Сибирячка

Вера была сибирячкой до мозга костей. Своей суровой родиной она не просто гордилась - она ею дышала, по ней тосковала. Сибирь для неё не была картой на бумаге, она была запахом детства, смехом любимой сестры и, прежде всего, тихим голосом бабы Клавы.
Мать Веры всегда была женщиной кованой, жесткой и властной. Даже став беспомощной старухой, она до последнего вздоха удерживала власть над домашними, приказывая и ломая всё под себя. Но баба Клава была другой. Она жила в часе езды от города, в крепком деревянном доме, который казался Вере единственным безопасным местом на земле. У бабушки было двое детей и пятеро внуков, но Вера, как самая старшая, была особой - «сердечной» внучкой.
Баба Клава не знала нежностей - жизнь в Сибири к ним не располагала. Но она была справедливостью во плоти. Все свои первые тайны, все горькие девичьи секреты Вера несла не матери, а к бабушкиной русской печи. Баба Клава успевала всё: и огород поднять, и соленья в пузатых бочках заготовить, и с девчонками посекретничать.
Внуки в её доме шумели и шалили без конца. Бабушка могла для острастки погрозить хворостиной или попугать строгими родителями, но рука её никогда не поднималась для удара. Когда же родители приезжали забирать сорванцов и строго спрашивали: «Ну, как вели себя?», баба Клава неизменно отвечала:
- Хорошо. Всё у нас ладно было!
А сама в это время незаметно подмигивала притихшим озорникам, становясь их верным соучастником.
Пока бабушка была жива, Вера летела к ней каждое лето. После её смерти поездки в Сибирь стали редкими и тягостными - визиты к матери требовали слишком много сил. Но для бабушки Вера совершила своё самое большое дело.
Она разыскала тот самый безымянный курган, где во время войны нашел последний приют её дед. Вместе с дядькой Лёлей они приехали к мемориалу. Положив цветы на холодный гранит, Вера прошептала, обращаясь в пустоту, туда, где слышала её баба Клава:
- Нашла я, баба, где твой муж и мой дед лежит. Не было его имени здесь, а теперь будет. Ты всё горевала, что пропал он без вести, места себе не находила... Теперь спи спокойно. Здесь он. С другими солдатами. Красиво тут, баба, и очень тихо.
Вера знала историю их любви. В молодости Клава без памяти влюбилась в местного парня. Но он был из «крепких», зажиточных, а Клава - из самой нищей семьи на селе. Богатые родители запретили сыну смотреть в сторону бесприданницы и женили его на равной. Клава погоревала, высушила слезы, да и пошла замуж за кузнеца. Жили они ладно - кузнец был первым человеком в деревне, опорой. Родили двоих детей, сына и дочь. А потом пришла война, и кузнец остался под тем самым курганом, который Вера нашла спустя столько десятилетий.
Прошло много лет, жизнь просеяла всех через мелкое сито, и судьба сделала Клавдии прощальный подарок - она встретила его. Ту самую свою первую, «богатую» любовь. Он к тому времени овдовел, поднял сыновей, но сердце, видимо, так и не остыло. Решили они вместе свой век доживать - расписались чин по чину, как положено в их возрасте. Клава продала свой дом, дед - свой, и купили они одно общее хозяйство с большим участком. Внуки и дети продолжали съезжаться к бабушке, а то и на всё лето оставались. Дед был не против: работящий, добрый, он искренне радовался детскому смеху и гостям. Казалось, под старую пору жизнь наконец-то стала справедливой.
Но у деда был младший сын - местный отморозок. То ли разум у него помутился, то ли наркотики выжгли всё человеческое, никто толком не знал. Жил он в соседнем доме, имел семью, но в голове роились демоны. Поссорившись из-за какой-то чепухи со своим безобидным стариком-отцом, он решил его «наказать». И наказал - страшно, по-средневековому. Посадил родного отца на кол. В самом прямом смысле - на острый штырь забора.
Дед долго балансировал между жизнью и смертью в больнице. Физически выжил, но разум надломился. На сына он заявлять не стал - родительское сердце оказалось крепче костей. После больницы дед стал тихим, пришибленным, часто лежал в психиатрических лечебницах, глядя в одну точку.
В это время старший сын деда, военный, позвал его к себе в гарнизон. Но не из любви - семье офицера давали квартиру, и для заветных квадратных метров не хватало одного человека «для площади». Баба Клава, видевшая людей насквозь, предупреждала:
- Не езди! Не ты им нужен, а твоя доля в документах. Оставят ни с чем.
- Как же я не поеду?! Сын ведь пригласил... - дед только качал головой, веря в остатки родственного тепла.
Баба Клава была женщиной прямой:
- Если решил уезжать - давай разводиться. Дом продадим и деньги честно поделим. На том и порешили. Разъехались.
Баба Клава купила себе домик поменьше, подальше от городской суеты, а дед укатил к сыну. Предчувствие её не обмануло: невестка быстро устала от присутствия душевнобольного старика, который хоть и не был буйным, но требовал заботы. После очередной ссоры его просто выставили за дверь. Дед пропал. Что с ним стало, замерз ли он где-то на дорогах или сгинул в безвестности - никто так и не узнал. Баба Клава доживала свой век одна, храня в памяти и кузнеца под курганом, и ту первую любовь, которая обернулась такой горькой пылью.

