ТАСС не уполномочен заявить

+++

Женя открыл глаза, еще не проснувшись окончательно. Пахло кофе. Он недовольно поморщился.
В дверях появилась девушка — уже одета, но волосы еще влажные после душа.
- Доброе утро, - улыбнулась она.
- Ларис, я же просил, - стараясь удержать на лице нейтральное выражение проговорил он. – Кофе по праздникам только. Когда я еще такой достану.
Она рассмеялась:
- Ты достанешь. Ладно. Яичница на столе. Хлеб и колбасу я нарезала. Кофе – нальешь. Я побежала.
Женя приподнялся на локте:
- Подожди, я тебя подвезу.
Она отмахнулась:
- Вот еще. Не хватало, чтобы в нашем гадючнике начали болтать про тебя.
- Стесняешься меня?
Девушка улыбнулась:
- Боюсь, как бы такого красавчика не отбили.
Она махнула рукой и исчезла. Женя улыбнулся и откинулся на подушку. Хлопнула входная дверь.
Он повалялся в кровати еще пару минут, прокручивая в голове события вчерашнего вечера, потом поднялся с кровати, накинул махровый халат и протопал на кухню. Ополоснул лицо прямо в кухонной раковине и довольно улыбнулся при виде турки со свежесваренным кофе.
«Якобс» в зернах – настоящий, привезенный из Германии.
Наливая кофе, Женя выглянул в окно. Новенькие жигули – белая семерка. Надо бы гараж. Он даже присмотрел себе еще не окончательно проржавевший железный короб, принадлежавший соседу с третьего этажа. Однако тот заломил такую цену, что Женя только зубами скрипнул. Накоплений, даже если снять вклад с книжки – не хватит. Так что пока приходилось держать машину у подъезда.
Размышления его были прерваны звонком в дверь. Женя нахмурился – кто это с утра пораньше?
Оказалось – соседка.
- Сахар кончился, - виновато сообщила она и лицо ее напряглось – вслушивалась, есть ли кто еще в квартире. – Евгений Петрович, не ссудите полстакана? Я буквально вечером верну.
- Конечно, - кивнул Женя, взял сахарницу из ее рук и пошел на кухню, невольно ухмыльнувшись – «Опоздала». – Вы проходите.
- Ой да я тут постою, - отмахнулась соседка, делая шаг в сторону гостиной и одновременно спальни.
Женя отсыпал из пакета и вернулся:
- Вот.
- Стенка финская? – не оборачиваясь спросила соседка, делая вид, что разглядывала мебель. – Мы уже пятый год в очереди, даже на шаг не продвинулись. А мягкий уголок велюровый? – она обернула бледное лицо, на котором проступил румянец.
- Сахар, - напомнил Женя, никак не реагируя на эту исповедь.
Со вздохом соседка забрала сахарницу и ушла, пообещав вернуть долг вечером.
Он позавтракал и оделся – костюм, свежую рубашку, галстук. На выходе, у вешалки задержался, выбирая что надеть – драповое пальто или дубленку. Выбрал дубленку.
Он вышел, спустился на лифте вниз. Капот и лобовое стекло были запорошены снегом и потребовалось пара минут, чтобы это счистить.
- Гараж нужен, - пробормотал он и сел в машину.
Закурил.
Он рассеянно оглядел двор и уперся взглядом в замызганную бежевую «тройку» уже третий день парковавшуюся недалеко от его «семерки». Затянулся, разглядывая заляпанные грязью номера.
Докурил.
Выбросил из окна окурок в снег, достал из портфеля папку и открыл:
«Характеристика морально-политического состояния группы N 3 за период 15–28 февраля».
- Ну извини Коля, - пробормотал он и достал ручку.
Моргнул, ладонь замерла на секунду над доносом. Голова мотнулась в сторону и светлая, тщательно уложенная челка, упала на лоб:
– Мне премия позарез нужна. Сам виноват. Зачем язык надо было распускать в ресторане?
И нагнувшись над бумагами, Женя принялся писать:
«15 марта, ресторан «Прага», разговор с Соловьевым Н.Б. на тему экономического положения. Свидетели: официант Семакович».

+++

Гастроном на Профсоюзной располагался в обычном сером панельном доме. На улице перед дверьми киоск и очередь за молочкой. Женя молча прошел мимо людей в очереди (молодые мамы, бабки в цветастых платках, несколько мужиков) к служебному входу.
- Блатной! – прошипел кто-то из очереди ему вслед.
Женя не обернулся, толкнув обитую железом дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен!», вошел внутрь.
В нос сразу ударил запах сырости, тухлой капусты или лука и земли. Но молодой человек в приличной дубленке даже не поморщился, уверенным шагом направившись в полутемный коридор, освещенный сороковаткой.
На третьем повороте он наконец остановился перед дверью под номером «8» и постучал.
- Разрешите?
- Войдите.
В небольшой комнатушке за столом, покрытом клеенкой сидел мужчина лет за пятьдесят и листал какой-то подшитый документ – вылитый кладовщик. Взглянув на вошедшего исподлобья, он отложил бумаги.
- Ну? Как дела?
- Все хорошо, - ответил Женя.
Он достал из портфеля папку и положил на стол перед кладовщиком.
