, но его голос перекрыл шум ветра. — Попробуй. Но смотри, не подавись.

Он шагнул навстречу хранителю. Фондорт, ожидавший страха или мольбы, на мгновение опешил. Он привык, что жертвы либо сдаются в экстазе, либо кричат в ужасе. Холодное презрение было для него чем-то новым, пугающим.

Фондорт взмахнул рукой, и с его пальцев сорвалась молния ульфайра — фиолетового пламени, призванного испепелить волю. Силлуан не уклонился. Он принял удар грудью.

Боль была чудовищной, но она не разрушила его. Напротив, она подпитала его внутренний огонь. Огонь Ауриниуса поглотил молнию Фондорта, трансформировав ее в чистую энергию отрицания.

Силлуан сделал еще шаг. Потом еще. Он шел сквозь магический шторм, который обрушил на него Фондорт. Его одежда тлела, кожа дымилась, но он не останавливался. Он был ледоколом, крушащим льды иллюзии.

— Ты — ложь, — говорил он с каждым шагом, вбивая слова как гвозди. — Твоя красота — грим на трупе. Твоя доброта — наркоз перед вскрытием. Я вижу тебя, Фондорт. Я вижу тебя настоящего.

Под взглядом Силлуана, усиленным даром Ауриниуса, образ Фондорта начал плыть. Прекрасные черты исказились, потекли. Кожа лопнула, обнажая под ней не плоть, а пульсирующую, гнилостную субстанцию, напоминающую желе.

— Прекрати! — взвизгнул Фондорт. Его голос сорвался на визг. — Не смотри! Ты не имеешь права видеть! Закрой глаза!

— Я имею право, потому что я платил за него своей кровью, — ответствовал Силлуан.

Он подошел к Фондорту вплотную. Тот пытался отступить, но уперся спиной в стену башни. Величественный страж Свей сжался, превратившись в жалкое, дрожащее существо.

— Пощади! — заскулил он. — Я дам тебе власть! Я сделаю тебя наместником! Ты будешь править мирами! Я дам тебе все!

— Мне не нужна власть над тюрьмой, — сказал Силлуан.

Он протянул руку и схватил Фондорта за лицо. Пальцы погрузились в мягкую, податливую субстанцию.

— Сними маску, — приказал Силлуан.

Он рванул. Раздался звук, похожий на треск рвущейся ткани. Лицо Фондорта осталось у него в руке — пустая оболочка из резины и света.

А под ней...

Под ней не было лица. Там была дыра. Черная, зияющая воронка, ведущая в никуда. И из этой воронки на Силлуана пахнуло таким смрадом вечности, такой космической скукой и голодом, что он едва не потерял сознание.

Фондорт — это была всего лишь кукла, скрывающая вселенское Ничто. Он не был злым демиургом. Он был голодной пустотой, которая наряжалась в бытие, чтобы заманить живых.

Тело Фондорта, лишенное маски, начало распадаться. Оно оседало на землю кучей слизи, которая тут же испарялась, не оставляя следа.

Силлуан остался один перед входом в башню. Иллюзия острова начала рушиться. Деревья-кристаллы трескались и рассыпались в пыль. Небо темнело, наливаясь цветом долм — тяжелым, свинцовым цветом безнадежности.

Осталась только башня. И в ней звучал ритм. Это билось сердце мира. Сердце Майгажа...

Силлуан отбросил в сторону пустую маску Фондорта. Он вытер руку о свои лохмотья.

— Теперь мы поговорим, Майгаж, — сказал он в темноту. — Без посредников.

Он толкнул двери башни. Они открылись легко, словно ждали его. Внутри была винтовая лестница, уходящая вверх. Но Силлуан знал, что на самом деле она ведет не вверх, а наружу. За пределы декораций.


Глава 5

Винтовая лестница башни казалась бесконечной, уходящей не столько вверх, сколько вглубь самого времени. Стены колодца, по которому поднимался Силлуан, были гладкими, словно отполированными изнутри потоками невидимой энергии, и слабо светились фосфоресцирующим, мертвенным светом. Этот свет не разгонял тьму, а скорее подчеркивал густоту теней, скапливающихся в углах. Воздух здесь был спертым, тяжелым, лишенным малейшего движения, словно в гробнице, запечатанной тысячелетия назад.

С каждым витком спирали Силлуан чувствовал, как меняется его восприятие. Звук его собственных шагов, поначалу гулкий и отчетливый, становился все глуше, пока не исчез совсем, поглощенный жадными стенами. Теперь он слышал только биение — ритмичный, низкочастотный гул, который вибрировал не в ушах, а в самих костях черепа. Это было сердцебиение гиганта, в чьем теле он сейчас находился, паразита, который спал и видел сны о мирах.

Он поднимался час, два, вечность. Время здесь потеряло линейность и смысл. Его тело, закаленное жестокими испытаниями, не чувствовало физической усталости, но разум начинал сдавать под давлением чудовищной психической гравитации. Видения прошлого накатывали волнами, пытаясь сбить его с ног: вот он снова в душной квартире Фолла, вдыхает приторный, тошнотворный запах лилий; вот Пуук протягивает ему свою окровавленную руку с улыбкой; вот Домурмуркус скалит зубы в хищной ухмылке, требуя крови; вот Тидомин растворяется в нем, наполняя его мозг ледяным холодом. Все эти образы кружились перед глазами, смешиваясь в сюрреалистический, безумный хоровод.

«Это защита, — понял Силлуан, стискивая зубы так, что заболели челюсти. — Башня пытается отвлечь меня, заставить утонуть в воспоминаниях, в сентиментальности, чтобы я не дошел до вершины. Она использует мою память против меня».

Он тряхнул головой, разгоняя морок. Огонь Ауриниуса в его груди вспыхнул ярче, выжигая фантомы белым пламенем отрицания.

— Я здесь не для того, чтобы помнить, — прошептал он в пустоту. — Я здесь, чтобы видеть.

В этот миг лестница закончилась, оборвавшись так же внезапно, как и началась. Он вышел на круглую площадку, окруженную высокими арочными проемами, вырезанными в камне. Крыши не было — над головой простиралось небо, но это было не небо Торманса с его двумя солнцами и фиолетовыми облаками. Это была черная, бархатная бездна, абсолютное Ничто, усеянное звездами, которые не мигали и не грели. И среди них, прямо в зените, сияла одна звезда — ослепительно белая, холодная, пронзительная. Муспель. Ее свет был не просто яркостью, это была истина, очищенная от примесей, истина, от которой хотелось зажмуриться.

В центре площадки стояло нечто, напоминающее алтарь или пульт управления вселенной. Это был кристалл сложной, постоянно меняющейся формы, который перетекал из одной геометрической фигуры в другую, гипнотизируя своей плавностью. Вокруг кристалла, преклонив колени в вечном поклонении, застыли фигуры.

Силлуан подошел ближе, преодолевая сопротивление воздуха, который здесь был густым как сироп. Он узнал их. И это узнавание ударило его больнее любого ножа.

