Митька

Тишина говорящая

    Полковник фон Дитрих отошёл от колонны ровно на сто шагов. Сто — число, которое он запомнит на всю оставшуюся жизнь, хотя в тот момент просто считал шаги, чтобы заглушить тупую, пульсирующую боль от осколка, застрявшего в правом бедре. Санитар, перевязавший рану утром, сказал, что к вечеру начнётся жар. «К вечеру мы будем в расположении», — отмахнулся полковник и сам удивился своей самонадеянности.

    Лес стоял серый, апрельский. Сырой снег лежал в низинах, но под ногами уже хлюпала вода. Полковник шёл, опираясь на суковатую палку, и злился на себя, на боль, на этот проклятый лес, где в любой момент он мог наткнуться на затаившихся партизан или на засаду.
    Он остановился, прислушиваясь. Гул моторов за спиной — три «Пантеры», два бронетранспортёра, штабной «Хорьх» — всё это осталось где-то далеко, за полосой молодого осинника. Здесь же, в глубине соснового леса, было тихо. Слишком тихо. Полковник шагнул за корявый ствол старой берёзы и замер. На обломке сосны, поломанной, видимо, прошлогодней бурей, сидел мальчуган. Лет семи, не больше. Рваный тулупчик, подпоясанный верёвкой, валенки не по размеру. Грязное, но удивительно спокойное лицо. На коленях у мальчика лежала голова молодой косули. Живой. Карие, блестящие глаза её были открыты, она мелко дышала боками, а мальчик гладил её между ушей и что-то тихо говорил.
    Прямо по плечам мальчика, цокая коготками, пробежала тёмно-рыжая белка. Нырнула в дупло сломанной сосны, выглянула, поцокала и скрылась.
    Полковник не поверил глазам. Боль в бедре исчезла. Он стоял, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это видение. Он, прошедший Францию, Голландию, битву за Рейн, обстрелянный, награждённый, видавший тысячи смертей, — он стоял и боялся дышать, потому что впервые за много лет борьбы с самим собой увидел что-то, что не укладывалось ни в какие тактики, стратегии, планы.
    Мальчик обернулся и поднял на него глаза — серые, глубокие, спокойные, — и улыбнулся.
— Здравствуй, Карлхен, — сказал мальчик. — Мама звала тебя Карлхен? Она говорила, что ты любишь, когда тебя так называют. Ты только не бойся, я не колдун, просто я… вижу.
    Полковник открыл рот, чтобы произнести: «Was ist das?» — но не услышал собственного голоса. Он не услышал, как упала с сосны прошлогодняя шишка, как где-то вдалеке залаяла собака, как заурчал, набирая обороты, мотор «Пантеры». Все звуки исчезли, словно их выключили в одно мгновение. Остался только голос мальчика.
— Ты оглох, Карлхен. Это пройдёт. Но сейчас ты слышишь только меня. И это правильно. Потому что я скажу тебе то, что никто другой не скажет. А ты поверишь. Потому что по-другому ты не сможешь.
    Белка снова выскочила из дупла, пробежала по плечу мальчика, перепрыгнула на рукав полковничьей шинели и замерла, глядя ему в глаза чёрными бусинками.
— Не спеши, — продолжал мальчик. — Боль в бедре утихнет через час. Осколок вытащит военный врач, когда вы вернётесь в расположение. Но ты запомнишь этот день не из-за осколка, а из-за меня. Твоя маленькая дочь — Анна… ей сейчас только год — выйдет замуж за русского. Это буду я, Карлхен, я — тот русский. Только она и я сначала вырастем. А ты… ты будешь генералом и подаришь мне на свадьбу свои офицерские часы и научишь меня прививать розы, договорились?
    Мальчик поднялся, осторожно переложил голову косули на мох, погладил её в последний раз. Косуля вздохнула, закрыла глаза и затихла.
— Она была смертельно ранена. Я её провожал, — просто сказал мальчик. —  А ты, Карлхен, не умирай, ты ещё будешь нужен.
    Он шагнул в сторону, обогнул полковника, легко перепрыгнул через упавший ствол и исчез в зарослях орешника. Белка спрыгнула с шинели, пометалась и скрылась за малышом.

    Звуки вернулись резко, оглушительно: лязг гусениц, крики «Schneller!», свистки. Полковник фон Дитрих стоял, прислонившись к берёзе, и смотрел туда, где только что был мальчик. Боль в бедре утихала. Он снял фуражку, вытер пот со лба.
— Карлхен, — прошептал он одними губами, — никто, кроме матери, меня так не называл, только мать. Она умерла в сорок первом, после рождения внучки...
    Он постоял ещё минуту, потом развернулся и, прихрамывая, пошёл к дороге, где его уже искали адъютанты.
    Через час, как и было сказано, боль ушла. Осколок вытащил врач. А через три месяца полковник фон Дитрих попал в плен под Оршей, потому что в самый ответственный момент засомневался в приказе. Он не мог объяснить, почему засомневался, он просто вспомнил серые глаза мальчика на обломке сосны...

   Из дневника полковника фон Дитриха. Запись от 27 апреля 1942 года:
«Сегодня я встретил русского ангела, он назвал меня Карлхен. Он сказал, что женится на моей дочери. Я не стал стрелять, даже руку не поднял... Может быть, это и есть поражение? Ни когда кончаются патроны, а когда кончается желание стрелять в тех, кто знает твоё детское имя».

