Невидимые ссадины

Она не помнила, как оказалась перед дверью собственной квартиры. Двигалась словно в тумане, но у самого порога реальность резко ударила в лицо. Накатил удушливый страх: «Что будет, если домашние увидят её такой?!» Руки дрожали, ключ никак не попадал в замочную скважину.
Она осторожно вошла в тёмный коридор, не зажигая света. Впервые за двадцать лет брака она была рада, что муж не обратил на её приход никакого внимания - он даже не оторвал взгляда от телевизора. К тому, что сына-подростка она видит только со спины, она привыкла давно. Прошмыгнув мимо его комнаты, она услышала лишь знакомые звуки компьютерной стрелялки.
Очутившись в ванной, она наконец перевела дыхание. Близость воды давала надежду на спасение. Одежда летела прямо на пол - она чувствовала себя настолько осквернённой, что ей было брезгливо даже касаться собственного тела.
Она встала под душ. Почти кипяток: вода обжигала кожу, особенно в местах ссадин, но ей казалось, что только такая температура способна всё смыть. Жар расслабил тело, и вместе с потоками воды хлынули слёзы. Она плакала навзрыд - яростно, но беззвучно, зажимая себе рот ладонью. Ей хотелось заорать, закричать во весь голос, но страх, что семья услышит, был сильнее.
Сколько она простояла так, обливаясь кипятком и слезами, которые казались ещё горячее воды, она не знала. Затем направила струю душа внутрь себя. Резко заныло, защипало. Она терпела эту боль, лишь бы вымыть из себя чужого мужчину, чужой запах, чужой след. Изорванная плоть кровоточила и горела.
С каким-то неистовством она начала тереть кожу мочалкой. Ссадины щипали, тело становилось багрово-красным. В надежде остановить кровь она включила ледяную воду. На дне ванны, в прозрачных струях, расплывались алые капли.
Она ещё долго сидела на краю ванны. Кожа покрылась мурашками, но ей было всё равно - ни холодно, ни жарко. Тщательно вытершись полотенцем, она принялась изучать в зеркале свои повреждения. Лицо не пострадало - а значит, никто ничего не заметит.
Запихнув вещи в стиральную машину, она вышла из ванной и, как ни в чём не бывало, принялась готовить ужин.
Готовить она любила. Кухня всегда была её территорией, где она изобретала рецепты и колдовала над соусами. Сегодня на ужин были запланированы тефтели. Она крутила фарш, что-то резала, обжаривала, но все движения были механическими, выученными за годы. Временами она замирала, мучительно пытаясь вспомнить, что собиралась сделать в следующую секунду. В голове гуляла пугающая пустота. Она заставляла себя собраться, возвращалась к плите, но руки снова замирали, а взгляд стекленел. Работа, которая обычно занимала полчаса, растянулась на вечность.
Тефтели уже тушились, наполняя кухню уютным домашним ароматом. Из этого полуживого оцепенения её вырвал голос сына:
— Ма-а, скоро кушать будет готово?
— Да... — она попыталась ответить, но голос предательски сорвался, превратившись в хриплый выдох.
— Что? Скоро? — переспросил мальчик из комнаты.
Она сглотнула, заставила связки подчиниться и ответила максимально четко:
— Да! Скоро позову.
Она накрыла на стол. Перед тем как выйти к родным, подошла к зеркалу и привычным движением «наклеила» на лицо улыбку. Муж нехотя оторвался от телевизора в комнате, но лишь для того, чтобы тут же включить свой канал на кухне. Сын, не задерживаясь, схватил тарелку и убежал обратно к компьютеру.
Муж ел, не мигая глядя в экран. Женщина попыталась поковырять вилкой в тарелке, но к горлу мгновенно подкатила тошнота. Каждый звук, запах еды казался ей чужеродным и невыносимым.
— Я пойду уже лягу, — тихо сказала она. — Сегодня было очень много работы. Посуду утром помою.
Муж коротко кивнул, так и не переведя на неё взгляд. Его мир ограничивался рамкой экрана, и сегодня это было её спасением.
Она проскользнула в спальню и забралась в постель. Хотелось накрыться одеялом с головой, спрятаться от этого кошмара, от пульсирующей боли и от этой тайны. Тайны, которой невозможно было поделиться ни с кем на свете - такие вещи не произносят вслух в приличном доме. Единственным желанием было провалиться в сон, забыться тяжелым, беспамятным забытьем, где нет ни памяти, ни тела.