Тот потянулся, открыл, бегло просмотрел первую страницу и кивнул:
- Садись.
Женя присел на табурет.
- Я сразу и просмотрю, если ты не против, - проговорил его куратор, вчитываясь в донесение. – Чтобы не дергать тебя лишний раз.
Женя взглянул на табуретку, но сесть не посмел, и Серегин принялся читать, изредка поднимая взгляд и разглядывая информатора.
- Хорошо, - закончив ознакомление, произнес он. – Пишешь подробно. Молодец. Но у меня пара вопросов. По Соловьеву – это хорошо. Но ты не написал, кто еще был за столом.
- Никого. Мы были вдвоем.
- Вдвоем и официант, - Серегин задумался и пальцы его стукнули по столу. – А за соседними столиками? Кто-нибудь мог услышать ваш разговор? Как реагировали посетители?
Женя задумался, припоминая события того вечера.
- Музыка играла громко. Мы себя с трудом слышали. Какие там соседние столики.
Куратор кивнул.
- Хорошо. Дальше. Ковалев – «проявил нездоровый интерес к иностранной технике». Это что? В чем конкретно это выразилось?
- Несколько раз высказывал желание купить импортный двухкассетный магнитофон со встроенным радио – слушать голоса. Купил. После приносил на работу иностранный журнал с схемами приборов. Спрашивал у коллег о деталях: диоды, транзисторы…
Куратор сделал пометку на полях.
- Это хорошо, - пробормотал он и ткнул пальцем в середину листа: - Тут. Петрус – «в курилке высказывался по поводу продовольственной программы». Как именно и что говорил?
- Говорил, что пока они там в президиумах речи толкают, а у него мать в город за колбасой ездит.
- Интонация?
Женя удивленно уставился на куратора.
- Антисоветская… - неуверенно ответил наконец он.
Серегин хмыкнул и пояснил что именно хочет услышать:
- Как он произнес это? Злился? Язвил?
- Устало так говорил. В тот день он из деревни вернулся, отвозил продукты.
- Вот видишь… - куратор снова сделал пометку в записях. – Это важно. Запоминай.
Женя кивнул.
- Важно не только кто и что сказал. А с какой интонацией. Кто и как отреагировал. – куратор перелистнул страницу, пробежал глазами несколько строк и снова хмыкнул: - Разговор начальника отдела с замом подслушал?
На лице Жени против воли проступили красные пятна румянца.
- Да, - через силу признался он. – Они в курилке… думали никого нет.
- «Не по чину берешь?» - это хорошо. Это нам очень пригодится… - Серегин наконец отложил папку. – Хвалю. Растешь.
Он полез в сейф, достал конверт, положил на стол.
- Твоя премия. За прошлый квартал. Двести рублей.
Женя взял конверт, заглянул внутрь. Двадцатипятирублевки, новенькие, хрустящие. Сердце приятно ёкнуло.
- Спасибо.
- А это от меня, лично.
На столе появилась небольшая желтая коробочка размером чуть больше пачки сигарет. Духи. Нина Риччи.
 - Это зачем? – удивился Женя.
- Девчонке своей подаришь, - Серегин откинулся к стене. – Люсе? Нет, Ларисе.
Женя моргнул. В горле пересохло. Он и про Люсю знает?
- Бери. За хорошую работу.
Женя протянул руку и взял.
- Спасибо, - поблагодарил он куратора.
- Иди, - отпустил его тот.
Женя вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Прошел по коридору несколько шагов до поворота и прислонился спиной к бетонной стене.
Лариса появилась месяц назад. Он сам еще не решил, серьезно или нет. А Серегин - уже знает. И знает, что подарить.
Перед глазами вдруг всплыла бежевая «тройка» во дворе. Замызганная, с грязными номерами. Третий день на одном месте.
Или не третий?
Он резко сунул коробку в портфель, поправил галстук. Взял себя в руки.
На работу. Надо на работу.
Вышел во двор, щурясь от солнца. Сел в «семерку», завел мотор. Руки не тряслись. Он уже научился с этим справляться.
Но зеркало заднего вида он проверил трижды, прежде чем выехать со двора.

+++

Женя припарковал «семерку» на стоянке под навесом и с минуту задумавшись сидел в машине. Наконец он достал конверт из кармана, переложил деньги в кошелек.
Выбравшись из автомобиля, направился к кирпичному зданию с высокими окнами и скромной табличкой «Научно-исследовательский институт измерительных приборов». На проходной кивнул вахтеру, доставая пропуск:
- Как самочувствие? Кости не ломит? – поинтересовался он у сурового деда. – Вечером снегопад обещают.
- Ааа, - отмахнулся тот. – И без снегопадов бывает так скрутит, что только растиркой бабкиной и спасаюсь.
Женя сочувственно кивнул и прошел через турникет. Свернул в коридор. Сразу потянуло ароматом институтской столовки – свежая выпечка и сосиски. Но он прошел мимо скромной таблички «Для сотрудников с допуском второй категории», поднялся по лестнице на третий этаж. Отдел уже работал. Ковалев сидел за столом, расчерчивая лист ватмана и что-то напевал себе под нос.
Увидев Женю – улыбнулся:
- Жень, привет. Слушай я кассету достал – закачаешься!