Документы, которых не ждали

    Июль 1944 года. Восточный фронт, район Бобруйска.
    Группировка «Центр» дышала на ладан. Полковник фон Дитрих понял это раньше других — ещё в апреле, после встречи с мальчиком в лесу. Он тогда не придал значения детскому лепету, но подсознание запомнило: «Ты ещё будешь нужен, не умирай».
    К июлю его батальон был вдавлен в болото, — русские танки замкнули кольцо за пять часов. Полковник сидел в блиндаже, перебирал карты и прикидывал шансы: один из десяти — прорваться, три из десяти — сдаться, остальное — смерть.
— Герр оберст, связь со штабом армии прервана. Радист убит, — доложил адъютант.
— Значит, мы в ответе сами за себя, — ответил Дитрих и вдруг чётко, как приказ, понял: вот он — момент. Тот самый, о котором говорил мальчик, выбирай!
    Он достал из планшета картонную папку с грифом «Nur f;r Offiziere». В ней находились:
— схема обороны всей группы армий «Центр» на ближайшие две недели;
— коды радиосвязи с резервами;
— список негласных союзников среди нейтралов;
— а главное, письменный приказ командующего — отступать на запад, бросив всё — и тяжёлую технику и госпитали.
    Если этот документ попадёт к русским, они поймут, что немцам уже не до наступления, они драпают... И тогда русские войска ударят всей мощью.

— Что прикажете, герр оберст? — спросил адъютант.
— Собрать всех офицеров, будем прорываться, — сказал Дитрих, — но не к своим, а к русским.
    Адъютант побледнел:
— Вы с ума сошли?
— Это приказ, не обсуждать!Выполняйте.
Я спасу её, Клара. И она пока не знает, что вырастет красавицей и  выйдет замуж за русского.

    Прошло шесть часов.

    Колонна из тридцати человек (офицеры, несколько солдат, два санитара) вышла на восточную опушку. Дождь лил как из ведра. В трёхстах метрах — русские окопы.
    Полковник поднял белый флаг — не тряпку, а из наспех сшитых подворотничков — и пошёл вперёд. Он хромал — осколок в бедре всё ещё ныл к погоде. За ним шёл адъютант с картонной папкой на вытянутых руках.
— Не стрелять! — крикнул он по-русски. Он знал всего три фразы, и эта была первой.
    Из окопа высунулся молоденький лейтенант с худым, бледным лицом. Покосился на папку, на кровавые потёки на галифе полковника (шов от осколка всё же разошёлся).
— Фриц, бросай оружие и шагай ко мне. Один.
    Дитрих бросил «Вальтер» в грязь и, подняв руки, подошёл почти вплотную.
— У меня секретные документы. Здесь то, что нужно вашему командованию. Я сдаюсь, но говорить буду только с генералом.
    Лейтенант усмехнулся:
— Генерала ему, видите ли, подавай. А ты-то кто такой?
— Полковник вермахта Карл фон Дитрих. Позовите кого-нибудь постарше званием.

В штабе дивизии

    Через два дня полковника уже везли в штаб фронта. Документы перевели, проверили, перепроверили — всё совпало. То, о чём руководство догадывалось, теперь лежало на столе главнокомандующего: даты, шифры, дислокация войск, всё что обеспечивало успех наступления...
    Благодаря этим бумагам через неделю началась операция «Багратион» — но не та, что планировалась раньше, а эта, что стала реальной теперь. Окружение под Минском, разгром целой армии, сотни километров продвижения советских войск...

Полковник сидел в подвале, пил кислый чай и ждал расстрела. Но не дождался. Вместо следователя пришёл тот самый генерал — пожилой, с уставшими глазами.
— Вы нам дали то, что не дали бы ваши же офицеры, почему?
    Дитрих молча положил на стол фотографию маленькой девочки в коротеньком платьице, стоящей на ножках и державшейся ручками за стул.
— У меня в Бреслау есть маленькая дочь, я хочу, чтобы после войны она выросла и вышла замуж не за эсэсовца, а за человека. А как я это сделаю, если буду мёртв? Или если она будет мертва? Ваша Красная армия вот-вот будет в Бреслау. Я не хочу, чтобы её убили, ей всего только один год...
    Генерал помолчал, взял фото, всмотрелся и вернул полковнику.
— Ладно. Будете жить в лагере для военнопленных. Ну, не генеральском, а в общем, а там… посмотрим.
— Благодарю, — сказал полковник. И, немного подумав, добавил: — Если когда-нибудь к вам попадёт русский солдат по имени Дмитрий, передайте ему: «Карлхен не забыл».
— Какой ещё Дмитрий? — нахмурился генерал.
— Тот, который видит насквозь, вы его узнаете. И он уже знает, что мою дочь зовут Анной.
    Генерал перекрестился… не то чтобы он верил, но на фронте он навидался всякого — да и привыкаешь ко всему.

    Прошли годы.

    9 мая тысяча девятьсот шестидесятого года на Красной площади, к герою Советского Союза, капитану Кремлёвского полка, во время праздничного парада в честь 15-летия Победы в Великой Отечественной войне подошёл генерал-оберст Карл фон Дитрих с дочерью Анной…
— Здравствуй, Карлхен!
— Здравствуй, Анечка! — поздоровался с ними Дмитрий…