Вот Тррдид, согнутый под невидимым грузом, застывший в позе вечного раскаяния, его лицо искажено гримасой праведного страдания. Вот Панаве, проросший корнями в каменный пол, превратившийся в полудерево, чьи ветви тянулись к кристаллу. Вот Корперд, ставший прозрачным, как стекло, растворившийся в ожидании. Вот Лихалфа, разорванный на части, но собранный заново в гротескную мозаику. Все те, кого он встречал, все те, кто искал свой путь, в итоге оказались здесь. Они не умерли, они стали... элементами. Частями механизма. Батарейками, питающими эту чудовищную машину.

— Приветствую тебя, брат, — раздался голос, грубый и знакомый до боли.

Силлуан резко обернулся. Из густой тени одной из арок, прислонившись плечом к камню, вышла коренастая фигура.

Это был Доример.

Он выглядел так же, как и в тот день в Лондоне, словно и не было этого безумного путешествия: грубая куртка, тяжелые башмаки, лицо сатира, искаженное циничной, всезнающей ухмылкой. В руке он небрежно держал молоток — простой, тяжелый железный молоток, каким колют камни на дорогах.

— Ты? — выдохнул Силлуан. Он не чувствовал удивления, скорее, странное, глубокое облегчение. Круг замкнулся. Начало и конец сошлись в одной точке.

— А кого ты ожидал увидеть? — усмехнулся Доример, подбрасывая молоток на ладони. — Бога в белых одеждах? Старика с бородой на облаке? Или, может быть, самого себя?

— Я ожидал увидеть Майгажа, — сказал Силлуан, не сводя глаз с лица спутника. — Взглянуть в лицо тому, кто создал всё это.

— О, он здесь! — кивнул Доример, указывая молотком на пульсирующий кристалл в центре. — Вот он. Великий Шоппинг. Машина грез. Смотри внимательно, Силлуан. Смотри и не отворачивайся.

Силлуан подошел к кристаллу вплотную. В его гранях, острых как бритва, он увидел отражение всего мира. Он увидел города и леса, моря и пустыни, увидел рождение и смерть, любовь и ненависть, войну и мир. Все это крутилось, сплеталось, образовывало узоры невероятной, завораживающей сложности. Это была красота, от которой перехватывало дыхание.

— Красиво, правда? — спросил Доример, встав рядом. Его голос был полон яда. — Идеальная симфония. Идеальная тюрьма.

— Что это? — спросил Силлуан, не в силах оторвать взгляд от переливов света внутри камня.

— Это тень, — ответил Доример жестко. — Тень, которую Муспель отбрасывает на материю. Смотри на звезду, Силлуан! Подними глаза!

Силлуан с усилием поднял голову и посмотрел на белую звезду в зените. Ее свет был невыносим, он выжигал сетчатку, но он заставил себя смотреть. И вдруг он увидел.

Свет звезды падал на кристалл. Но проходя сквозь него, он искажался. Чистый, белый, единый свет Муспеля расщеплялся на спектр — на красный, зеленый, синий, ульфайр, джейл. Свет дробился, ломался, искривлялся, превращаясь в формы, в цвета, в эмоции, в тела.

Майгаж не был творцом. Он был призмой. Искажающей, грязной линзой.

— Он ворует свет, — прошептал Силлуан, и ужас этого открытия сковал его горло ледяной рукой. — Он берет истину Муспеля и превращает ее в... в этот балаган.

— В чёртов фарс, — кивнул Доример, сплюнув на пол. — Он создает Майю. Иллюзию жизни. Он заставляет свет страдать, запирая его в тесные формы. Каждое живое существо — это частица украденного света, которая мучается в плену плоти и жаждет вернуться домой. Майгаж — это паразит, который питается агонией света.

— А эти люди? — Силлуан кивнул на застывшие фигуры своих друзей и врагов.

— Они сдались, — с горечью сказал Доример. — Они полюбили свою тюрьму. Они решили, что красивые узоры на стенах камеры важнее свободы. Теперь они питают эту машину своими мечтами. Их души — это клей, который держит иллюзию целостной.

Доример повернулся к Силлуану. Его лицо стало серьезным, исчезла привычная насмешка. В его глазах горел тот же белый огонь, что и в звезде над головой.

— А ты, Силлуан? Ты тоже хочешь стать кирпичом в этой стене? Или ты готов разбить стекло?

— Я готов, — сказал Силлуан. Огонь внутри него ревел, требуя выхода, требуя действия. — Что мне делать?

— Ударь, — Доример протянул ему молоток. — Это не просто железка. Это воля к отрицанию. Это инструмент Ауриниуса. Ударь по кристаллу. Разбей его к чертовой матери. Уничтожь этот прекрасный кошмар.

Силлуан взял молоток. Он был тяжелым, невероятно тяжелым. Казалось, он весит больше, чем вся планета, больше, чем вся вселенная. Это был вес ответственности за уничтожение мира.

Он подошел к кристаллу. В его гранях он увидел свое отражение. Но это был не Силлуан-человек. Это было существо из чистого огня, без лица, без имени, без прошлого.

— Если я это сделаю... — начал он, чувствуя, как дрожат его руки.

— ...мир исчезнет, — закончил Доример безжалостно. — Все, что ты любил, и все, что ненавидел, исчезнет. Останется только Муспель. Истинный свет.

— А я? — спросил Силлуан. — Что будет со мной?

— А тебя никогда и не было, — улыбнулся Доример, и эта улыбка была страшной. — Ты — маска. Ты — сон, который снится свету. Проснись же, Силлуан!

Силлуан замахнулся. Майгаж, словно почуяв угрозу, начал пульсировать быстрее. Из кристалла вырвались щупальца света, пытаясь обвить руки Силлуана, остановить удар. В голове зазвучали тысячи голосов — голоса Пуук, Домурмуркус, Тидомин, всех остальных. Они умоляли, кричали, плакали...

Рука Силлуана дрогнула. Жалость — последнее, самое мощное оружие Майгажа — кольнула сердце. Как можно уничтожить столько жизней?

— Бей! — заорал Доример. Его голос перекрыл хор голосов, как гром. — Это не жизнь! Это агония! Это гниение! Освободи их! Будь мужчиной, черт возьми!

Силлуан закрыл глаза. Он вспомнил Бэкена с его камнем. Вспомнил Тисбарта, растворенного в озере. Вспомнил Лихалфу, разорванного на части. Вспомнил бесконечный конвейер смерти в Матертере.

«Хватит, — подумал он. — Хватит мучить свет. Хватит кормить паразита».

Он выдохнул и с силой, вложив в удар все свое существование, опустил молоток.

Удар был беззвучным. В этом мире не было звука, способного передать масштаб катастрофы.

По кристаллу побежала трещина. Черная, зигзагообразная молния расколола идеальную форму. Свет внутри кристалла заметался, забился в панике, как пойманная птица. Искаженная призма лопнула.

