Шуркины два дома

Шура жалела мать до боли в сердце. Жалела за безрадостное сиротское детство, за мужа-пьяницу, за неподъёмный деревенский труд, за бесконечные болячки. За всю её неласковую жизнь. И помогала, как могла - даже больше, чем было сил. У самой ведь забот полон рот: новорождённая дочка на руках, но это ещё полбеды, а вот у старшей - переходный возраст, тут уж глаз да глаз нужен. Муж вечно замучен работой. Семья, одним словом. Своя семья, требующая внимания, а тут мать - совсем беспомощная, старая и больная. И Шура, отзывчивая к чужой беде, а уж к материнской особенно, без конца мотается за четыреста километров туда и обратно, в деревню  к маме.
Мать её, Мария, а для своих просто Машка, хлебнула за жизнь немало. Родилась она за два года до войны, а перед самым её началом появился на свет братик Лёшка. Отец сразу ушёл на фронт. Саму войну Маша почти не помнила. Глубоко в памяти отпечатался лишь один эпизод: как к ним в деревню вошли немцы. Не мародёрствовали, и один солдат даже угостил маленькую русскую девочку плиткой шоколада - такой вкуснятины Машка не пробовала никогда в жизни. Жили они тогда вчетвером: мать, Лёшка, Машка и старая бабка Зинаида.
После Победы вернулся отец, и мать вскоре забеременела. А куда рожать? Вкруг голод, разруха. Решилась она на подпольный аборт у бабки-повитухи - ведь официально аборты были строго запрещены. Кровотечение остановить не смогли, и мать умерла. Отец после этого стал председателем соседнего колхоза, дома бывал редко, и остались они жить втроём: Машка, Лёшка да бабка Зинаида.
Маша растила брата со всей взрослой ответственностью, любила его безмерно, и он отвечал сестре такой же горячей привязанностью. Весь дом, всё хозяйство держалось на них. Сейчас смотрит баба Маша на внучку и диву даётся её лени. Она-то в её годы вскакивала с петухами, первым делом полы в избе намывала. А полы тогда были не линолеум, который протёр - и ладно, а земляные, попробуй-ка такие отмой. И сейчас у бабы Маши в доме безупречный порядок: постели застелены, как в казарме - ровно, чисто, ни складочки.
Училась Машка хорошо, способная была, но уроки делать часто не успевала: то по хозяйству управиться надо, то за братом присмотреть. Больше всего на свете девочка любила читать. Особенно русскую классику: Чехова, Толстого, Куприна. Бабка Зинаида вечно гоняла её от книжек, считая это пустой забавой. Маша мечтала выучиться на библиотекаря. Но Лёшку оставить было не на кого: отец дома практически не появлялся, а бабку Зинаиду схоронили прошлой зимой. «Ничего, - решала про себя Машка, - успею ещё, отучусь. Вот только Лёшку на ноги поставлю». Но мечте не суждено было сбыться - вышла замуж.
Машка была хороша - глаз не оторвать! Высокая, стан тонкий, талия девичья, а грудь пышная. Волосы светлые, коса длинная, густая - настоящая русская красавица. Свататься к ней приходили многие, даже в Москву на смотрины возили к какому-то завидную жениху. Но никто ей не пришёлся по душе. Сердце Машка отдала местному забияке Витьке. Полюбила - и всё тут, наперекор всем советам.
Виктор ревновал её дико, до исступления, и руку прикладывать начал почти сразу. Потом стал выпивать. Пили-то в деревне почти все, но Виктор меры не знал: как зальёт глаза - становился буйным, неуправляемым. Сколько раз молодая жена посреди ночи, подхватив маленьких дочек под мышки, босиком убегала к соседям прятаться от его гнева.
В конце концов развелась. А что толку? Уйти было некуда, жильё общее, делить нечего. Так и продолжали жить под одной крышей: он пил и бил, она терпела и тащила всё на себе. Дочки росли в этом вечном страхе. Маша работала в столовой, тянула огород, держала своё хозяйство - небольшое, но своё, кормившее их в голодные годы. Удивительно, но когда Виктор не пил, жили они душа в душу. В такие дни отец дочерей баловал, был добрым, весёлым, и казалось, что вот оно - счастье. Но хмельной морок всегда возвращался.
Брат Лёшка к тому времени тоже обзавёлся семьёй, женился на местной деревенской девчонке. Что уж там у них за закрытыми дверями происходило - никто не знал. Жили как все: работа, ребёнок, быт. Только замечала Маша, что брата что-то изнутри мучает, тяготит, какая-то тень на сердце легла. Он не признавался, молчал. Она как могла утешала, подбадривала, хотя саму бы кто поддержал в её беде...
А вышло всё страшно и внезапно - повесился Лёшка. В тот день что-то навсегда умерло внутри Маши. Словно самую живую, самую родную часть её души вырвали с корнем, оставив лишь пустоту и немую боль.
Дочки долго на отцовское пьянство смотреть не собирались: при первой же возможности упорхнули из дома, рано повыскакивав замуж. Старшая уехала в соседний город. Вышла за недотёпу, родила двоих сыновей-погодков, да и сама оказалась под стать мужу - ни на работу устроиться, ни бумажку нужную оформить. Так и сидели без копейки, живя на Машину зарплату, её пенсию да на то, что давал огород.
Вся надежда осталась на Шурку. Та росла боевой, пробивной, настоящая «кровь с молоком». Сначала мать за неё не на шутку перепугалась: закрутила Шурка роман с местным парнем. Тот был постарше, крутой, на собственном мотоцикле - первый красавец на деревне. И любовь у них случилась не робкая, а сразу - в омут с головой. Шурка если чего хотела, всегда получала. Дело уверенно шло к свадьбе, но любовь её разбилась вдребезги вместе с тем самым крутым мотоциклом. Полгода она на парней даже смотреть не могла. И по сей день тот парень занимает в её сердце особое место: каждый год она приходит к нему на могилу, не в силах окончательно забыть свою первую, горькую любовь.
