Вам нравится чердак или подвал? Вызов

Глава первая. Вызов голодного духа
Обычный день в городе. Туман стелется по улицам Владивостока, густой и липкий, как дыхание моря, пропитанного солью и тайнами. Хмуро и серо, небо давит низкими тучами, а ветер воет без остановки, выдувая свою известную песню — протяжный, надрывный вой, что проникает в кости. Кто-то слышит в этом вое лишь звуки стихии, беспощадной и слепой, а кому-то, наделённому другим слухом, слышится истина: "Есть хочу, я голодна, совершайте быстрее плохие поступки, мне нужна ваша скверная энергия. Не медлите, я уже близко!" В такие дни азиатский квартал Миллионка оживает по-особому — лабиринт узких улочек, где китайские лавки сшиты с русскими трактирами, а воздух пропитан ароматом ладана, жареного риса и чего-то гнилостного, древнего. Здесь, в сердце бывшего Миллионка, витала мистическая аура: тени зданий шевелились сами, фонари мигали без ветра, а по ночам из подвалов доносились шёпоты на маньчжурском — голоса тех, кто скитался между мирами. Говорили, что квартал построен на костях контрабандистов и беглых духов, приплывших из Цинских провинций; здесь ритуалы таоистов смешивались с шаманскими обрядами коренных народов, и голодные гу хун — э гуй — ждали лишь вызова, чтобы вырваться на свободу.
Лангелитье, хозяин доходных домов, жил хорошо. Его владения — сеть ветхих особняков конца XIX века — тянулись по окраинам Миллионка и Светланской: мрачные здания с толстыми стенами, узкими окнами-колодцами и подвалами, где влага сочится сквозь камень, а чердаки скрывают паутину веков. Дом на Алеутской — с резными наличниками, где жильцы жаловались на "шаги по ночам"; доходный на Светланской — с внутренним двором, где ветер завывал особенно громко; и тот, что у порта, с запахом соли и ржавчины, где пропадали одинокие моряки. Лангелитье сдавал их дешево, но жёстко — договоры с мелким шрифтом, штрафами и "правилами дома", которые никто не читал внимательно. Жильцы платили, но уходили редко — кто-то забывал ключи, кто-то "терял" вещи, а кто-то просто... исчезал.
Однажды ему пришлось обратиться к предсказателю, которых много было тогда в азиатском квартале Миллионка. Предсказатель отказался помогать мужчине, ну когда тот стал настаивать, согласился. Однако его согласие не означало, что он приступит к работе прямо сейчас. Ведь та просьба, с которой обратился Лангелитье, была иррациональна и отвратительна. Однако предсказатель был кое-что должен членам триады, к которым обратился Лангелитье, и поэтому предсказателю ничего не оставалось, как только выполнять свою работу.
Ну давайте ближе к сути. Господин Лангелитье был очень болен, надежды на излечение почти не было, хотя конечно был один способ излечения, но он был связан с потусторонним. Болезнь — чахотка в четвёртой стадии — пожирала его изнутри: лёгкие горели огнём, кожа пожелтела, ци угасала, как свеча в тумане. Врачи качали головами, а китайские травники шептали о "духах, что крадут дыхание".
Предсказатель велел господину Лангелитье явиться через 9 дней — именно столько времени нужно было предсказателю, чтобы подготовиться к ритуалу. Жёлтых табличек нужно было же готовить в количестве четырёх штук. Когда обратился к настоятелю из буддийских храмов-кумирен, тот отверг просьбу и даже выгнал предсказателя. Ибо то, что просил предсказатель, было омерзительным. Предсказатель по просьбе Лангелитье хотел вызвать голодного духа. Это был сложный ритуал и запрещённый в буддийских храмах. Предсказатель давно бы уже отступил, но помня о своём долге перед триадой, был вынужден довести всё до конца.
И вот этот момент настал. Господин Лангелитье явился в назначенный вечер. Ждали ночи, потому что голодные духи являются на призыв только ночью. Комната в подвале Миллионка — тесная, с алтарём из чёрного дерева, окружённым жёлтыми фу-таблицами, исписанными красными иероглифами: "Чжун Куй", "Изгнание э гуй", "Разрыв ци". В воздухе висел дым благовоний — густой, удушливый, с привкусом гнили. Предсказатель, в красном халате, с колокольчиком в руке, шептал заклинания на смеси маньчжурского и кантонского, постукивая по полу бамбуковой тростью. Сначала ничего не получилось. Вероятно, ни один дух не пожелал сомнительной сделки — ветер за окном лишь усилился, но без отклика. Потом наконец призыв был услышан.
Явилась старуха. Её душа была ещё не до конца мертва для мира, поэтому иногда её облик дрожал и менялся — превращалась в юную деву с чёрными косами или соблазнительную даму средних лет с глазами, полными голода. Но основа оставалась: сгорбленная фигура в рваном ханьфу, кожа пергаментная, глаза — зелёные провалы, клюка из кости в костлявой руке.