Это был взрыв тьмы, взрыв антиматерии. Иллюзия начала распадаться. Стены башни растаяли, как дым. Небо свернулось в свиток. Звезды погасли одна за другой. Мир перестал существовать...

Силлуан почувствовал, как его тело исчезает. Руки, держащие молоток, стали прозрачными, потом растворились в воздухе. Ноги, туловище, голова — все исчезло. Его «я», его память, его имя — все было стерто.

Но сознание осталось. Он пребывал в пустоте. Вокруг не было ничего — ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Была только ослепительная, белая звезда Муспель, заполняющая собой все.

И тут он понял.

Силлуана больше не было. Но был Перзавн.

Перзавн открыл глаза. Он лежал на той же площадке башни. Но теперь все было другим. Башня была реальной, а не призрачной. Кристалла не было. Рядом стоял Доример.

— Вставай, Перзавн, — сказал Доример. — Силлуан сделал свое дело. Он умер. Ты проснулся.

Перзавн поднялся. Он чувствовал себя легким, сильным, вечным. Он вспомнил. Он вспомнил, что Силлуан был лишь скафандром, который он надел, чтобы спуститься в мир Майгажа. Перзавн и Доример пришли на Землю вместе. Силлуан был сном Перзавна.

— Мы победили? — спросил Перзавн. Его голос звучал иначе — чисто и звонко.

Доример посмотрел вниз, в бездну, где раньше кружился Торманс.

— Мы выиграли битву, — ответил он. — Но война... война вечна. Посмотри туда.

Перзавн посмотрел. В пустоте, далеко внизу, начало зарождаться слабое, мерзкое свечение. Осколки разбитого кристалла начинали медленно, но верно притягиваться друг к другу. Майгаж восстанавливался. Ложь была живучей.

— Он собирается заново, — сказал Перзавн с холодной яростью.

— Да, — кивнул Доример. — И мы должны спуститься туда снова. И снова разбить его. И так до тех пор, пока последняя искра не вернется в Муспель.

Перзавн посмотрел на сияющий дом над головой и на грязную работу внизу.

— Я готов, — сказал он.

Две сущности из чистого огня стояли на краю башни, глядя в лицо вечности, готовые прыгнуть в ад ради спасения света.


Глава 6

Падение из Муспеля не было полетом в привычном смысле, с ветром в ушах и ощущением скорости. Это было мучительное, выворачивающее наизнанку сжатие, словно океан пытались влить в наперсток. Перзавн, бывший Силлуан, чувствовал, как его безграничная, сияющая сущность, только что вкусившая абсолютной свободы, насильно втискивается обратно в узкие, душные рамки материи. Это было похоже на рождение наоборот — из света в могилу, из вечности в тикающий механизм времени...

Он рухнул на землю тяжело, как метеорит, потерявший свою огненную оболочку. Удар выбил из легких воздух, которого у него еще секунду назад не было. Он лежал, хватая ртом серую пыль, и ощущал вес собственного тела как проклятие, как кандалы. Гравитация, голод, холод, боль — старые тюремщики вернулись мгновенно, вцепившись в него своими когтями, радуясь возвращению беглеца.

Перзавн с трудом поднял голову. Он находился на той же самой площадке башни, где разбил кристалл. Но теперь башня была другой. Она не сияла призрачным, манящим светом, она была старой, потрескавшейся, покрытой черным мхом и лишайником, словно простояла здесь тысячу лет в запустении. Небо над головой было серым, низким, давящим, похожим на грязный потолок подвала.

Рядом зашевелилась бесформенная куча тряпья. Это был Доример. Он тоже обрел плоть, и эта плоть выглядела ужасно. Его лицо было серым, изможденным, глаза ввалились, кожа обтянула череп, но в глубине этих глаз горел тот же неукротимый, злой и веселый огонь.

— Добро пожаловать домой, — прохрипел Доример, сплевывая на камни черную кровь. — Как тебе новая шкурка? Жмет в плечах?

— Это отвратительно, — ответил Перзавн, поднимаясь на дрожащих ногах. Его колени подгибались, тело казалось чужим и неуклюжим инструментом. — Почему мы здесь? Мы же разбили кристалл. Мы победили.

— Мы разбили тот кристалл, — пояснил Доример, тяжело опираясь на парапет и глядя вниз. — Но Майгаж — это гидра. Ты отрубаешь одну голову, вырастает две. Чёртов фарс не имеет конца. Свет абсолютен сам в себе, но в реальности всё преломляется, ты знаешь.

Перзавн подошел к краю площадки и посмотрел вниз. То, что он увидел, заставило его содрогнуться от отвращения, более сильного, чем в Матертере.

Иллюзия буйства жизни исчезла начисто. Внизу, у подножия башни, раскинулся гигантский, бесконечный город-завод. Трубы, похожие на обрубки пальцев, коптили небо, выбрасывая клубы ядовитого, жирного дыма. Реки были черными от мазута и шлака. Люди — миллионы маленьких, серых фигурок — копошились в этой грязи, вращая шестеренки гигантского, бессмысленного механизма.

— Что это, чёрт побери?.. — вопросил Перзавн, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Это новый лик Майгажа, полюбуйся, — злорадно ответил Доример и смачно выругался. — Раньше он соблазнял красотой, долгом, любовью, искусством. Он играл с вами в сложные игры. Теперь он пошел простым путем и создал мир чистого утилитаризма. Просто и прямолинейно, он даже не пытался сделать его привлекательным. Этот Новый Прекрасный Мир, как он его глумливо назвал в своей манере — это мир Голой Необходимости. Здесь никто не задает вопросов о Боге, это было в прошлой эпохе. Теперь все загнаны в жёсткие рамки выживания. Посмотри на них. Они не ищут истину. Они ищут еду и тепло, а добыть это стоит всех сил. Это самая прочная тюрьма, Перзавн. Согласись, что прошлый мир был намного гемютней, не так ли?..

— Мы должны спуститься в этот ад, — категорически сказал Перзавн. В нем проснулась память о Ауриниусе, о белом огне, который теперь тлел под его кожей. — Мы должны разбудить их. Мы должны рассказать им о Муспеле.

— Разбудить? — Доример рассмеялся. — Попробуй разбудить человека, который не спал неделю и мечтает только о куске хлеба и часе сна. Они возненавидят тебя. Они побьют тебя камнями, и будут правы по-своему.

— И что ты предлагаешь? — Перзавн резко повернулся к своему наставнику. — Сдаться? Вернуться наверх и смотреть?

— Никогда, — глаза Доримера сверкнули стальным блеском.

Они начали спуск. Лестница башни теперь была ржавой, ступени шатались и скрипели, грозя обрушиться. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом, сыром колодце, где пахло плесенью и старым железом.

Когда они вышли из башни, их встретил удар запаха гари, серы и человеческого пота. Город вблизи оказался еще страшнее, чем сверху. Улицы были узкими, кривыми ущельями, зажатыми между глухими, закопченными стенами фабричных корпусов. Солнечный свет сюда не проникал, здесь царили вечные сумерки, разбавленные лишь светом тусклых электрических ламп.