Но Шурка была не из тех, кто будет горевать вечно. Она снова расправила плечи, стала ходить на танцы, снова начала улыбаться своей открытой, сияющей улыбкой. И встретила его: обычного парня, чуть постарше, молчаливого и надёжного.
Вскоре поженились и переехали к нему в Москву. Квартирка маленькая, в соседней комнате - свекровь, настоящая «вражина». Это сейчас они болтают как лучшие подружки, а тогда - нашла коса на камень. Молодой муж, почуяв свободу, начал потихоньку выпивать. Но Шура меньше всего на свете хотела повторить судьбу матери. Совсем девчонка, восемнадцати лет от роду, она сумела - где хитростью, где лаской, а где и железной волей - отучить мужа от бутылки раз и навсегда.
Родилась дочь. Муж ушёл в дальнобойщики, дома бывал наездами. Шура над дочкой тряслась как наседка: и танцы, и кружки, и бассейн. Девочка ещё глаза продрать не успеет, а мать уже с завтраком наготове. В доме - ни пылинки, на столе - всегда горячий ужин. Шура всё могла сама: и ремонт затеять, и платье модное сшить. Муж за ней был как за каменной стеной. Добытчик  это его главная задача, и выполнял он её на совесть, настоящий трудоголик. Но всё остальное держалось на Шурке: она и «коня на скаку остановит, и в горячую избу войдёт». Дочь, квартира, быт, поездки в деревню - всё на её плечах. Она сама прикручивала шурупы, чинила мебель и двигала тяжеленные шкафы. Муж в это время мог часами лежать на диване перед телевизором - его больше ничего не волновало. Деньги приносит? Значит, будь довольна.
Он был человеком замкнутым, молчаливым. Шура же - душа нараспашку, вокруг неё вечно подруги и знакомые. Она любила его - сильно, преданно, иначе и дня бы с ним не осталась. И он любил её, по-своему. Красивых слов говорить не умел, но и после двадцати лет брака боготворил жену каждую ночь. Занимался с ней именно любовью - не для себя, для неё, словно каждым движением шептал: «Люблю тебя! Ты самая желанная, лучшая на свете!»
Дочь подросла, и тут Шура поняла, что избаловала её донельзя. Слишком много опеки, слишком много жертвенности. К тому же в девочке столкнулись два непростых характера: властный Шуркин и тяжелый, дедовский. Общего языка найти не получалось, Шура едва справлялась с её капризами. Муж в конфликты не вмешивался. И тогда захотела Шура второго ребеночка — для себя, для души. А если уж Шурка чего захотела - значит, так оно и будет.
Мария в те годы жила у дальних родственников - оставаться в родных стенах было невозможно. Последнее время муж пил страшно, до беспамятства. Квартиру свою он превратил в настоящий притон, пропил всё, что можно было вынести. Умирал он долго, мучительно, угасая на глазах. Шура, несмотря на все обиды, до последнего моталась в больницу, боролась за отца как могла. В её памяти он всё ещё оставался тем добрым и весёлым папой из редких трезвых дней её детства.
На похоронах отца Шура призналась матери, что снова ждёт ребёнка. Мария вместо радости лишь горько запричитала:
- Да зачем тебе это ярмо? Есть одна дочь, взрослая почти, да и хватит с тебя!
Шурка не на шутку обиделась:
- Вы что же, хотите, чтобы я только на вас одних всю жизнь вкалывала?
- А на кого ж нам ещё рассчитывать-то? - только и выдохнула мать.
Старшая сестра к тому времени родила третьего сына, и снова от очередного неприкаянного недотёпы - вечно безработного и пьющего. Так и теснилась она с тремя пацанами в крохотной однокомнатной квартире, существуя на бабушкину пенсию да на те деньги, что Шура отрывала от своей семьи.
Когда отца похоронили, Шура засучила рукава и принялась разгребать завалы. Нужно было возвращать дому человеческий вид. Она клеила, красила, чинила, тащила на себе ремонт. Благо, в семье наконец-то появились средства: муж вместе с товарищем открыл небольшую транспортную фирму, и в дом пришёл достаток.
Вскоре, с разницей в пятнадцать лет, у Шуры родилась вторая дочка. Девочка росла живой, ласковой, настоящим тёплым комочком. Сама Шурка после родов заметно располнела, телом отяжелела, а тут приходится носиться за шустрой крохой, как «электровеник». Но она не дала себе распуститься: встряхнулась, засияла, даже как будто помолодела от этой новой заботы.
Всё так же летит её жизнь в бесконечных разъездах между Москвой и деревней. Всё так же она «пашет» на два дома, не забывая тянуть и сестру с её оравой. Племянников одела с иголочки, учёбу им оплатила. Мать возит по лучшим врачам, обследует, лечит, а на семидесятилетие устроила ей такой праздник - с шиком, на всю округу! Глядя на свою мамку - грузную, старую, совсем седую, - Шура чувствовала, что готова для неё горы свернуть.
Добрая, не помнящая зла Шурка совсем растворилась в своих близких: в детях, в муже, в матери. Но стоит кому-то из знакомых позвонить и попросить о помощи - бросит всё, примчится и выручит.
- Чем занимаешься-то? — спросишь её при встрече.
- Да вот, только из деревни прилетела, - ответит она, поправляя выбившуюся прядь. - Готовлю сейчас, убираюсь. Завтра хочу малую в зоопарк свозить, обещала ведь... А потом скоро опять в дорогу, в деревню. К мамке надо.