Последняя любовь профессора Бородина часть 3 Ольга

Глава 11

- Я всё понимаю. Техника вторгается в нашу жизнь неумолимо и изменяет мир. И изобразительное искусство, тоже стремительно меняется, как часть мира. По моему мнению, роковой удар живопись получила, когда появилась качественная цветная фотография. Весь академический натурализм был обесценен и потому обречён. Ведь теперь можно запросто сделать цветную фотографию, увеличить её и просто глаз не оторвать. Портрет, пейзаж, натюрморт, да что угодно. Всё быстро и недорого заменяется фотографией.  Остаются, разве что, библейские сюжеты, да кому они нужны в двадцатом веке? Не в смысле художественной ценности, а в смысле движения и развития. Так что прогресс неумолим, это неизбежно.


Посмотрите вокруг, сейчас техника повсюду, она диктует свои условия; бытовые, профессиональные, семейные, творческие. Всё подчиняется ей. А что может быть, более материальным, чем машины и техника? Искусство тоже подчиняется технике. Можно спорить и заламывать руки – это факт. Но всё это субъективные переживания, эмоции, если хотите.


Тут Сергей Петрович задумался ненадолго, уставившись в пространство, хмыкнул, как бы, вспомнив нечто забавное, и продолжил:

- Вы сами отлично знаете, что было время, когда торжество живописи было бесспорным.  И она великолепно отображала действительность. Опять же, пейзажи, портреты, натюрморты.  Я считаю, что это были самые ходовые сюжеты в те времена.  В те классические времена, наряду с живописцами существовали и недурно зарабатывали, рисовальщики. Таких художников-рисовальщиков часто нанимали аристократы, чтобы запечатлеть, к примеру, виды своей усадьбы и парка. Обычно это был тщательно выполненный рисунок тушью. Такой рисунок обладал, как сказали бы сейчас, фотографической точностью. Подобный рисунок и был, по сути, прообразом чёрно-белой фотографии, выполненным художником вручную. Мельчайшие детали прорисовывались тщательно и скрупулёзно. Всё это требовало много времени, и стоили такие работы довольно дорого.


Когда наступила эра фотографии, эти рисовальщики исчезли первыми. А подлинные мастера палитры и кисти, почувствовали, как почва уходит у них из-под ног. Необходимо было быстро перестраиваться.
И тут получается, что чем матёрее и маститее мастер, тем сильнее была его творческая инерция. Зачастую такой художник и не собирался меняться принципиально.


Вакантное место недолго остаётся пустым – заезженная истина, но от этого она не перестаёт оставаться истиной. И на смену лидерам приходят вчерашние аутсайдеры, дилетанты, а зачастую, пройдохи и мошенники, понимаете? – 

Бородин сбоку и чуть снизу, смотрит на спутника, как бы проверяя,
насколько прочно захвачено его внимание, видимо удовлетворившись, он продолжил:

- И всё это происходит, повторяю, закономерно. Вот в чём ужас. Это как закон природы и бороться с этим совершенно бессмысленно. Может импрессионисты первыми почувствовали надвигающийся кризис. Затем стремление к обновлению стало нарастать как снежный ком. Этот ком быстро рос, попутно обрастая грязью пошлости и безвкусицы. Наряду с новыми мастерами появляются уже и новые поклонники, специалисты, коллекционеры. Выдумываются новые названия и направления. Появляются, откуда ни возьмись, новые, искусствоведы и эксперты, рассуждающие заумно и многозначительно. Они работают, как биржевые маклеры высокого класса. И вот уже откровенная мазня, выставляется на ведущих аукционах, как модный бренд, и продаётся за сумасшедшие деньги. Что происходит?


Сергей Петрович заканчивает фразу, уже повысив тон, добавив изрядную долю драматизма. Он даже испустил в конце долгий, скорбный вздох.


Геннадий Генрихович Спроге, чуть повернув лицо, с вежливым   вниманием слушает Бородина. Да, да! Именно он всё это время, внимал страстному монологу бывшего директора. Казалась на удивление обыденно случилась эта знаменательная встреча старых знакомых. Как обычно, будничным утром Сергей Петрович спешил на службу. На постылую, серую службу, и ничего не предвещало перемен.