Люди, которых они встречали, даже не смотрели на них. Они шли, опустив головы, шаркая ногами. Их лица были масками тупого, животного смирения и усталости. У них не было ни третьего глаза, ни магна, ни сорбов. У них были только мозолистые руки, сгорбленные спины и пустые, потухшие глаза.

— Куда мы идем? — спросил Перзавн, стараясь не отставать от Доримера, который шагал с удивительной для его изможденного вида энергией, расталкивая прохожих.

— Мы идем в Центр Распределения, — бросил Доример через плечо. — Там сидит новый наместник. Я не знаю, как его зовут теперь — может быть, Прогресс, может быть, Стабильность, а может, Эффективность. Но мы должны найти его и посмотреть ему в глаза. Мы должны найти узел, который держит эту сеть.

Вдруг путь им преградил патруль. Это были существа в униформе цвета грязи, с лицами, скрытыми за грубыми респираторами. Они держали в руках тяжелые дубинки, искрящие электричеством.

— Пропуска нет? — прохрипел один из них. — В рабочую зону. Живо. Норма не ждет.

Доример остановился. Он посмотрел на патрульного с выражением почти научного любопытства.

— А если я не хочу работать? — спросил он тихо, но в этой тишине была угроза. — А если я хочу смотреть на небо?

— Тогда в переработку, — равнодушно ответил патрульный и замахнулся дубинкой. — Биомасса нужна котлам.

Перзавн среагировал мгновенно. Его тело было слабым, но его рефлексы остались рефлексами воина, прошедшего Ифдоун. Он перехватил руку с дубинкой. Он посмотрел в мутные линзы респиратора и направил туда импульс — тот самый белый огонь Муспеля, который он сохранил в себе как последнее оружие.

Патрульный взвизгнул, выронил дубинку и схватился за голову обеими руками.

— Что... что это?! — закричал он, падая на колени. — Свет! Жжется! Уберите свет!

Остальные патрульные отшатнулись, закрываясь руками. Они никогда не видели ничего подобного. В этом мире серости любой яркий, чистый свет был оружием, вызывающим боль в атрофированных душах.

— Они боятся света больше, чем смерти, — сказал Перзавн. — Они привыкли к темноте.

Они прошли сквозь строй ошеломленных, ослепленных охранников. Доример одобрительно хмыкнул.

— Неплохо, — сказал он. — Ты сохранил искру. Но береги ее. Здесь она будет тратиться быстро. Этот мир всасывает свет, как губка воду.

Они углубились в лабиринт промзоны. Здесь грохот машин был оглушительным, от него вибрировала земля. Огромные прессы штамповали одинаковые, бессмысленные детали. Конвейеры несли бесконечные потоки серой массы, которая превращалась то в еду, то в кирпичи.


Глава 7

Административный сектор Нового Прекрасного Мира представлял собой памятник бюрократическому безумию, возведенный из бетона, стекла и страха. Здесь не было дымящих труб, запаха мазута и грохочущих станков, как в промзоне. Здесь царила тишина — ватная, плотная, давящая, прерываемая лишь шелестом миллионов бумажных листов, похожим на шорох сухой листвы, и сухим, ритмичным стуком клавиш бесчисленных арифмометров. Здания здесь были высокими, узкими и серыми, без архитектурных излишеств, напоминающими гигантские могильные плиты или картотечные шкафы, поставленные вертикально. Окон в них почти не было, а те редкие, что были, походили на бойницы, из которых за порядком на улицах следили невидимые, но всевидящие глаза.

Перзавн и Доример шли по бесконечным коридорам Управления Долга. Они выглядели чужеродными, опасными элементами в этом стерильном, упорядоченном мире: грязные, в лохмотьях, пахнущие гарью восстания и потом свободы. Мимо них, прижимаясь к стенам, сновали клерки — существа с серыми, стертыми лицами и пальцами, навечно испачканными чернилами. Эти люди не замечали пришельцев, или делали вид, что не замечают, боясь поднять глаза от пола. Они были полностью погружены в свои папки, в свои расчеты, в бесконечные столбцы цифр. Для них реальность существовала только на бумаге.

— Чувствуешь? — спросил Доример, сморщив нос и втягивая воздух. — Здесь пахнет страхом. Не животным страхом боли, как внизу. А интеллектуальным страхом. Они боятся стать Неэффективными.

— Кто здесь главный? — спросил Перзавн. Он чувствовал, как стены этого здания пытаются давить на его рассудок. Геометрия коридоров была неправильной, углы казались острее, чем должны быть в трехмерном мире, перспектива искажалась, вызывая легкое головокружение. Само пространство здесь было подчинено логике абсурда.

— Тррдид, конечно, — ответил Доример, сплюнув на идеально чистый пол. — Он нашел свое идеальное место в этой новой иерархии. Раньше он проповедовал моральный долг, абстрактную вину. Теперь он управляет долгом финансовым, конкретным. Суть одна: ты виноват уже тем, что существуешь, что занимаешь место, потребляешь кислород, и ты должен платить за это каждую секунду своей жизни. Он превратил бытие в ипотеку.

—Платить за то, что ты дышишь? — уточнил Перзавн, которому трудно было поверить в такой абсурд.

— Ну да, — хмыкнул Доример. — Согласись, что это шедевр.

Они подошли к массивным дверям из полированного черного эбонита, которые выглядели как вход в мавзолей. На них золотыми, сияющими буквами было выбито: «ГЛАВНЫЙ БУХГАЛТЕР. ВХОД ТОЛЬКО ПО ВЫЗОВУ СОВЕСТИ. ПОСТОРОННИМ — ШТРАФ ЖИЗНЬЮ».

Доример не стал стучать. Он просто разбежался и пнул створки ногой с такой силой, что, казалось, задрожало все здание. Двери распахнулись с жалобным, протяжным стоном, словно им причинили физическую боль.

Внутри был огромный зал, похожий на собор, посвященный богу цифр. Потолок терялся в полумраке. Вдоль стен тянулись стеллажи, уходящие в бесконечную высоту, к которым были приставлены лестницы на колесиках. Полки ломились от толстых книг в одинаковых кожаных переплетах цвета засохшей крови. В центре зала, на возвышении, за столом, который по размерам мог бы служить посадочной площадкой для небольшого летательного аппарата, сидел Тррдид.

Он изменился. Его аскетический серый хитон сменился строгим, дорогим черным костюмом, который сидел на нем как влитой, словно был второй кожей. Его белые глаза-бельма теперь были скрыты за очками с толстыми линзами в роговой оправе, которые увеличивали их до гротескных, пугающих размеров. Перед ним лежала открытая книга — гигантский фолиант, Главная Книга, — и он водил по строкам длинным, сухим, как ветка, пальцем, что-то бормоча себе под нос, словно читал заклинание.