- Какую? – без особого интереса поинтересовался Женя, пристраивая дубленку на общую вешалку и кивая остальным сослуживцам.
- Deep Purple, - Ковалев приподнял брови.
Он нагнулся и достал из наплечной сумки сокровище. Женя взглянул на кассету и на мгновение перехватило горло.
В памяти всплыли события трехлетней давности.
Шереметьево. Зал прилета. Зеленая и красная зона. Он прошел в зеленую. Молодой специалист. Первая загранпоездка в Болгарию. Новенький чемодан приятно оттягивал руку. А внутри несколько наборов парфюмерии, вельветовый костюм, упаковка этих самых злосчастных кассет Сони и джинсы, в карман которых ушлый продавец с улыбкой сунул колоду карт «Сувенир товарищ инженер».
Женя слыхал конечно, что бывают «эдакие» карты с голыми девушками, поэтому, едва добрался до гостиничного номера, как вскрыл колоду и посмотрел – обычные карты, только вместо пик и червей – девушки в красивых нарядах.
Он выложил чемодан перед таможенником. Тот быстро проверил содержимое.
- Десять кассет, - быстро сосчитал таможенник и Женя кивнул, подтверждая его слова.
Таможенник стал перебирать вещи и замер, увидев колоду. Медленно поднял глаза на Женю.
- Ваши?
- Сувенир, - беспечно улыбнулся тот.
- Пройдемте, - таможенник указал на малоприметную дверь.
Женя тогда ничего не понял. Азартные игры? Может кассеты? Но кассеты пустые. В чем дело? Их слишком много?
Откуда ни возьмись за плечами возникло двое в серых костюмах. Его ввели в комнату без окон, усадили на стул. Женя молчал, сосредоточенно разглядывая мужчин и пытаясь сообразить во что же он вляпался. Вскоре вошел третий, тоже в штатском. Представился. Капитан – фамилию Женя тогда не запомнил.
Серегин медленно выложил на стол содержимое чемодана все – вплоть до трусов и грязных носков, завернутых в газету.
- В чем дело? – рискнул наконец поинтересоваться Женя.
- Вы играете в карты? – вместо ответа спросил его Серегин.
- Нет, а при чем тут карты?
- А зачем же вы купили карты?
Женя ничего не понимал – дались капитану эти карты!
- Это сувенир. Когда я джинсы покупал…
Женя не договорил, увидев, как капитан вытащил из колоды одну из карт и медленно стал тереть между пальцами – посыпалась краска. Затем он глянул на изображение, хмыкнул и развернул небольшой кусочек пластика к Жене.
Платье девушки пропало, словно его и не было.
- Статья 228, - спокойно констатировал Серегин. – Контрабанда, порнография. Пять лет минимум.
Женя молчал, чувствуя, как у него медленно немеют пальцы.
Капитан не торопился. Откинувшись на спинку стула, он вытащил пачку сигарет и закурил.
- Я… я не знал, - выдавил наконец Женя, побледнев. – Я думал это обычные карты.
Капитан выпустил облачко дыма ему прямо в лицо:
- Все так говорят. И еще мамой клянутся.
- Но я действительно не знал!
Серегин задумчиво оглядел перепуганного парнишку. Не спеша докурил сигарету и наконец произнес:
- Допустим. Но как я это проверю? Откуда я могу знать, что вы честный и добропорядочный гражданин? Патриот своей страны? А не идеологический диверсант?
Женя молчал, пытаясь собраться с мыслями. Зрачки его расширились. Что сказать? Какие слова надо произнести, чтобы он поверил?
- Как мне понять, что ты свой? Советский?
Женя растерянно моргнул.
Тогда Серегин молча достал из внутреннего кармана сложенный в четверо лист бумаги, развернул и положил на стол и подвинул пальцем к собеседнику. Женя на автомате взял лист и прочел.
Взгляд его, полный отчаяния взметнулся вверх и уперся в холодные голубые глаза капитана.
- Тут только не хватает вашей подписи, – медленно произнес тот. – Вы же хотите побыстрее оказаться дома? Наверное, устали после перелета. Или хотите проехать с нами?
Что делать? Потребовать прокурора? Подписать? Или гордо отказаться подписывать и сесть на пять лет? А что потом?
Женя взял трясущимися пальцами ручку и подписал заявление.
- Ну что? – спросил Ковалев и Женя вздрогнул, вынырнув из воспоминаний. – Брать будешь? Кассеты Сони. Японские. EF-90. Качество – закачаешься. Всего десятка. Обычно я за двенадцать с записью продаю, но для друга… по себестоимости.
- Нет, Ромашка, - ответил Женя и отвернулся, чтобы не видеть эту проклятую кассету. – С деньгами сейчас напряженка. И ты бы не махал тут. У нас режимный объект все-таки.
Ковалев пожал плечами:
- Не хочешь? Ладно, - он сунул кассету обратно и вернулся к чертежу.
В половине первого прозвенел звонок – обед. Женя первым закончивший работу, пошел в столовку. Там было людно. Он взял комплекс и примостился у окна, подальше от входной двери и суеты.
Через минуту рядом плюхнулся Ковалев. А следом — Соловьев.
Николай Соловьев был Жениным ровесником, но выглядел старше - с ранней лысиной и мешками под глазами. Он улыбнулся, как ни в чем не бывало, положил на стол свою пачку с сигаретами.