Воистину, волшебный воздух Парижа творит чудеса!  Только здесь, романтика вдохновения и перемен, разлита буквально во всём, врезана в камень дворцов, музеев, памятников и мостовых. Когда случается такое волшебство, меняется всё; и воздух, и свет, и время.  Сергей Петрович уже ощутил ветер перемен, но ещё не осознавал этого в полной мере.


Спроси его потом о деталях и подробностях встречи, он и сам не смог бы толком ответить. Как говорится, чистая случайность.  Да и не было никаких причин, придавать этой встрече какое-то сакральное значение.  Одно теперь он знал точно – в его жизни грядёт крутой поворот. И это прекрасно.


Глава 12

Как всегда, будничным утром Сергей Петрович спешил на службу. На постылую и серую службу. Непросто складывалась его жизнь и положение в новом мире, после срочного отъезда из страны. По сути, даже во время пика своей карьеры в Москве, при всех регалиях и учёных степенях, он был, прежде всего, администратором, а потом уже профессором и учёным.  Тем не менее, он по праву занимал пост директора Великой Галереи. Но всё это осталось там, в Москве, как и его высокое положение. Но даже в Москве, в непростые времена, Директор вёл аристократический образ жизни. Это обуславливалось его статусом.  А как быть здесь, в Европе? В каком крупном музее он мог рассчитывать на кресло директора? Все тёплые места давно и надолго заняты, а главное, как оказалось, Сергей Петрович не на многое был способен вне Москвы.

Сейчас бы сказали – всё дело в совковом менталитете. Ну, что же, это тоже верно.  В России ведь, сами знаете, всё решают связи. Тут же надо было, в первую очередь, работать и работать профессионально. Здесь всё надо было делать профессионально. Профессионально заводить нужные знакомства и подавать себя. Надо было упорно трудиться и перестраивать свою ментальность. Это открытие больно задело его профессорское самолюбие. Но это был пока только лёгкий щелчок судьбы по его задранному носу. Удары по голове посыпались позже.


Скоро он понял, что устроиться на сравнительную, хоть приблизительно, должность администратора, оказалось для него задачей нереальной. Стать директором художественного музея, пусть даже пониже московского, уровня он здесь не мог. Он понял это довольно быстро. Первое время, благодаря старым связям, он читал короткие циклы лекций. Приглашали его, случалось, на открытия и презентации, как почётного гостя или как любопытную и экзотическую персону. Об этом лучше не думать. Конечно же, если бы Бородин проявил напористость, хорошенько поработал локтями, успевал и был везде и без устали себя преподносил, то всё могло сложиться по-другому. Увы, Сергей Петрович не мог так действовать, даже, в пол силы. Опять всё та же, пресловутая советская ментальность.


Тот нестабильный интерес к его персоне, что был вначале, быстро пошёл на убыль. Устроиться куда-нибудь постоянно на профессорскую должность ему так и не удалось. Почему у Сергея Петровича случилось всё так категорично, долго объяснять, и не в деталях дело. Хотя, может показаться, что без дьявола, всё-таки, здесь не обошлось.


Прошло около девяти лет, с того рокового проигрыша. Как ни странно, он почти не вспоминал о нём. Да и некогда теперь было предаваться воспоминаниям. А может он запретил себе даже думать, о роковом переломе в его жизни, как о чём-то предопределённом и неотвратимом. Теперь уже, какая разница. Гораздо проще было поверить, что все беды свалились ему на голову по вине родного государства, затеявшего очередные репрессии, потерей контроля, приведшего к проигрышу, отсутствие семейного тепла, одиночества.  Причины всегда найдутся.


Несмотря на трудности адаптации, возраст и нехватку денег, Сергею Петровичу удавалось сохранять ясный ум и сносную физическую форму. Так что он вполне годился для той роли, которую ему ещё предстояло исполнить. 


А пока старые приятели бредут по улице, мило беседуют, и думается Сергею Петровичу, что и Геннадий Генрихович тоже искренне, как и он, рад неожиданной встрече, и слушает его с искренним интересом. А Сергей Петрович говорил, говорил и не мог остановиться. Разумеется, наш милый профессор мог говорить только об искусстве.   