— Баланс нарушен, — произнес он, не поднимая головы, его голос был сухим, как шелест купюр, лишенным эмоций. — В секторе 7 зафиксирован простой производства на 14 минут. Ущерб системе — 400 единиц пользы. Виновные установлены. Приговор: штраф в размере оставшейся жизни. Исполнить немедленно.

— Привет, Тррдид, — сказал Перзавн, подходя к столу, его шаги гулко отдавались в тишине зала. — Все еще считаешь чужие грехи? Работа кипит?

Тррдид замер. Его палец остановился на середине страницы. Он медленно, словно нехотя, поднял голову. Очки блеснули в холодном свете ламп.

— Перзавн, — констатировал он без удивления, словно появление врага было просто очередной строкой в отчете, статистической погрешностью. — И Доример. Вы пришли не вовремя. У меня квартальный отчет перед Майгажем. Ваше присутствие создает энтропию в моих расчетах. Уходите, или я выпишу вам счет.

— Мы пришли закрыть твою лавочку, — сказал Доример, опираясь кулаками на полированный край стола, оставляя на нем грязные следы. — Твоя математика лжива, Тррдид. Ты считаешь то, чего нет.

— Нет? — Тррдид усмехнулся, и эта улыбка была похожа на трещину в штукатурке старого дома. — Все есть число. Твои шаги, твое дыхание, твои мысли, удары твоего сердца — все имеет стоимость, все имеет инвентарный номер, индекс полезности и коэффициент эффективности. Вы двое — чистый убыток. А убыток подлежит списанию. Таков закон рынка.

Он нажал неприметную кнопку на столе. Из-за стеллажей, из теней, вышли фигуры. Это были не люди. Это были механические големы. Они двигались с жутким металлическим лязгом и скрипом, их «глаза» — объективы камер и линзы — светились тусклым красным светом.

— Ликвидаторы, — представил их Тррдид с гордостью создателя. — Они взыскивают долги, которые невозможно оплатить деньгами. Они забирают саму субстанцию жизни.

Големы двинулись на Перзавна и Доримера, щелкая механическими челюстями, похожими на дыроколы.

— Я займусь железяками, — сказал Доример, перехватывая свой молоток, который он, казалось, материализовал из воздуха усилием воли. — А ты, Перзавн, займись бухгалтерией. Уничтожь Книгу. Пока она существует, они — рабы.

Доример бросился в бой с радостным рыком. Он двигался с дикой, первобытной яростью, круша хрупкие механизмы ударами молота. Шестеренки, пружины, рычаги и клавиши летели во все стороны, как брызги. Но големов было много, они наступали стеной, бездумные и безжалостные.

Перзавн рванулся к столу. Тррдид, увидев его намерение, вскочил, закрывая собой Главную Книгу.

— Не смей! — взвизгнул он, теряя свое ледяное спокойствие. — Это история мира! Здесь записан каждый вздох, каждый поступок! Если ты уничтожишь ее, наступит хаос! Никто не будет знать, кто кому что должен! Общество рухнет!

— Именно, — сказал Перзавн, его глаза горели белым огнем. — Общество рабов должно рухнуть.

Тррдид выхватил из-под пиджака оружие — длинную, острую металлическую линейку, заточенную как меч. Он сделал выпад, быстрый и точный. Перзавн уклонился в последнюю долю секунды. Линейка рассекла воздух там, где только что была его шея, с тонким свистом.

— Ты не понимаешь! — кричал Тррдид, нанося удары с математической точностью, пытаясь загнать противника в угол. — Долг — это единственное, что держит их вместе! Если человек никому ничего не должен, он пуст! Он потерян! Я даю им цель — расплатиться! Я даю им смысл вставать по утрам и идти на эти проклятые заводы! Я даю им структуру!

Перзавн парировал удар рукой, обернутой в сияние Муспеля. Металл линейки зашипел при соприкосновении с его кожей, словно коснулся раскаленной лавы.

— Ты даешь им рабство, — ответил Перзавн, переходя в наступление. — Ты подменил смысл жизни выплатой кредита за жизнь. Ты украл у них будущее, продав его им же в рассрочку.

Он перешел в контратаку. Он не был мастером фехтования, но в нем горел белый огонь истины, который делал его движения непредсказуемыми для сухой, линейной логики Тррдида. Тррдид просчитывал траектории, углы атаки, но Перзавн двигался вне алгоритмов, он был самой стихией.

Перзавн ударил Тррдида в грудь открытой ладонью. Это был не просто физический удар, а энергетический импульс. Тррдид отлетел назад, врезавшись в стеллаж. Книги посыпались на него тяжелым дождем, погребая под собой создателя системы.

Перзавн схватил Главную Книгу. Она была тяжелой, теплой и пульсировала, как живой орган, наполненный кровью миллионов. Он открыл ее наугад. Страницы были испещрены именами, датами, суммами. Он увидел имя Бэкена — напротив него стояла сумма долга, которую невозможно было выплатить за тысячу жизней каторжного труда. Он увидел имя Пуук — ее долг был помечен как «вечная отработка без права амнистии».

— Гори, — приказал Перзавн.

Он направил поток белого света прямо в страницы. Бумага не загорелась обычным огнем. Она начала белеть, словно очищаясь от грязи. Чернила исчезали, испарялись. Цифры, буквы, столбцы, графы — все это таяло, оставляя чистые, девственные листы.

Тррдид, выбираясь из-под завала книг, с растрепанными волосами и разбитыми очками, увидел это и завыл. Это был нечеловеческий вой существа, у которого вырезают сердце.

— Нет! Мои цифры! Моя гармония! Ты стираешь память мира! Ты убиваешь порядок!

— Я стираю ложь, — ответил Перзавн, продолжая листать книгу, превращая ее в tabula rasa. Страницы очищались одна за другой с невероятной скоростью.

Вместе с исчезновением записей что-то начало происходить в самом здании. Стены задрожали, по штукатурке побежали трещины. Стеллажи начали крениться, книги падали на пол, раскрываясь пустыми страницами. Големы, сражавшиеся с Доримером, вдруг замерли. Их красные глаза погасли. Без записей в Книге они потеряли программу, цель. Они не знали, кто должник, а кто нет, кого карать, а кого миловать. Они превратились в бесполезные груды металлолома.

Доример, тяжело дыша и вытирая пот со лба, подошел к Перзавну, пнув по дороге голову одного из ликвидаторов.

— Получилось?

— Почти, — Перзавн дошел до последней страницы. Там стояла размашистая подпись, излучающая тьму: «Утверждено. Майгаж». Он провел рукой и стер ее.

Книга вспыхнула ослепительным белым светом, который на мгновение заполнил весь зал, и рассыпалась в мелкий, серебристый прах.

В тот же миг по всему зданию, по всему Административному сектору, разнесся низкий гул. Это был звук миллионов невидимых цепей, размыкающихся одновременно.

Тррдид сидел на полу среди хаоса, обхватив голову руками. Он раскачивался из стороны в сторону, как безумец.

