Не марай губы

Прости меня, Лёшенька. Миленький мой. Родной.

Я эти слова копила семь дней. Семь дней, пока тело жгло огнём, а губы не слушались. Я знала, что должна успеть. Не попрощаться — прощения попросить. За то, что оставляю тебя одного. За то, что ты видел, как я мучаюсь. За то, что вёз меня в той коляске, руки твои дрожали, а ты улыбался.
Я всё помню.

Как ты привёз меня в город, думая — там спасут. Как у меня из носа хлынуло — тёплая, своя кровь, а я испугалась не смерти, а того, что ты испачкаешься, пока меня держишь. Как потом, в чужой спальне, у чужих людей, я отворачивалась от еды — глотать уже не могла, больно. Но не говорила тебе. Ты бы снова врачей звал, а они бы снова руками разводили.

Ты кормил меня последней ложкой творожка утром, тринадцатого. Я захлебнулась, но съела. Для тебя. Чтобы ты видел — я ещё борюсь.
А потом ты читал надо мной. Я слышала каждое слово, Лёшенька. Не уходила. Левит, тринадцатую главу. Ты читал, а я лежала и думала: вот бы он сейчас замолчал и просто положил руку мне на сердце. Но ты читал. Ты верил: если читать, смерть отступит. Но она не отступила. Она стояла у изголовья и ждала.

В шесть одиннадцать я открыла глаза. Ты даже вздохнуть не успел. Я смотрела на тебя, а сама уже не дышала. И знаешь что? Мне не было страшно. Мне было только жалко тебя. Твой взгляд, когда ты понял, — вот это было невыносимо. Ты целовал мои руки, сухие, уже чужие руки, а я хотела сказать: «Не надо, милый, не марай губы».

Но не смогла. Я уже ушла.
А теперь я смотрю на тебя оттуда — из тишины, которой меня научила смерть. Ты сидишь в нашей комнате. Не плачешь. Гладишь подушку, на которой лежала моя голова, и что-то шепчешь. Я не слышу, но знаю. Ты просишь вернуться.

Но иногда ты не шепчешь. Иногда ты садишься за стол, зажигаешь лампу — нашу, с треснувшим абажуром, помнишь, мы ещё спорили, выкидывать или нет, — и пишешь. Я вижу, как движется твоя рука. Вижу, как ты останавливаешься, трёшь переносицу, зачёркиваешь. Ты стал писать стихи, Лёшенька. Мой Лёшенька, который никогда не рифмовал ничего, кроме тостов за столом. Ты пишешь для меня. Я знаю.

И вот вчера ты прочитал вслух. Встал посреди комнаты, держа листок, и голос твой дрожал, как тогда, когда ты вёз меня в коляске. А я слушала. Из тишины. Затаив дыхание, которого у меня больше нет. Ты читал:

Ах, миленькая моя, родная!
Вот год прошёл, как ты ушла.
И каждый раз переживая,
Хочу сказать, прости меня.

Я помню те минуты угасанья
И боль твоей страдающей души,
Тот нежный взгляд в тускнеющем прощанье,
Мне говорил: «Мой родненький прости».

Ты уходила тихо, без старанья.
Был слабый звук в дыхании твоём:
Он доносил протяжно: «До свиданья.
Мы встретимся и будем там вдвоём».

Тот отзвук неизбежной горькой боли,
Из сердца выйдет тихо, не спеша,
Мы встретимся, таков завет природы.
И снова обретёт покой душа.

Ты замолчал. Сложил листок пополам. И заплакал, Лёшенька. Впервые за год.
А я хочу, чтобы ты знал. Я слышала. И я не учитель, не критик, я не знаю, правильные ли рифмы и верный ли размер. Но я знаю другое. Ты сказал «прости». Ты понял. Не я одна просила прощения. Ты тоже — за то, что не смог спасти, за то, что читал Левит вместо того, чтобы просто держать руку на сердце, за то, что жив, когда меня нет.

Глупенький мой. Тебе не за что просить прощения. Ты был всем. Ты и сейчас — всё.
Твои стихи неуклюжие, Лёшенька. Но они — ты. Настоящий. Без улыбки, которую ты надевал, чтобы я не боялась. Без врачей, без чтения, без попыток откупиться от горя словами. Просто ты. И я люблю их, как любила твои руки с въевшимся машинным маслом, которое не отмывалось до конца, сколько ни три.

Ты стал писать. Стал говорить со мной. Может, для этого я и должна была уйти — чтобы ты наконец заговорил. Не Писанием, а собой.

Ты думаешь, кончилась боль. Моя кончилась. А твоя — начала превращаться во что-то другое. В слова. В рифмы. В то, что останется, когда ты уйдёшь.

Только ты живи. Слышишь? Живи. Пиши, если пишется. Не можешь писать — не пиши, я и так всё знаю. Я буду ждать. У нас теперь вечность впереди. А пока — спи спокойно. Я твою подушную сторону не занимаю. Я тихо. Я рядом.

Прости, что ушла первой.

Прости, что сделала тебя поэтом.

© А. Светлаков, с. Благовещенка, 2025 г.