- Женька, привет. А я болел, не смог присутствовать при твоем так сказать возвращении из-за бугра.
- Болел, - хмыкнул Ковалев. – Ты бы завязывал с алкашкой.
- Я пью в нерабочее время, - резко огрызнулся Соловьев и снова повернул лицо к Жене. – Ну ты хоть расскажи про командировку. Как оно там в ФРГ? Говорят, настоящая Европа. Я бы не отказался. Вот только мне почему-то не предложили, хотя моя очередь была.
Последние слова Соловьев произнес совсем уже резко, глядя Женьке прямо в глаза. Женька сжал вилку. Сколько можно терпеть этого мажора? Всю жизнь на папашином горбу выезжает. Попробовал бы как он – Женька: без спины, сам выгрызать себе дорогу в институт, потом в ящик, квартиру, машину.
- Я не просил, - сквозь зубы ответил наконец Женька, выпрямляя спину. – Меня вызвали в профком и сообщили решение. Надо было отказаться?
Ковалев затих, растерянно переводя взгляд с Женьки на Николая.
- Ребят, может еще по компотику? – робко спросил он.
Соловьев выдохнул:
- Да кто от такого отказывается. Проехали.
Женя открыл было рот, чтобы ответить, но его взгляд уперся в неприметного человека за столиком у колонны, который очень внимательно за ними наблюдал. Руки покрылись мурашками, хотя в столовке не было холодно – Вадим Шакуров. И что он уставился? И смотрит он в точности как Серегин. Один в один.
Женя почувствовал, как кровь приливает к щекам и уткнулся в тарелку. Молча, не обращая внимания на шутки товарищей, доел и понес поднос к тележке для грязной посуды. И все это время он чувствовал на себе холодный, цепкий взгляд этого самого Вадима.
Шагая по коридору, Женя пытался собраться с мыслями. Шакуров – откуда он? Вроде из Пензы. Женя замер.
Пенза.
Режимный объект.
Там ящик на ящике и ящиком погоняет. И зачем его сюда направили? Если он специалист – это практически понижение. А если он…
- Стукач, - одними губами произнес Женя и почувствовал рвотный позыв.
Зачем в институте еще один стукач, когда уже есть он?
После обеда в отделе воцарилась тяжелая тишина. Соловьев демонстративно молчал. Он сидел за своим столом, уткнувшись в чертеж, и даже не поднимал головы. Сжав грубыми пальцами карандаш, что-то правил, вжимая грифель с такой силой, что толстый ватман скрипел. Женя слышал его тяжелое дыхание.
Он попытался сгладить ситуацию – спросил что-то нейтральное. В ответ тишина.
«Мажор» - с презрительной брезгливостью подумал Женя. – «Еще небось папочке побежит жаловаться. А может уже нажаловался. Интересно во что мне это обойдется?»
Петкус сидел за загородкой, кропал очередную статью. У окна работал Шакуров.
Наконец Ковалев не выдержал, отложил ватман и с нарочитым весельем прошептал:
- Анекдот. Идет Штирлиц по коридору. А навстречу ему Мюллер. «Штирлиц, — спрашивает Мюллер, — а вы не еврей?». Штирлиц обиженно так: «Мюллер, ну как вам не стыдно? Мы же в полицейском участке!». Усекли?
Соловьев хмыкнул, не сводя ненавидящего взгляда с Женьки. Тот криво улыбнулся.
- А вот еще один… – воодушевившись первым успехом, продолжил Ковалев.
В дверь постучали и вошла секретарша директора – Людмила Борисовна. Ее личное появление означало только одно – сам вызывает на ковер.
- Евгений Петрович, - сухо произнесла она, даже не взглянув на остальных. - Вас просят зайти к директору. Срочно.

+++

Женя встал, выпрямился, одернул пиджак холодеющими пальцами.
- Иду.
Соловьев наконец поднял голову. На его лице расплылась злорадная, почти детская улыбка.
- Отчет, Женечка? - сладким голосом спросил он. - Не сдал вовремя? Ай-яй-яй. Гляди еще в профком вызовут, прорабатывать будут. Может и доложат куда надо.
- Станет директор такими мелочами заниматься, — возразил Ковалев, с беспокойством глядя на Женю. - Жень, ты это… если что, мы с тобой.
Но Соловьев уже не слушал. Он откинулся на спинку стула и сощуренными глазами следил за Женей. Улыбка сползла с его лица, сменившись подозрением.
- А может, и наоборот, - тихо, почти про себя, процедил он. – Повысить решили. Опять. Вне очереди.
Женя молча вышел из отдела. Каждый шаг по коридору давался ему с трудом. Он пытался угадать, зачем его вызвали. Несданный отчет? Вздор. Новый план? Вряд ли. Что-то связанное с Серегиным? Сердце заколотилось. Нет, Серегин им ничего не мог сказать. Он на первом же инструктаже заявил, что откажется от Женьки в случае провала. В органах нет вскрытых сексотов.
Людмила Борисовна кивнула головой на дверь:
- Вас ждут.
Женя толкнул тяжелую дубовую створку, вошел и сразу лоб покрылся липкой испариной. Взгляд его уперся в человека, стоявшего у окна.