— Пустота... — бормотал он, глядя в одну точку. — Везде пустота. Никто ничего не должен. Баланс нулевой. Зачем теперь жить?

Перзавн подошел к нему.

— Теперь они могут жить просто так, Тррдид. Не ради цифры в отчете. Не ради погашения долга. Ради себя. Ради рассвета. Ради глотка воды.

— Это анархия... — прошептал бухгалтер с ужасом. — Это конец света.

— Это свобода, — поправил Доример, сплюнув. — Пошли отсюда, Перзавн. Здесь сейчас все рухнет. Крыша не выдержит отсутствия давления.

Они вышли из зала, оставив сломленного, потерявшего смысл существования Тррдида среди руин его бумажной империи.

На улице творилось нечто невообразимое. Клерки выбегали из зданий, бросая свои папки, срывая галстуки. Они смотрели на небо, которое впервые показалось им голубым, на свои руки, друг на друга. В их глазах был животный ужас, смешанный с экстатическим восторгом.

— Мой долг... — кричал кто-то, смеясь и плача одновременно. — Я не помню свой долг! Я забыл! Я свободен!

— Куда мне идти? — плакал другой, хватаясь за голову. — Мне некуда идти, если я не должен идти на работу! Кто скажет мне, что делать?!

Хаос охватил сектор. Система управления, построенная на вине, страхе и обязательствах, рухнула в одночасье, оставив людей наедине с пугающей пустотой свободы. Люди метались, не зная, как распорядиться этим даром, который казался им проклятием.

— Они не готовы, — с горечью констатировал Перзавн, глядя на обезумевшую толпу. — Мы дали им свободу, но не дали инструкцию, как ею пользоваться. Они потерялись.

— Свобода не имеет инструкции, — заметил Доример. — Они научатся. Это не наша забота. Мы им не няньки. Главное — мы убрали поводок. Теперь их судьбы — в их руках.

Они шли сквозь толпу растерянных бюрократов, направляясь к выходу из сектора. Впереди лежали спальные районы, трущобы, где жили миллионы простых работяг. Там, где раньше был Бэкен, таскавший камни, теперь жили люди, таскающие невидимые камни ипотеки, кредитов и страха перед завтрашним днем.

— Бэкен, — вспомнил Перзавн. — Он должен быть где-то там.

— Найдем его, — кивнул Доример. — Но сначала нам нужно пройти через Зону Развлечений. Там правит Фондорт.

— Опять Фондорт? — удивился Перзавн. — Я думал, мы убили его на Свее.

— Фондорт — это не личность, это функция, — объяснил Доример. — Если Тррдид был кнутом, то Фондорт — это пряник. Он держит людей в подчинении не страхом, а анабиозом. В этом мире он — медиа-магнат, дилер грез, продавец виртуального счастья. Он продает забвение.

Перзавн сжал кулаки. Огонь Муспеля в нем горел ровно, но он чувствовал, как этот мир высасывает его силы. Каждое чудо, каждое разрушение иллюзии стоило ему частицы себя. Он сгорал, но это было правильное горение.

— Я готов, — сказал он. — Разрушим пряничный домик.

Они покинули Административный сектор, за спиной которого уже поднимались столбы черного дыма — бывшие клерки начали жечь свои отчеты, свои столы, свои прошлые жизни. Ветер разносил пепел, и этот пепел был первым снегом свободы на грязных, серых улицах Нового Прекрасного Мира.


Глава 8

Зона Развлечений, куда вошли Перзавн и Доример, встретила их стеной шума и света, столь плотной и агрессивной, что она казалась почти осязаемой физической преградой. После удушливой серости промзоны и ледяной стерильности административного сектора, это место напоминало взрыв на химической фабрике, смешанный с карнавалом в сумасшедшем доме. Небо здесь было скрыто за многослойным переплетением голографической рекламы: гигантские, полуобнаженные фигуры танцевали в воздухе, предлагая вечную молодость, мгновенный экстаз и забвение по скидке. Здания, облицованные зеркалами и экранами, пульсировали в ритме агрессивного, гипнотического техно, басы которого проникали сквозь подошвы ботинок, заставляя внутренности вибрировать в унисон с безумием города.

Воздух был сладким до тошноты. Он пах синтетической ванилью, жженой карамелью, дешевым алкоголем и феромонами, распыляемыми с дронов, которые роились над головами толпы, как назойливые, блестящие мухи. Люди здесь не шли — они плыли в потоке. Их движения были замедленными, расслабленными, лица выражали блаженную, бессмысленную идиотию. Многие носили визоры виртуальной реальности прямо на ходу, спотыкаясь о мусор, но улыбаясь своим невидимым грезам. Другие лежали прямо на тротуарах, подключенные к портативным капельницам с «Нектаром» — светящейся розовой жидкостью, заменяющей еду, сон, совесть и смысл жизни.

— Вот она, пасть зверя, — прорычал Доример, грубо отпихивая плечом какого-то юношу с остекленевшим взглядом, который пытался обнять его. — Самая клоака Майгажа. Здесь рабов не бьют кнутом, не пугают цифрами. Здесь их целуют в лоб, дают леденец и поют колыбельную. Попробуй тут объясни свинье, что свобода лучше, чем грязь.

Перзавн шел, сжав зубы так, что скулы побелели. Огонь Муспеля в его груди горел ровно, создавая вокруг него невидимый кокон холода. Этот холод был его щитом. Феромоны и гипнотические ритмы разбивались об этот щит, не в силах проникнуть в сознание, закаленное в ледяных водах озера Сорн. Он смотрел вокруг и видел не праздник жизни, а гигантский, сверкающий хоспис. Эти люди умирали, гнили заживо, их души атрофировались, но наркоз был так хорош, что они принимали разложение за расцвет.

— Где Фондорт? — спросил Перзавн. Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот музыки, которая била по ушам как молот.

— В центре паутины, — проорал Доример в ответ, указывая на здание, возвышающееся над остальным городом, как игла шприца над веной. Это была башня в форме перевернутой пирамиды, вершина которой упиралась в землю, а широкое основание терялось в искусственных, голографических облаках. Она сияла ослепительным джейлом и ульфайром, меняя цвета каждую секунду, гипнотизируя город. — Это «Пирамида Наслаждений». Там находится передатчик. Там Фондорт варит свой яд иллюзий.

Они двинулись к пирамиде. Путь был трудным. Толпа здесь была гуще, и она была агрессивно счастливой. Люди, заметив чужаков, пытались втянуть их в свои пляски, цеплялись, липли.

— Эй, мрачный! — крикнула девица с волосами, похожими на светящееся оптоволокно, хватая Перзавна за рукав. — Зачем такая грусть? Жизнь — это вечеринка! Попробуй «Слезу Звезды», ты улетишь на небеса!

Перзавн остановился и посмотрел на нее. Под слоями неонового макияжа он своим третьим глазом увидел изможденное лицо старухи, язвы на коже, потухший взгляд дегенератки на последней стадии распада. Она была трупом, который двигался силой химии.