Спроге вытащил изящный портсигар, открыл и с доброй, даже ласковой улыбкой, протянул его Сергею Петровичу. Тот взял тонкую, душистую сигарету, пышно поблагодарил его и прикурил от любезно поданной зажигалки. Потом хмыкнул, как бы вспомнив нечто занятное, и заговорил с весёлым напором:

- Со мной недавно приключился забавный случай. Даже не случай, а скорее эпизод. Я тогда усиленно практиковался во французской грамматике и много читал. И толстые глянцевые журналы о современном искусстве в том числе. Как-то в одном таком журнале, мне попалась любопытная статейка. В конце журнала была рубрика, «Арт-калейдоскоп», где описывались всякие курьёзы из мира современной живописи. Один такой случай захватил моё внимание. Я ощутил в нём некое созвучие с тем, что тогда так занимало мои мысли. Это был как бы прямой ответ на мучавший меня вопрос: откуда берутся все эти напыщенные кретины, ценители кубизма и прочего абсурда.  Ведь они при этом совершенно искренни, в своей сдвинутой набекрень, эстетике. А главное – они богаты, и готовые выложить огромные деньги за эти «шедевры».
И вот какой казус приключился с одним из таких «богатеньких Буратино», я сознательно употребляю здесь эту народную метафору, и вы скоро поймёте почему. Разумеется, «Буратино» тот был из финансовой элиты, из той её важной части, что бывает так увлечена высоким, элитарным искусством. Так вот, приобрёл он как-то очередной шедевр для своей коллекции. И прикупил не кого-нибудь, а самого Пикассо!  Отвалил за него, разумеется, сумасшедшее деньги.


Чтобы разделить восторг от нового приобретения пригласил, как положено, кучу гостей. Накрыл стол. Ну, вы понимаете? Пикантность ситуации была в том, что «Буратино» имел заболевание или врождённый дефект зрения. Знаете, он не ощущал перспективы и с трудом определял расстояние до предметов. Что он там видел на самом деле и как представлял себе мир, кто его знает. Может быть, как сам Пикассо.


Так вот во время показа, охваченный экстазом, «Буратино» потерял ориентацию в пространстве и пробил своим носом дыру в драгоценной холстине! 


Тут Бородин взглянул на Спроге искоса, и ехидные искорки засверкали в его глазах, - помните, как сказочный Буратино пробил носом нарисованный очаг в каморке папы Карло? Вот почему я называю его «Буратино». Честно говоря, пробил дыру наш «Буратино» не носом, а локтем, хотя какая уж тут разница. Дыра-то настоящая!  Меня ужасно развеселила эта история. Какая чудесная метафора! Она в полной мере отражает положение вещей. 
- Бородин резко остановился и придержал рукой Спроге. Глаза его сияли. - Вдумайтесь – утончённый ценитель высокой живописи имеет серьёзные проблемы со зрением! Каково?! Представьте, к примеру, изысканного меломана со слуховым аппаратом в ухе! Может, сравнение не совсем корректное, но своей абсурдностью отлично характеризует существующее положение, вы не находите?


Геннадия Генриховича тоже весьма позабавил этот случай, больше смахивающий на анекдот. Он искренне рассмеялся, но не сделал каких-либо замечаний или ещё что-то в этом роде. Он вообще, слушал Сергея Петровича очень внимательно, и даже заинтересованно, но преимущественно молча. А Сергей Петрович совершенно не обращал на это внимания. Он говорил, говорил и не мог наговориться. Им овладела какая-то эйфория. Он наконец-то нашёл благодарного и достойного слушателя! Слушателя, способного по достоинству оценить его неординарные размышления. И в самом деле, не рассказывать же уважаемому профессору о житейских и бытовых проблемах. 


Геннадий Генрихович, повернул голову и как-то особенно взглянул на Бородина.