Прямой, сухой, в строгом темно-синем костюме. Седые виски, живые, колючие глаза.
Начальник Первого отдела.
Сам Лисицын.
- Проходи, Петров. Садись. Разговор есть.
Директор не проронил ни слова. Он только переглянулся с Лисицыным, и этого взгляда Жене хватило, чтобы понять: попал. Он рухнул на указанный стул и сложил руки на коленях, чувствуя, как потеют шея и подмышки.
«Что? Что он про меня знает?» – пронеслось в голове.
Лисицын сел напротив, положив на стол папку. Папку. Синюю. С грифом. Женя сглотнул.
- Не бойся, - сухо сказал полковник, и от этого «не бойся» стало еще страшнее. - Вопросы по работе. Ответишь — пойдешь. Но пойдешь, если я останусь доволен.
Директор кашлянул, разгладил усы.
- Вы, Евгений Петрович, были в командировке в Гамбурге, - сказал он, не глядя на Женю. – Товарища Лисицына интересуют детали. Каждый ваш шаг. Каждое знакомство. Книжечку командировочную помните?
Женя кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
- Вот и хорошо, - кивнул Лисицын. - Начнем.
Следующие двадцать минут Женя как можно подробнее пытался ответить на вопросы полковника: кто был в группе, какие настроения и разговоры, кто с кем сдружился, не было ли неожиданных отлучек. Не отлучался ли сам.
- Со мной всегда было минимум двое, - мрачно сообщил Женя, не понимая куда клонит полковник. – Я ни разу не оставался один.
- Даже в туалет с товарищами ходили? – не сдержав иронии переспросил полковник.
- Особенно в туалет, - подтвердил Женя. – Нас инструктировали.
- И вы следовали инструкциям?
Глаза Жени метнулись к директору с немым вопросом. Но тот отвел взгляд в окно.
- Следовал.
- Имели личные разговоры с представителями немецкой стороны?
- Не имел. Я не знаю немецкого языка. И, насколько я понял, они не знали русского. Общение было только через переводчиков.
Полковник кивнул и перевернул лист дела.
- За пять дней до поездки вы брали в библиотеке немецко-русский словарь. С какой целью? – серые глаза уперлись в стремительно бледнеющее лицо научного сотрудника.
- Я… - голос у Женьки сел, он откашлялся и закончил уверенным и спокойным голосом: - Я пишу статью. Я пытался перевести новейшие исследования в данной области наших конкурентов.
Полковник сделал пометку карандашом.
- Вы следите за периодикой?
- Пытаюсь. Но основная литература на немецком, а я только английский со словарем…
- Читали последний номер «Herold der Wissenschaft»?
В кабинете стало так тихо, что можно было услышать, о чем думает полковник.
«Они ищут крота», - понял Женя. - «И думают, что это я».
- Не читал, - мотнув головой отказался от всего он.
С минуту Лисицын молчал, холодно разглядывая Женю и что-то взвешивая у себя в голове. Женя ждал, обливаясь холодным потом.
Наконец взгляд Лисицына переместился к директору. Он едва заметно кивнул.
- Хорошо, - с явным облегчением выдохнул директор. – Вы можете идти.
- Если что-то вспомните, сообщите мне лично, - вдогонку объявил Лисицын.
- Разумеется, - согласился Женя, толкнув ручку двери.
Он вышел, с невозмутимым лицом прошел мимо секретарши и только в коридоре позволил себе сглотнуть вязкую слюну.
«Надо достать журнал. Что там за статья? – зароились в голове лихорадочные мысли. – В библиотеку – не вариант. Где тогда? Ромашка говорил, что выписывает эту периодику – следит за новостями. Надо как-то у него выпросить».
Войдя в отдел, Женя, с первого же взгляда понял, как накалилась атмосфера. Соловьев, что-то разъяснявший Ковалев тут же замолчал и откинувшись на спинку стула уставился на Женю в упор. Женя, ничего не объясняя, прошел к своему столу.
Сел.
Ковалев открыл рот, чтобы что-то спросить, но только проводил взглядом Женю и ткнулся в свою работу.
Женя сел на свое место, развернул чертеж и открыл таблицы для сверки.
В гнетущем молчании прошел час. Наконец Соловьев не выдержал, поднялся, выудил из кармана пиджака пачку сигарет и вышел.
Женя выждал несколько секунд, прислушиваясь к шагам в коридоре, а потом повернулся к Ковалеву.
- Ромашка, - сказал он вполголоса. - Мне для статьи нужен последний номер «Herold der Wissenschaft». Ты же говорил, что выписываешь?
Ковалев помолчал. Почесал затылок.
- Ну есть, - нехотя признался он. – А в библиотеке не вариант взять?
- Там на дом не выдают, - тут же придумал причину Женя. – А мне нужно сделать полный перевод. На пару дней всего.
- Ладно, - кивнул Ковалев после паузы. - Вечером зайди.
- Вечером проблематично будет выйти. Ко мне девушка прийти обещала. Давай я тебя подвезу, а ты вынесешь?
Ковалев кивнул. Потом вдруг наклонился ближе, почти перешёл на шёпот:
- Жень, а что там у директора было? Ты не боись, я никому.