— Ты не летишь, — объяснил он. — Ты падаешь.

Он легонько коснулся ее лба пальцем, выпустив крошечную, как игла, искру белого света.

Эффект был мгновенным и страшным. Девица вскрикнула и отшатнулась, словно ее ударили током. Иллюзия «кайфа» слетела с нее, как шелуха. Она вдруг увидела себя настоящую, увидела грязь вокруг, почувствовала боль в гниющих зубах, ломоту в костях и ужас своего существования.

— Больно! — завыла она, хватаясь за голову и раздирая кожу ногтями. — Зачем ты это сделал?! Верни как было! Я не хочу чувствовать! Я не хочу быть здесь!

Она бросилась прочь, к ближайшему автомату с «Нектаром», чтобы снова ослепнуть.

— Жестоко, — одобрительно заметил Доример, наблюдая за этой сценой. — Идем. Нас уже заметили.

Действительно, характер толпы начал меняться. Блаженные улыбки сменялись гримасами раздражения и животной злобы. Люди расступались перед ними, образуя коридор, но в их взглядах читалась враждебность. Музыка изменила ритм, став тревожной, давящей, похожей на марш. Голограммы перестали танцевать и повернули к ним свои гигантские лица, искаженные гневом.

Перед входом в Пирамиду стояла охрана. Но это были не неуклюжие големы Тррдида и не тупые солдаты промзоны. Это были Адонисы — генетически модифицированные бойцы, прекрасные и смертоносные. Их тела были совершенны, кожа золотилась, мышцы играли под полупрозрачным шелком одежд. В руках они держали не дубинки, а хлысты, сотканные из чистого, сфокусированного света.

— Добро пожаловать, гости, — пропел командир отряда, красивый, как падший ангел. Его голос был сладким, как мед, в котором растворен яд. — Господин Фондорт ждет вас. Он приготовил для вас эксклюзивное развлечение. Смерть в прямом эфире. Ваши страдания станут хитом сезона.

Он взмахнул хлыстом. Луч света рассек воздух с визгом, оставив на асфальте дымящийся, черный шрам.

— Я займусь красавчиками, — сказал Доример, разминая кулаки. — А ты иди к Фондорту. Не дай ему заболтать тебя. Будь начеку. Его оружие — слова и образы. Он будет соблазнять тебя покоем. Помни, покой — это смерть.

Доример ринулся вперед с ревом раненого медведя. Его грубая, тяжелая, земная сила столкнулась с изящной, воздушной смертоносностью Адонисов. Это был бой молота и скальпеля. Доример принимал удары хлыстов на свое тело — кожа дымилась, пахло жареным мясом, но он не останавливался, ломая золотые кости врагов ударами своего страшного молота, превращая красоту в кровавое месиво.

Перзавн воспользовался суматохой и проскользнул в двери Пирамиды.

Внутри царила тишина, но это была не мертвая тишина канцелярии. Это была тишина вакуума, изолированной студии звукозаписи, где каждый звук поглощается. Пол был сделан из мягкого, пружинящего материала, похожего на живую плоть. Стены были зеркальными, и Перзавн видел в них тысячи своих отражений — усталого, грязного человека с горящими белым огнем глазами, идущего сквозь бесконечный коридор зеркал.

Лифт — прозрачная капсула, наполненная розоватым газом, — поднял его на самый верх. Двери открылись с мягким вздохом, и он шагнул в пентхаус Фондорта.

Это было огромное помещение со стеклянным куполом, откуда открывался вид на весь сверкающий, гниющий город. В центре зала стоял бассейн, наполненный не водой, а густой, светящейся субстанцией — концентрированным удовольствием, жидкой мечтой.

В бассейне плавал Фондорт.

Он был огромен. Это было уже не человекоподобное существо, каким он был на Свее. Здесь, в своей цитадели, он позволил себе расслабиться и принять истинную форму. Это была гигантская, жирная личинка с человеческим лицом. Его бледное, рыхлое тело колыхалось в жиже, покрытое множеством присосок, через которые в бассейн поступали разноцветные трубки, качающие информацию и эмоции.

— Силлуан... или мне называть тебя Перзавн? — голос Фондорта булькал, исходя не из рта, а прямо из складок жира на шее. — Ты все-таки пришел. Я наблюдал за твоим шоу внизу. Впечатляет. Ты — настоящая звезда. Рейтинги твоих погромов бьют все рекорды. Рабы любят насилие, экшен. Ты молодец.

— Вот же свинья, — прохрипел Перзавн. Воняло тут ужасно — смесь дорогих духов, гноя и разложившегося трупа. Вонь иллюзий.

— Ну да, ну да, — лениво проговорил Фондорт, шевеля маленькими, атрофированными ручками. — Но посмотри на них. Они счастливы. Разве не это главное? Я даю им то, чего не может дать твой суровый, холодный Муспель. Я даю им мечту. Я даю им возможность быть кем угодно, кроме самих себя. Разве это не милосердие? Разве не жестоко заставлять человека быть просто человеком?

— Это ложь, — отрезал Перзавн. — Ты продаешь им фантики, внутри которых пустота. Ты пьешь их жизнь, а взамен даешь галлюцинации. Ты — вампир, который притворяется донором.

— А что есть жизнь, как не галлюцинация? — философски заметил Фондорт, выпуская струю розового пара из жабр. — Твоя «истина» — это холодный камень. Моя ложь — это теплая постель. Люди всегда выберут постель, Перзавн. Ты борешься с человеческой природой.

— Я борюсь с паразитом, который эксплуатирует эту природу, — сказал Перзавн.

Он поднял руку. Белый огонь собрался на кончиках его пальцев, формируясь в ослепительное лезвие.

— Ты думаешь, ты сможешь убить меня? — пробулькал Фондорт, и все его тело затряслось, как желе. — Я — не тело. Я — сигнал. Я в каждом экране, в каждом чипе, в каждой молекуле «Нектара». Я в их головах! Убьешь меня — они сойдут с ума и разорвут тебя, их «спасителя», на части.

— Рискну, — кивнул Перзавн.

Фондорт вдруг перестал смеяться. Его лицо исказилось злобой.

— Охрана! — взвизгнул он.

Из стен выдвинулись турели. Лазерные лучи скрестились на Перзавне. Но он не стал уклоняться. Он сделал то, чего Фондорт не ожидал.

Он прыгнул в бассейн. Прямо в гущу светящейся слизи, к жирному телу монстра. Субстанция обожгла его кожу не жаром, а удовольствием. Это был концентрат чистого, дистиллированного наслаждения, который для существа из Муспеля был подобен яду. Перзавна накрыла волна эйфории — такой сильной, что сердце чуть не остановилось. Ему захотелось закрыть глаза, раствориться, стать частью этого бульона, забыть о войне, о боли, о долге.