- Сергей Петрович, - сказал он, воспользовавшись редкой паузой – я совершенно забыл вас спросить, вы никуда не спешите? Бородин даже остановился от неожиданности. Осознание того, что он, возможно, задерживает профессора, больно укололо его самолюбие. Спроге чутко уловив его смятение, улыбнулся и коснулся его плеча:


- Нет, нет, не подумайте, что я хочу от вас отделаться. Просто у меня сегодня куча свободного времени, слушать вас одно удовольствие, вот я и спросил, может у вас дела, а я вас задерживаю? - Его такт и теплота были настолько искренни, что Бородина окатила очередная волна умиления.


- Ну что вы, что вы, - растроганно заговорил Сергей Петрович – напротив!  - Он даже остановился, глядя на профессора повлажневшими глазами. – Поверьте, дорогой профессор, я несказанно рад нашей встречи. Вы не представляете, какое это счастье – простое человеческое общение с достойным и умным собеседником, да ещё и на родном языке. Здесь, в этом мире, - он сделал рукой широкий жест – совершенно не цениться подобное общение. О чём-то высоком, прекрасном, или даже о совершенно абстрактном. Здесь абсолютно некому открыться душой. Просто это никому не нужно – всех интересуют только деньги.   


- Вы правы, коллега, - вздохнул Спроге – но именно тут, за рубежом я сделал для себя удивительное открытие – я совершенно русский, по сути, человек. Иначе откуда такая потребность в глубоком и искреннем общении, желании открыть душу? Согласитесь, это ведь так по-русски.


- Да, да, дорогой коллега, - растроганно подхватывает Сергей Петрович, -  вы удивительно точно уловили мою потребность и то, чего я здесь лишён. И даже ваша тёплая ирония так трогает моё сердце.


- Вот и чудесно!  Поэтому я предлагаю продолжить наше общение и заодно перекусить где-нибудь в уютном и тихом местечке.


- Простите, но вы забыли о моей службе. Я и так злоупотребил вашим временем… - он умолк, сконфуженно, но Спроге тут же пришёл ему на помощь:


- Сергей Петрович! Милый друг, - с неожиданным пылом воскликнул он, и Бородин опять увидел того, прежнего рижского профессора, что поразил его когда-то своей непосредственностью и дружелюбием. А Спроге вдруг приобнял его и добавил загадочно, - я как раз собираюсь сделать вам деловое предложение, более подходящее вашему статусу. Ну, так как, вы согласны его выслушать?


 Он сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.  Сергей Петрович смотрел некоторое время на него, а потом спросил с робкой надеждой:


- Вы серьёзно?


- Серьёзней не бывает. Вам, я думаю, порядком надоела ваша скучная должность, вы достойны гораздо большего, ну, так как?


- Хорошо, я согласен.

- Прекрасно! Это просто невероятная удача, что я вас встретил сегодня. Итак, да здравствует ветер перемен! К чёрту вашу работу. Минут через тридцать позвоните и скажете, что завтра придёте за расчётом. Скажите, что дело не терпит отлагательств, и все подробности завтра.  А теперь – такси и в ресторан, там я всё объясню.


Бородиным, вдруг, овладела молодецкая лихость. И это лёгкое, бесшабашное чувство пьянило его, как крепкое вино. - Итак, начинаем меняться незамедлительно! Теперь ни о чём не спрашивайте и ничему не удивляйтесь. Все подробности потом и постепенно, после должной подготовки.


Спроге с каким-то дьявольским восторгом смотрит на него, чуть отстранившись, и Сергей Петрович подумал было, что тот сейчас заключит его в крепкие объятия, но тот лишь слегка и, как-то очень бережно, коснулся его плеча. Странно, но именно это лёгкое прикосновение убедило и расслабило Бородина окончательно.

Спроге, видимо, это почувствовал и торжественно провозгласил:


- Тогда вперёд и вверх по лестнице успеха! – Рижанин окидывает его уже другим, оценивающим взглядом. - Итак, первая ступень – парикмахерская, вторая ступень – новый костюм, галстук, ну и так далее.


Сергей Петрович открыл, было, рот, но не для того, чтобы что-то спросить. Все его прежние мысли и чувства вдруг исчезли, отключились, а новые ещё не возникли. И эта появившаяся пустота пугала и привлекала одновременно. Это напомнило ему полёт во сне. Как во сне была сделана модная стрижка, приобретён новый костюм и галстук.
 

