Солнце шахты Прозерпина

Месяца три потом Гаспар Карденас не мог спать в темноте. Он зажигал лампаду, ставил её у изголовья, но всё равно, закрывая глаза, каждую ночь проваливался в один и тот же сон. Чёрная пыль забивала ему горло, не давая кричать. Запах собственной крови мешался с селитрой. Тьма хватала за плечи и тащила в могилу.

Обвал накрыл Гаспара в заброшенной шахте «Прозерпина» – земля вздохнула, осела, и каменное нёбо тоннеля с хрустом сомкнулось у него за спиной. Он остался один, с раздавленной карбидной лампой и полупустой флягой на поясе. Упавший камень рассёк кожу на голове, по лицу струилась тёплая липкая кровь.

Двадцать лет назад здесь пропал его отец, одержимый химерой золотой жилы, которую люди называли «Крест Молчания». Гаспар пришёл не за золотом, а за костями, чтобы найти их и упокоить в освящённой земле. Но гора ревнует своих мёртвых, и она проглотила сына с той же бесстрастной жадностью, что и отца.

Тьма была такой плотной, что ватой вязла в лёгких, затрудняя дыхание. Он попытался зажечь огонь, но спички отсырели. Страх – липкий, поднимавшийся от паха к затылку, – гнал его вперёд, но каждая попытка заканчивалась тупиком, осколками породы под ногтями и сухим кашлем. Гаспар вдруг понял – ловушка захлопнулась. Дьявол взял его. Времени больше нет. Это конец. Он лёг на спину и отрёкся от всего.

Что такое время?

Течёт ли оно, ползёт или вовсе остановилось?

Для птицы в небе и для слепого червя под землёй – одно ли оно?

Да жив ли я ещё?

Гаспар вздрогнул, ощупал себя. Под ладонь попал  маленький, завёрнутый в вощёную бумагу предмет, торчащий из нагрудного кармана куртки.

Что это?

Книжица?

Верно.

Это жена сунула ему на прощание. «Там, внизу, сам дьявол гасит фонари, – сказала она, перекрестив его. – Пусть Слово будет тебе светом». Гаспар не был набожным. Его верой были теодолит, компас и промывочный лоток. Но во тьме, где умолкли все инструменты, он всё-таки раскрыл молитвослов и провёл пальцами по невидимым строкам. Из самого дальнего, самого тёмного угла кладовой памяти, куда душа сваливала ненужный хлам воспоминаний, вдруг поднялись слова, которые он мальчиком слышал от матери: «Слово Твоё – светильник ноге моей и свет стезе моей».

Гаспар произнёс их вслух. И едва последнее эхо угасло, он увидел свет.

С потолка, из невидимой трещины, просочился луч. Он был до того слаб, что высветил лишь пядь стены перед лицом, но и этого хватило, чтобы Гаспар разглядел на каменной полке забытую кем-то жестяную кружку и обрывок верёвки, свисавший с расчалки. Через минуту свет угас так же внезапно, как появился.

Он понял не сразу. Только на третий раз, когда после очередного бесконечного промежутка, в котором он отмерял время ударами сердца и редкими глотками воды из фляги, луч упал вновь и выхватил из мрака поворот штрека, отмеченный крестом, нацарапанным на породе, – до него дошло: ему давали ровно столько света, чтобы сделать один шаг. Не два, не три. Один. И не больше чем раз в день.

Гаспар попробовал хитрить: когда свет загорался, он жадно осматривался, силясь запомнить каждый выступ, чтобы ползти дальше в темноте. Но всякий раз, едва луч исчезал, он терял направление и натыкался на тупики, пока не возвращался на то же место, измученный и униженный собственной гордыней и собственной немощью. Приходилось ждать. Без часов, без голода, потому что голод уже умер, повторяя шёпотом строки, которые он никогда не учил, но которые теперь приходили сами, словно прорастали сквозь каменную толщу.

На пятый «день», когда он уже различал вкус собственной смерти – сладковатый, как раздавленные муравьи, – луч упал на тёмное зеркало подземной лужи. Сначала в нём отразилось его лицо, изрезанное морщинами, и седая щетина. А потом… звезды.

Звёзды! В этом каменном мешке, в сотне метров под землёй! Он поднял глаза над лужей – в расколотый свод старой вентиляционной скважины глядела ночная россыпь Южного Креста.

Шатаясь, Гаспар вошёл в ледяную воду подземного озера, куда привёл его свет, напился, потом нащупал на дне ржавую клеть – старый подъёмник, который, как он знал, выходил к заброшенному вентиляционному стволу. Сил поднять его не было. Нужно ждать. 

Утро наступило вне всяких часов. Луч, упавший теперь уже не с потолка, а сбоку, из пролома, пробитого столетиями водяной эрозии, осветил скобу, вбитую в стену шахты, и другую – чуть выше.

Подъём давался с огромным трудом. Каждый следующий шаг требовал нового напряжения сил, которых почти не осталось. И каждый раз, когда ноги немели и пальцы разжимались, свет возникал из ничего – тусклый, сумеречный, ровно на одну скобу, на ещё один отчаянный рывок вперёд.

Гаспар вывалился на поверхность. Солнце золотило кромку Восточных Кордильер. Он упал, перевернулся на спину, хрипло рассмеялся, потому что увидел свет во всей его ошеломляющей щедрости, и тут же зажмурился, потому что свет этот, такой желанный, оказался почти невыносимым.

Придя в себя, Гаспар Карденас с трудом вытащил из нагрудного кармана истрёпанную книжицу, которую так ни разу и не смог прочесть. Положив её на камень, как кладут цветок на могилу, он пошёл вниз, к посёлку.