- Работа, Ромашка. Планируют новое направление открыть. Пока только планы. - Он поднял глаза на Ковалева и добавил: - Так что молчок. А то Николай взбесится.
Ковалев хмыкнул, покосился на дверь, за которой скрылся Соловьев, и понимающе кивнул. Поверил.
- Понимаю, - сказал он и снова взялся за карандаш. – Ты меня не забудь, если что.
Женя кивнул и отвернулся к окну. За стеклами собирался снегопад.

+++

Ромашка жил в старой хрущевке на окраине города. Рядом завод. На улицах пьянь и гопота. Припарковавшись, Женя подумал, что задерживаться тут опасно – как бы машину не обнесли. Но Ковалев стал настойчиво звать зайти. Отказаться было неудобно.
Женя снял боковые зеркала на всякий случай и хорошенько запер машину. Проверил замок.
Ковалев терпеливо ждал.
«Быстро возьму и уйду», - пообещал себе Женя.
Они поднялись на пятый этаж – лифта не было. Стены исписаны матом, подъезд воняет мочой. Ковалев вытащил ключи и открыл дверь – самую простую, деревянную.
- Проходи, Жень. Разувайся только. Я щас чайник поставлю.
Женя скинул дорогие кожаные мокасины и огляделся. Старые обои, этажерка, вешалка-стойка, заваленная одеждой. Было чисто, но слишком просторно. Шагнув в зал, Женя понял причину – мебели почти не было. Стол, три стула, в углу телек на тумбочке, два шкафа с книгами и диван у стены. Стол у окна завален каким-то хламом: платы, электродетали. На подоконнике паяльник.
«Вот дурак, - с какой-то злобой подумал Женя. – Прилично же зарабатывает. Неужели подсуетиться нельзя?»
Ковалев словно прочел его мысли и виновато улыбнулся:
- На машину коплю.
- Над чем работаешь? – спросил Женя, словно ничего не услышал. – Ты вроде говорил, что плеер какой-то собираешь?
- Плеер, - подтвердил охотно Ромашка. – Кассетный, но размером с блокнот. В кармане может поместиться. Японцы уже делают такие, а у нас - нет. Я схему достал. Он как диктофон тоже сможет работать. Микрофон надо достать и головки.
- Схемы откуда?
- Из журналов же!
- Ага, - кивнул Женя и взял со стола январский номер «Herold der Wissenschaft».
- В этом номере такие схемы цветомузыки – закачаешься. Семь каналов, с регулировкой. Я уже плату начал травить, но с деталями беда. Транзисторы импортные нужны, а наши не подходят. Я достал два по блату, а надо ещё четыре. Денег нет.
Женя раскрыл журнал. Пролистал.
Немецкий он знал плохо. Но таблицы, графики, формулы — язык интернациональный. Он переворачивал страницу за страницей, ничего не понимая, пока не наткнулся на разворот с двумя столбцами цифр и схемой.
Сердце пропустило удар.
Это были их данные. Те самые. Из отчёта. Допуск «секретно». Он узнал кривую, потому что сам поправлял её месяц назад — не сошлись концы с концами.
«Что это?» — тупо подумал он. — «Как это здесь?»
И вторая мысль, холодная, липкая:
«Государственная измена. Слив данных оборонного значения. Статья 64».
Пальцы задрожали.
- Чай будешь? – булькнул рядом знакомый голос.
Женя сглотнул, но во рту было сухо.
- Чай? – переспросил он. – Нет, я пойду. Ко мне девушка прийти должна.
Роман понимающе кивнул.
В машине он закурил. Сидел, курил, и смотрел в темноту за стеклом.
«Допустим, данные слил Ромашка, — подумал он. — Какой ему резон? Деньги? Если деньги – он бы тут же понакупил своих дурацких транзисторов и головок для плеера. А он кассеты продает – два рубля зарабатывает. Он дурак! Просто дурак. Он не мог. Смысл? С госизменой тут сидеть? Сбежать на Запад? Его никуда не выпустят – я постарался».
Женя закусил губу. Вот к чему он сейчас об этом?
Насильно заставил себя думать о Петрусе.
«Он мог? Он в ящике почти со дня основания. А вдруг это Вадим? Кто он вообще такой? С чего я решил, что он стукач? Надо присмотреться к нему», - решил Женя и включил зажигание.

+++

Следующим днем Женя с раскалывающейся головой сидел за своим рабочим столом и делал вид, что занят. Всю ночь он проворочался с боку на бок, пытаясь собрать хоть какую-то цельную картину и выработать план. Перед глазами маячили холодные глаза Лисицына, улыбка Ромашки, схемы из журнала.
Теперь он сидел за столом, что-то чертил, заносил данные, но взгляд то и дело упирался в дальний угол, где у окна притулился стол Вадима.
«Почему у окна? – возникла вдруг мысль в его голове. – От окна дует. Удобнее было бы в загородке у Петруса стол поставить. Что там такого хорошего?»
Женя отложил карандаш, глянул на окно, потом на расположение столов и все понял. Тут все как на ладони. И Петрус за загородкой и Соловьев, и Ковалев и он сам.
От сделанного открытия спина похолодела. Он скосил взгляд на Вадима и обнаружил, что тот сидит, откинувшись на спинку стула и смотрит прямо на него.