- А теперь, последний, очень важный штрих к вашему новому облику, - сказал Геннадий Генрихович, останавливая такси у большого и дорогого магазина – «Часы». Тут уже Бородин взмолился:


- Помилуйте, профессор! Вы готовите меня в президенты?


- Вы будете представлены важным людям и первое впечатление должно быть на уровне. Как там у вас говорят? Встречают по одёжке.


- А провожают по уму, - машинально откликнулся Сергей Петрович.


- Ну, в вашем уме я, как раз, и не сомневаюсь.


И вот теперь его запястье украшали вызывающе дорогие золотые часы.


- А теперь я постепенно буду знакомить вас с деталями. Первая, и, пожалуй, основная причина ваших перемен, такая. У нас появилась вакансия. Очень важная и очень значительная вакансия, - подчеркнул Спроге. - И её необходимо срочно заполнить. Словно уловив в Сергее Петровиче лёгкую неуверенность, Спроге улыбнулся чуть смущённо. – Простите уж меня великодушно, но я, получается, ставлю вас перед фактом и не даю вам, ни выбора, ни времени на обдумывание. Но встреча была такая неожиданная и оказалась так вовремя и к месту. И я подумал - это несомненный знак!


Спроге говорил загадками, а Сергей Петрович, напротив, успокоился окончательно и отпустил в себе что-то сокрытое, что удерживает наше осознание в колее обыденности, и полностью расслабился. Настолько, что даже не спросил Спроге – кого он, собственно, представляет?


После, уже в ресторане, он сделал звонок директору конторы, где пока ещё числился, и заявил о своём срочном увольнении.  Всё строго по тексту; сжато, спокойно и деловито. И у него как гора с плеч свалилась.  Оказалось, что это так здорово – рубить с плеча!  Он на время забыл, что собирался задать профессору несколько важных для него вопросов, с целью полного прояснения ситуации, но… несколько добрых рюмок и его снова понесло.   


Видимо очень глубоко засело в его сердце оскорбление, нанесённое ему современным искусством. В душе он отдавал себе отчёт, что выглядит комично и даже наивно, но ничего не мог с собой поделать. Столько лет всё это невысказанное копилось в его душе. Тем более он ясно видел, с каким вниманием и неподдельным интересов слушает его Спроге.


- Дорогой Геннадий Генрихович, я боюсь показаться назойливым, но мне кажется, я знаю причину, этого безобразия, под названием современное искусство.

- Вот как? Это безумно интересно! – с живым интересом отозвался Спроге. Живость его интереса выглядела несколько искусственной, а его реакция поспешной, но Бородин, поглощённый собой, ничего не заметил. Он умолк ненадолго, как опытный лектор, собираясь с мыслями, и заговорил размерено:

- Я не претендую в своих измышлениях на что-то мудрёное, глубокомысленное или на некое откровение. На самом деле всё довольно-таки, банально и буквально лежит на поверхности. Понимаете, я исхожу из того, что, по сути, всё искусство состоит всего из трёх фундаментальных вещей. Эти три кита, на чём стоит великое здание искусства это: музыка, слово и живопись. Я в последнее определение включаю всё изобразительное искусство, и скульптуру, и архитектуру. Как визуальный ряд, понимаете? -  Спроге кивнул, не сводя с него внимательного взгляда, и Бородин с воодушевлением продолжил:

- Остальные жанры и направления в любом виде всего лишь комбинация этих трёх основных видов. К примеру, возьмём, скажем, кинематограф. В нём явно соединяются все три основных вида. Конечно в разной степени и разных пропорциях. Или театр. Скажете, всё довольно условно, но в принципе…  - Он пронзил собеседника пытливым взглядом, и тот важно кивнул.


- И что же получается, уважаемый коллега! – торжествующе воскликнул Бородин, заметив, что собеседник пока не понял, к чему тот клонит. – Если посмотреть на это под новым углом и добавить немного анализа, то нетрудно обнаружить странную особенность. Мы говорим, подчёркиваю, о высоком искусстве, а оно, по определению, не терпит фальши и безвкусицы. По мне – это аксиома.