«Сдайся, — шептала слизь, проникая в поры. — Здесь так хорошо. Здесь тепло. Здесь тебя любят. Здесь ты дома».

Это была страшная пытка удовольствием. Воля Перзавна начала таять, как воск на огне.

Но в глубине его сознания прозвучал голос Доримера, грубый и отрезвляющий: «Проснись, идиот! Это помои!». И этот окрик стал якорем.

Перзавн открыл глаза (хотя они горели от кислоты счастья). Он нащупал скользкое, жирное тело Фондорта. Монстр пытался уплыть, визжа от страха, но в этом бассейне ему было некуда деться.

Перзавн обхватил толстую шею Фондорта руками. И выпустил весь заряд Муспеля, который у него был.

Это был не луч, не искра. Это был взрыв сверхновой внутри замкнутого объема. Белый огонь, холодный и беспощадный, ударил в самую суть Фондорта, в его гнилую душу, в центр сигнала.

Слизь в бассейне закипела. Она начала менять цвет с розового на черный, потом на прозрачный, как вода. Иллюзия распадалась на молекулярном уровне.

Фондорт закричал — и этот крик услышал весь город. Он транслировался через все динамики, через все нейроинтерфейсы. Это был крик умирающей фальшивой грезы, вопль исчезающего дурмана.

Тело монстра под руками Перзавна начала плавиться, испаряться. Огромная туша сдувалась, как проколотый воздушный шар, оставляя после себя только зловонную черную жижу.

Перзавн стоял на дне пустого бассейна, по колено в грязи. Он тяжело дышал. Его кожа была сожжена, одежда превратилась в тряпки. Но он был жив, и огонь внутри него горел чище, чем когда-либо.

Снаружи что-то происходило. Музыка стихла. Небо над городом начало мигать, как неисправный экран, а потом погасло. Вечные голограммы исчезли, открыв настоящее, серое, закопченное небо...

Перзавн выбрался из бассейна и подошел к окну. Город внизу погрузился во тьму. Только аварийное освещение и фары машин выхватывали куски реальности. Толпы людей стояли на улицах, растерянные, оглушенные тишиной. Многие падали на колени, их рвало — ломка началась мгновенно. Кто-то кричал, кто-то плакал.

Эйфория умерла. Осталась только голая, неприглядная, болезненная жизнь.

Дверь пентхауса открылась. Вошел Доример. Он выглядел ужасно: один глаз заплыл, рука висела плетью, но он улыбался своей жуткой улыбкой.

— Выключил рубильник? — спросил он.

— Да, — ответил Перзавн, глядя на город. — Теперь им будет больно. Очень больно.

— Боль — это признак жизни, — сказал Доример, подходя к нему. — Пока они чувствуют боль, они еще могут быть спасены. Боль лучше, чем бесчувствие. Фондорт мертв?

— Растворился, — кивнул Перзавн.

— Отлично. Две головы змея отрублены: Тррдид и Фондорт. Осталась третья, самая главная.

— Майгаж?

— Ага. Теперь он не сможет прятаться за своими марионетками. Мы разрушили его экономику, его идеологию и его развлечения. Ему придется выйти к нам самому. Он гол, как и этот город.

Доример указал рукой на горизонт. Там, за чертой мертвого города, на пустошах, начинали собираться тучи. Они были странными — фиолетовыми, геометрически правильными, светящимися изнутри холодным, мертвым светом. Земля начала дрожать.

— Он идет, — сказал Доример, и в его голосе прозвучало предвкушение финальной битвы. — Он понял, что мир его, каким бы ни был он бездарным и топорным на этот раз, рушится. Теперь он попытается уничтожить нас, просто стереть с лица земли, аннигилировать.

Перзавн почувствовал, как остатки огня в его груди отзываются на этот вызов. Это был финал. Больше никаких игр, никаких масок. Чистая сила против чистой силы. Истина против Лжи.

— Пойдем встретим его, — сказал Перзавн.

Они спустились вниз. Адонисы разбежались, как только исчез сигнал Фондорта — их искусственная храбрость исчезла вместе с хозяином. Перзавн и Доример вышли из Пирамиды и пошли по улицам, заполненным стонущими людьми. Не были ни времени, ни нужды помогать им. Сейчас помощь была в другом. Сейчас нужно было убить причину болезни.

Они вышли за пределы города, на пустырь, покрытый шлаком и ржавым металлом. Здесь они остановились и стали ждать.

Небо раскололось. Из фиолетовых туч начало опускаться Нечто. Это не была фигура человека или монстра. Это была гигантская геометрическая структура, постоянно меняющая форму — шар, куб, додекаэдр, лента Мебиуса. Она сияла светом, который резал глаза, светом, который искажал пространство.

Майгаж явился в своем истинном обличии — как Абстракция, желающая поглотить Конкретность.

— Ну, вот и папаша, — сплюнул Доример. — Готов к драке с геометрией, Перзавн?

— Всегда готов, — ответил Перзавн, и его тело начало светиться, превращаясь в живой факел белого огня. — Давай закончим это.

Майгаж опустился ниже. Его «тело» начало разворачиваться, пытаясь накрыть собой весь мир, переписать его заново. Щупальца, состоящие из формул и кристаллических решеток, потянулись к двум маленьким фигуркам.

— Прыгай! — крикнул Доример.

И они прыгнули. Не в сторону, а прямо в центр, в самое сердце геометрии, в ядро сущности. Это был прыжок веры, прыжок в абстрактное ничто.

Внутри Майгажа не было пространства. Там была чистая информация, воля к форме. Перзавн почувствовал, как его пытаются разобрать на атомы, переписать, сделать частью узора.

— Нет! — закричал он. — Я — не узор! Я — огонь!

Он выпустил всё. Каждую каплю Муспеля. Каждую крупицу своей сущности. И Доример сделал то же самое.

Два взрыва слились в один. Белый и Красный. Холод и Жар.

Структура Майгажа не выдержала. Она была создана для подчинения, а не для сопротивления абсолютной свободе. Геометрия лопнула. Фигуры рассыпались. Небо взорвалось светом, который смыл фиолетовые тучи, смыл серость, смыл ложь.

Перзавн падал. Он падал сквозь свет, чувствуя, как его тело исчезает, растворяется в сиянии. Он видел, как внизу, на земле, люди поднимают головы. Он видел, как на их лицах появляется не страх, а надежда. Он видел, как мир становится реальным.

Он умирал, но это была самая счастливая смерть во вселенной. Он возвращался домой, в Муспель, зная, что оставил за спиной свободу.

А внизу, на куче шлака, сидел Доример. Он был жив. Он смотрел вверх, на исчезающую искру своего друга, и улыбался.

— Иди, Перзавн, — прошептал он. — Ты свое отработал. А я останусь. Пригляжу за этим детским садом.

Он поднял с земли камень, подбросил его и поймал. Камень был теплым, шершавым и настоящим.

Доример встал и пошел к городу, который только начинал просыпаться от долгого, кошмарного сна. У него было много работы.