- Физкультминутки надо бы ввести, а то сидишь целый день… - стараясь чтобы голос прозвучал беззаботно, проговорил Женя.
Но он понял, что Вадим не повелся.
На протяжении последующих двух часов, Женя несколько раз пытался украдкой взглянуть на Вадима и каждый раз, наткнувшись на его прямой взгляд – отводил глаза в сторону. Наконец, Вадим встал и негромко сообщил Петрусу:
- Покурю.
Тот молча кивнул. Женя подхватился следом:
- Мне тоже проветрится надо.
В курилке Вадим стал у окна, спиной к двери, достал сигареты.
«Космос - дешевка» - отметил на автомате Женя и протянул пачку «Союз-Аполлон».
- У меня свои, - вежливым кивком отверг предложение Вадим.
Щелкнула зажигалка. А вот зажигалка у Шакурова была хорошая, фирменная.
- Снег все никак не пойдет, - выпустив дым, проговорил Женя. – Вторую неделю обещают.
- Пойдет, - уверенно ответил Вадим.
Женя присел на подоконник. Откинув голову назад, выпустил струю дыма в потолок.
- В Гамбурге зима другая, - медленно проговорил он. – В декабре дождь и плюс пять.
- Понравилось?
- Что?
- В Гамбурге понравилось? – холодные, оценивающие глаза Вадима уставились на Женю.
- Мы Новый год там встретили, - с улыбкой сообщил тот, стараясь быть как можно дружелюбнее. – С немцами. В ресторане.
- И как?
- Для них Новый год – почти не праздник. Они рождество отмечают в основном. Посидели, поели, взорвали пару хлопушек. В одиннадцать по домам разошлись. Собственно, вот и весь праздник. А вы бывали в ФРГ?
Прежде чем ответить, Вадим затянулся.
- Бывал.
- И как? – Женя улыбнулся.
- Нормально.
- Турпоездка?
- И так тоже бывало.
- А какие города посещали, если не секрет конечно?
Вадим спокойно выпустил дым и улыбнулся уголком рта:
- Конечно секрет.
Женя почувствовал, как пересохло во рту, но не сдался.
Лицо Вадима было непроницаемо. Женя не смог выудить ни одной эмоции.
- А вы что-то привозили?
- Привозил, - кивнул Вадим. – Сувениры.
Он докурил, выкинул бычок в урну, снял очки, медленно протёр их носовым платком. Теперь Женя увидел его глаза по-настоящему. Холодные. Без злости. Без интереса.
- Ну что? Пора за работу? – спокойно спросил он и пошел к двери.
Женя остался один. Пальцы, державшие сигарету, дрожали. Он бросил окурок, попытался достать новую и сломал.
«КГБ. Он из Комитета. Он тут уже четыре месяца. Не куратор-закрывашка из Первого отдела, не сексот».
У Жени похолодело в груди.
«Зачем он здесь? За мной следит? Или за всеми? Он знает про утечку? Ты дурак, конечно, он знает. Но он приехал до… Зачем?»
Он сунул сломанную сигарету в рот, табак посыпался в рот. Плевать. Он стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся Вадим.
Страх поднялся из живота и ударил в голову.
«Надо Серегину доложить. Или нет. Если Серегин с ним заодно это не имеет смысла. А если через голову Серегина – тем более. Тогда я между двух огней. Нет между трех – еще Лисицын».
Он не знал, что делать. Впервые за три года — совсем не знал.

+++

Вернувшись в кабинет, Женя сделал вид, что ушел головой в работу. А на самом деле все время до обеда крутил в голове одну и ту же мысль: что делать, кто слил данные?
А после обеда секретарша вызвала Соловьева.
- Что-то директор взъелся на мой отдел, - пробормотал Петрус. – Вчера Петрова, сегодня Николая на ковер. Что происходит?
Он посмотрел на Женю, но тот только плечами пожал:
- Соловьев вернется, у него и спросите, мне откуда знать? Меня директор вызывал по поводу отчетов.
Тем временем Соловьев вошел в кабинет директора не постучавшись. Мирский поднял голову от бумаг.
Соловьев остановился посреди кабинета, сунув руки в карманы и спросил:
- Вызывали Ефим Сергеевич?
Директор выдержал паузу, снял очки, аккуратно положил на стол стеклами вверх.
- Присаживайтесь, Николай Борисович. Есть разговор, - сказал он и кивнул на стул.
- Спасибо, я постою, - Соловьев расправил плечи.
Директор открыл личное дело Соловьева.
- Вы в курсе, какое у нас учреждение? – задал он первый вопрос и сам же ответил: - Режимное предприятие. Тут люди работают на оборону страны. Работают сутками. А вы…
- А что я? – перебил его Соловьев. – Я тоже работаю. Отчеты сдаю вовремя. Заказы все выполнены. В чем проблема? Что я успеваю делать все до конца рабочего дня?
- Отчеты сдаете. А на рабочем месте вас при этом нет. Пятого декабря - отсутствие после обеда. Седьмого - ушли на два часа раньше. Десятого - опоздание на час. Четырнадцатого - снова. Это только за прошлый месяц.
Соловьев пожал плечом:
- Болел, плохо себя чувствовал.
- Справка о плохом самочувствии имеется?