Окончив техникум, Вера получила распределение на завод в глухую провинцию. Она ехала туда со своей верной подружкой, полная прилежности и ответственности, но реальность оказалась суровой: тяжелый, изматывающий труд и серые бараки. Директор завода, глядя на двух испуганных девчушек с чистыми глазами, неожиданно сжалился и отпустил их без обязательной отработки.
Путь домой лежал через Москву. Столица встретила их ярким летом, огнями и обещанием свободы. У подруги в Москве жила тетка, и девушки решили задержаться - посмотреть город. Москва закружила, одурманила, и возвращаться в суровую Сибирь расхотелось. Тетка помогла устроиться на московский завод, и вскоре Вера получила койку в общежитии. Начиналась новая, взрослая жизнь.
Вера не была писаной красавицей, но в ней чувствовалась порода: статная, фигуристая, с добрым лицом и тихим обаянием. Ребята заглядывались на неё. Один парень из общежития влюбился в неё без памяти. Но они оба были слишком неопытны: он всё робел, только за руку держал, боялся спугнуть. Пока они осторожничали, другая девушка - настырная и бойкая - взяла парня в оборот и довела до загса.
За день до свадьбы он прибежал к Вере. В глазах - отчаяние, на губах - мольба: «Если скажешь "да", если выйдешь за меня - всё отменю!». Но Вера не посмела. В ней взыграла та самая холодная гордость, которая позже не раз сослужит ей плохую службу.
- Женись! Мне-то что?! - бросила она надменно, пряча за этой маской дрожащее сердце.
Только спустя много лет, встретившись снова и почувствовав ту же тягу, он признается ей, как сильно любил её тогда. Но у него уже была семья, и Вера, верная своим принципам, остановила его.
Потом были романы - пустые, ничего не значащие, просто чтобы убить время и не чувствовать одиночества в огромном городе. А потом пришла настоящая любовь, горькая и неровная.
Он был райкомовским работником: лощеный, всегда с иголочки одетый, уверенный в себе и жуткий бабник. Его обычно окружали длинноногие блондинки с картинки, а Вера была другой - домашней, милой, надежной. Его тянуло к ней, как к тихой гавани, но строить семью он не собирался. Он то возникал в её жизни, обдавая теплом и вниманием, то исчезал без предупреждения. Вера ждала, страдала по ночам, но вида не показывала и никогда ни в чем его не упрекала.
К тому времени она получила комнату в коммуналке. Жизнь омрачал сосед-алкоголик, который вечно трепал ей нервы и обижал. Однажды, не выдержав, Вера пожаловалась своему «герою». Он, человек со связями и крутым нравом, разобрался с пьяницей за один вечер. Вера была бесконечно благодарна своему спасителю, но он оказался героем не её романа.
Однажды он исчез навсегда. Прошли годы, прежде чем они столкнулись в толпе. Он не узнал её, а она сделала вид, что не узнала его. Он был всё так же шикарно одет, а под руку его держала очередная молодая девица.
Были и другие мужчины, любовники от скуки. Замуж Вера не рвалась, даже не задумывалась о семье всерьез. Она просто жила, храня в глубине души ту самую сибирскую тоску и ожидание чего-то настоящего, что еще должно было случиться.