— Я здесь, — прошептал дух, голос — как шорох сухих листьев, с эхом в голове. — Я знаю, что ты хочешь. Но что ты отдашь взамен?
— Всё, что пожелаешь: деньги, драгоценности, всё, чем владею, — бери.
— Зачем мне твой хлам, — засмеялась старуха, оскал беззубой пасти. — Мне нужны живые души, их ци, их страх!
— А где мне их взять? Я готов, только скажи!
— Чем ты владеешь кроме золота? — сморщилась дух, её тень удлинилась по стенам. — Мне пора, думай быстрее, а то съем тебя!
— У меня есть дом, даже не так — у меня есть доходные дома, и в них живут жильцы. Хочешь забрать дома с жильцами?
— Это разумное предложение. Ты отдаёшь мне дома навсегда?
— Да! Если ты остановишь боль!
— По рукам... — начала говорить старуха, но предсказатель перебил её с поклоном.
— Госпожа, так нельзя! Вы не можете жить вечно. Должен быть кинжал, который в конце концов отправит вас к создателю.
— Я знаю свои права! — закричала старуха, её облик вспыхнул — дева сменилась скелетом. — Не я пришла сама в голоде, а ты вызвал меня! Ты дал мне бессмертие сейчас!
— Тогда я сам сделаю кинжал! Вы согласны?
— Да. Только я не должна знать, где кинжал и когда вонзится в меня.
— Тогда завершим ритуал через три дня.
— Голод заставляет меня! — старуха погрозила пальцем, её клюка стукнула по полу — тук! — и ветер в комнате взвыл. — Но не надейся сохранить свою душу.
В комнате посветлело, старуха исчезла, оставив после себя запах плесени и пустоты.
— Господин, — предсказатель поклонился, вытирая пот, — дайте мне ключи от всех доходных домов, которые вы хотите передать голодному духу.
— Зачем тебе ключи, — удивился Лангелитье, кашляя кровью.
— Вам ключи больше не нужны, а я сделаю из них кинжал.
— Хорошо, когда я приду через три дня, я отдам тебе все ключи.
Ритуал обмена
Через три дня Лангелитье вернулся — ещё более больной, с глазами, полными тени. Предсказатель ждал в той же комнате, на алтаре — связка ключей от всех домов, переплавленная в кинжал: рукоять из чёрного железа, лезвие с гравировкой иероглифов, острое, как голод. Старуха явилась мгновенно — её стук эхом отозвался в стенах Миллионка.
— Пора, — прошептала она. — Болезнь твоя — моя.
Лангелитье обнажил грудь — кожа пожелтела, вены чёрные, как корни. Старуха приблизилась, её пасть раскрылась неестественно широко, глаза вспыхнули зелёным. Она не касалась — просто вдохнула. Болезнь, четвёртая стадия, чахотка, что разъедала лёгкие, вырвалась из тела Лангелитье чёрным дымом — густым, ядовитым, с привкусом гнили и крови. Гу хун морщилась, её лицо искажалось: дым был горьким, тяжёлым, не такой пищей, как свежая ци, но она жрала жадно, чавкая, вдыхая глубже. Лангелитье корчился — боль вернулась на миг, острее прежней, — но потом выпрямился, дыша свободно, ци полилась в тело потоком.
— Твоя часть выполнена, — прохрипела старуха, облизывая беззубые дёсны. — Теперь моя.
Она взмахнула клюкой — тук-тук-тук! — и эхо разнеслось по всем домам Лангелитье. В ту ночь жильцы услышали стук: в квартирах на Светланской, в подвалах у порта, на чердаках Алеутской. Двери открылись сами. Старуха не ходила — она была везде сразу, её голод разорвался сетью домов. Души жильцов — сотни — тянулись к ней чёрными нитями: крики, стоны, вспышки ци, что она глотала, морщась от избытка, но не останавливаясь. Ветер выл: "Есть хочу...". Дома теперь принадлежали старухе — её владения, её паутина, вечный источник пищи. Лангелитье ушёл исцелённым, но с клятвой в душе: "Жильцы будут приходить... всегда".
Она взмахнула клюкой — тук-тук-тук! — и эхо разнеслось по всем домам Лангелитье. В ту ночь жильцы услышали стук: в квартирах на Светланской, в подвалах у порта, на чердаках Алеутской. Двери не открылись — но нити потянулись: тонкие, невидимые, высасывая ци по капле. Для остального мира жильцы ещё живы — ходят на работу, здороваются с соседями, но бледнеют день ото дня. Их глаза тускнеют, шаги тяжелеют, сон не приносит отдыха. Один за другим они будут уходить к старухе — кто ночью услышит стук и ответит, кто просто уснёт навсегда, мумией в постели. Дома теперь принадлежали старухе — её владения, её паутина, вечный источник пищи, где ци сочится медленно, как медленный яд. Лангелитье ушёл здоровый, но клятва повисла в воздухе: "Жильцы будут приходить... всегда, по одному"