Итак, возьмём, к примеру, музыку. Если композитор напишет полную абракадабру, или музыканты будут играть, как попало, мимо нот и на расстроенных инструментах, то кто всё это станет слушать, да ещё и за деньги? Правильно, никто. Или возьмём, опять же, литературу или слово. Вряд ли вы заставите кого-то покупать и читать книги, написанные безграмотно и косноязычно. А вот живопись! – В этом месте Бородин выставил вверх палец и округлил глаза. -  Тут пошлость просто распространилась, как плесень. Расцвела буйным цветом. Проводятся выставки, вернисажи, аукционы. Высокие эксперты, дипломированные искусствоведы в голос поют осанну новым богам. Подводят под любую чушь заумные теории. И под таким соусом откровенная чушь продаётся за сумасшедшие деньги! Скажем, к примеру, полотно какого-нибудь, условно, Еремея Козявкина – «Настроение № 177». На огромном холсте просто жуткая мазня. Бесформенная, бессмысленная и попросту грязная. И эта «грязь» уходит с молотка за огромные деньги!


Бородин берёт у профессора сигарету. Он затягивается глубоко и длинно, и Спроге видит, как подрагивает кончик его сигареты.


- Что происходит? Почему пошлость торжествует и богатеет? И растёт, растёт… -  он замолчал, снова судорожно затянувшись сигаретой.


- Я как-то, по-новому, вспомнил ту драматическую дуэль на картах с Алексеем Ивановичем. Вспомнил наш с ним спор перед игрой. А ведь он оказался прав. И Мона Лиза, и «Мерседес», и Кока-Кола всего лишь бренд. Кстати, вы ведь наверняка помните знаменитое похищение «Моны Лизы» из Лувра лет пятьдесят назад? Боже, сколько было шуму – похищен величайший мировой шедевр! Некоторое время спустя, картина нашлась в целости и сохранности, а её стоимость взлетела до небес. Теперь «Джоконда» за пуленепробиваемым стеклом. Чем не супербренд!


- А требовалось-то всего, чтобы какой-то мелкий жулик, Виченце Перуджа, похитил её, благо в то время она почти не охранялась. – Вставил своё замечание Спроге.


- Именно! – подхватил Бородин. - Вот так, Мона Лиза взошла на Олимп, даже не элитной живописи, нет! Берите выше и, где-то рядом с апостолом Павлом, вы увидите бородатую физиономию Да Винчи.


- Я с вами, совершенно согласен - Мона Лиза должна быть отпечатана на самых крупных банкнотах всех стран. Не в знак почитания гения Леонардо, а в знак признания власти денег. – Геннадий Генрихович смотрел куда-то за горизонт, и говорил очень серьёзно, - Деньги – клей, соединяющий пространство и содержимое третьего измерения. Деньги, это остриё внимания этого мира. Деньги, это бумажное золото или золотая туалетная бумага. Сплошная условность, если взять высший уровень.


Бородин, слушая его внимательно, и видно, что он очень растроган, тем, что кто-то так хорошо понимает его. Спроге смотрит на него с понимающей улыбкой, подняв бровь и как бы ожидая вопросов. А Бородин, совершенно неожиданно, спрашивает его совершенно о другом:


- Так что же скрывается в чёрном омуте этого Чёртого Квадрата?
Ведь не просто так раздули этот бренд практически из ничего?


Вопрос был задан неожиданно и прямо. Геннадий Генрихович долго и с интересом смотрит на Сергея Петровича, как бы о чём-то размышляя, и, видимо приняв решение, произносит:


- Вот что, Сергей Петрович, давайте отложим этот разговор, скажем, на пару дней. Даю вам слово, придёт время, и вы узнаете тайну Чёрного Квадрата. А пока осваивайтесь, а потом я познакомлю вас с достойными людьми.  Заодно отвечу, насколько смогу, на все ваши вопросы. А сейчас мы просто отдыхаем и беседуем задушевно, как два старых приятеля.

(продолжение следует)