На заводе на Веру стал засматриваться Миша - скромный электрик, коренной москвич. Жизнь у него была несладкая: деспотичный пьющий отец, забитая мать и сестра, которая после неудачного брака вернулась в родительский дом с больным ребенком. Миша был тихим, улыбчивым и очень надежным. Вера поначалу отмахивалась от шуток коллег, но всё изменил случай.
Она тяжело слегла с воспалением легких. Миша, узнав об этом, взял адрес и буквально выходил её. Он сидел у её кровати с утра до вечера: растирал, давал лекарства, вызывал врачей. Он ничего не требовал взамен, просто был рядом. Вера, уставшая от мимолетных романов, оценила эту преданность. Они стали жить вместе.
В день Мишиного тридцатилетия - Вере тогда уже было тридцать пять - они поженились. Вскоре родился сын. Позднее материнство перевернуло Веру: она, никогда особо не мечтавшая о детях, превратилась в орлицу, в наседку, которая не спускала глаз со своего «орленка».
Первые годы были испытанием. Из-за осложнений Вера попала в больницу, и Миша сам, без помощи бабушек, справлялся с месячным малышом. У мальчика был страшный диатез: кожа лопалась и кровила, родители по очереди носили его на руках, не зная сна до двух лет. Миша был идеальным отцом и мужем - готовил, убирал, зарабатывал.
Но у него была и «вторая семья». Родители и сестра с неполноценной дочерью тянули из него силы и деньги. Стоило отцу позвонить, как Миша бросал всё и мчался на помощь. Веру бесила эта роль «мальчика на побегушках». Она пилила мужа, высказывала всё в глаза, и в итоге Миша просто замолчал. Он стал помогать своим втайне, замкнулся в себе, а в постели полностью охладился.
Пропасть росла. Миша скрывал свои траты, Вера втайне помогала своей матери в Сибири. Они перестали разговаривать о важном. Пока сын был маленьким, это еще можно было терпеть, но мальчик быстро вырос.
Вера не заметила той черты, за которой опека становится клеткой. Сын рос замкнутым, как отец, любил одиночество и компьютерные игры. Поздно спохватившись, Вера попыталась привить ему самостоятельность, но вместо такта и терпения у неё выходило лишь монотонное, изматывающее «зудение». Она хотела, чтобы он в один миг стал ответственным и заботливым, но подросток лишь плотнее закрывал дверь своей комнаты.
В этой войне сын выбрал сторону отца. Михаил не пилил его, не ворчал - они стали друзьями, союзниками против «вечно недовольной» матери. Вера оказалась в изоляции в собственной квартире. О новостях из жизни сына - о его учебе, о поступлении в ВУЗ - она узнавала от чужих людей. Душа её разрывалась, ей хотелось крикнуть: «Пустите меня к себе!», но она не умела подбирать слова. Она умела только «пилить».
Миша стал образцовым отцом-одиночкой при живой жене: сам ходил на собрания, мотался с сыном по магазинам, решал все его проблемы. С Верой он не обсуждал больше ничего: ни работу, ни быт, ни чувства.
Сын же, видя, как мать помыкает тихим и безотказным отцом, перестал уважать их обоих. Михаил, при всём своем образовании, так и не сделал карьеры, всегда пасовал перед напором жены, и сын начал воспринимать эту мягкость как слабость. Мальчик глубоко обижен: он помнит страстную любовь матери из детства и не понимает, куда она делась. За лесом упреков он не видит её боли. Он хороший парень, но в этой атмосфере холодного бойкота невозможно быть счастливым. Ему не хватает мудрости понять мать, а ей - сил, чтобы перестать быть прокурором и снова стать просто мамой.

Затем пришла беда из Сибири: тяжело заболела мать. Вере пришлось оставить всё и вылететь домой. Почти год она несла этот крест - год рабства у постели агрессивной, угасающей старухи. Вера ловила себя на страшных мыслях, надеясь, что каждый прожитый день станет последним. Когда она вырвалась в Москву всего на неделю, чтобы оформить пенсию, мать умерла - умерла в одиночестве, оставив дочери вместо прощания проклятие.
Вера вернулась с похорон выжженной изнутри. Её терзало чувство вины за то, что не была рядом в последний миг, и одновременно пугала тайная, постыдная радость: ноша наконец-то сброшена. Наследство она разделила по-своему, ни с кем не советуясь - продала квартиру и отдала сестре ровно половину. Племянники, рассчитывавшие на всё жилье, затаили обиду. Но Вера знала: ухаживала она одна, а значит, всё справедливо.
Трагедия случилась позже. Племянники выманили у больной матери её долю и пустили деньги по ветру. Сестра осталась немощной и нищей, а Вера, вместо сочувствия, лишь исходила злостью, бесконечно выговаривая сестре за мягкотелость. Отношения были отравлены. Вера бросилась за поддержкой к мужу, но Михаил к тому времени окончательно «выключил звук». Он её больше не слышал.

Сын окончил институт в атмосфере непрекращающейся войны. Денег катастрофически не хватало: Михаил вкалывал на двух работах, но бюджет утекал на кредиты и обучение. Тема безденежья стала главным поводом для материнских упреков и затяжных бойкотов. Михаил сломался - начал выпивать. Глупо, тяжело, сразу и много. Пьяный муж раздражал Веру до дрожи, и сын, глядя на всё это, впервые начал понимать мать. Впервые он встал на её сторону.
А потом парень влюбился. Первая, поздняя любовь замкнутого мальчика. Девочка матери не понравилась - она казалась ей недостаточно умной, недостаточно хваткой, «не парой». Вера методично «капала на мозг», пока сын не сдался. Они расстались.
Но в мальчике что-то надломилось и переродилось. Он пошел на курсы, завел новых друзей, которые Вере тоже были не по душе, но именно они заставили его очнуться. Сын преобразился: скинул лишний вес, сменил гардероб, нашел другую работу. Он повзрослел. Теперь он приносил матери деньги, терпеливо выслушивал её жалобы, но в доме старался только ночевать. Ему до тошноты надоела эта коммуналка из обид, перегара и одиночества.
Вере осталось только одно - память. Всё чаще она уносится мыслями в Сибирь, к бабе Клаве. Вспоминала их секреты в теплом доме и то, как бабушка, глядя в окно на заснеженную дорогу, тихонько напевала старую, как мир, песню:
- Кабы раньше я знала, что так замужем плохо...