- Я не обращался к врачам, – хмуро огрызнулся Соловьев. – Но если надо, могу принести справки.
- Которые вы получите задним числом за коробку конфет у медсестры?
Соловьев вскинул удивленные глаза на директора. Откуда он про медсестру…
- В ресторане «Прага» 12 января вы тоже болели? – директор уперся взглядом в лицо растерянного сотрудника и в глазах его читалось с трудом скрываемое раздражение этим блатным выскочкой.
- Отдыхал. – с вызовом, подобравшись и ничего не понимая, ответил Соловьев. – В свободное от работы время.
Директор, сжав губы, секунду смотрел на наглеца, а потом достал из личного дела лист бумаги.
- Нам поступил сигнал. Сами догадываетесь откуда. Сигнал о том, что вы, будучи в состоянии алкогольного опьянения, громко, при свидетелях высказывались негативно об экономическом положении в стране.
Соловьев наклонил голову, глянул на бумагу. Официант? Или… Он отогнал мысль.
- Я никого не призывал, - сказал он ровно. - Выражал личное мнение. В неформальной обстановке. И я не высказывался негативно. Я сказал, что люди устали от бесконечных очередей.
- И что политику относительно услуг населению надо менять? – подхватил директор. – Вы заявляли это публично, при свидетелях.
Соловьев замер. Эту фразу он шепнул на ухо Женьке. Только он мог слышать.
- Вы работаете в оборонном институте, Николай Борисович. - Директор говорил тихо, почти ласково, и это было страшнее крика. - У вас есть допуск. Вы - кандидат наук. А выражаетесь так, что любой случайный человек… - он сделал паузу, - или не случайный, услышит и сделает выводы. Выводы о том, что сотрудники оборонки нелояльны к власти. Это же подарок для иностранных спецслужб.
Соловьев хотел рассмеяться, но осекся. Директор смотрел на него без всякой усмешки.
- Вы понимаете, что я должен принять соответствующие меры? - спросил тот.
- Меры? - переспросил Соловьев. - Я ни в чем не виноват. Я не сказал ничего антисоветского.
Мирский помолчал. Взял со стола другую папку - тонкую, серую, без надписей.
- Я вчера связался по поводу вас с вашим отцом. По старой дружбе. Объяснил ситуацию. В общем, мы вдвоем нашли выход…
Соловьев выпрямился, впервые реально напрягшись за весь разговор.
- Какой выход? – эхом переспросил он.
Директор встал, подошел к окну. За стеклом сыпал мелкий снег.
- Есть согласованное решение - перевести вас в Саратовский филиал. Институт почвоведения. Старший научный сотрудник. Должность ниже, но оклад почти тот же. - Он повернулся. - Скажите спасибо, что за антисоветскую агитацию сейчас не в лагеря отправляют, а в Саратов. Почти курорт.
Соловьев побледнел. Он вдруг понял, что директор не блефует. Что докладная была спущена сверху и ответ уже ушел. Что отец знал про все еще вчера и не позвонил.
Мирский вернулся к столу и положил перед Соловьевым лист с заявление о переводе.
- Подписывайте, - приказал он.
Выйдя от директора, Соловьев на ватных ногах направился в отдел. Но, не доходя до двери, свернул в курилку – надо было успокоиться, привести в порядок мысли. Но там уже устроились Петрус с Ковалевым.
Начальник отдела обернулся на скрип двери.
- Коля, ну что там? По какому поводу тебя Мирский вызывал?
Соловьев шагнул назад, проверил нет ли кого в коридоре, потом снова шагнул внутрь и плотно закрыл дверь.
- По поводу доноса, - мрачно сообщил он.
Ковалев замер с сигаретой у губ.
- Какого доноса? – не понял Петрус. – Ты донос написал?
- На меня написали, - вытаскивая сигареты, с неестественной веселостью сообщил Соловьев. – Пьянство, нарушение рабочей дисциплины, антисоветская пропаганда. Теперь вот – переводят с понижением. В Саратов. Институт почвоведения.
На полминуты воцарилось молчание.
- Это не мы. – наконец произнес Петрус растерянно проведя рукой по волосам. Глаза его скользнули к Ромашке и он уже увереннее заявил: – Точно не мы. Подожди, а Мирский сказал откуда информация?
Ковалев наконец отошел от шока.
- Неужели еще пишут? – просипел он. – Кто?
- А ты не догадался кто? – усталое лицо Соловьева исказила гримаса. – Дружок твой. Евгений Петрович настрочил кляузу, как мы с ним в ресторане 12 января… Женечка твой настучал про то, что я по пьяни про очереди болтал. Как другу сказал. На ухо. А он. Вот черт! Это из-за него меня в загранкомандировку не пустили. Сволочь!
- Ты ошибаешься, - попытался возразить Ковалев. – Женя, он…
- Сексот! И неизвестно что он про тебя понаписал. Может сдал как ты кассетами спекулируешь и самодельные установки цветомузыки продаешь. Так что сухари суши - с таким другом самое оно.
Ковалев побелел. Посмотрел на Петруса  - тот стоял молча, только кулаки сжал.
- Журнал… — прошептал Ковалев. — Он у меня журнал просил… «Herold der Wissenschaft». Для статьи.
Соловьев криво усмехнулся:
- Для статьи. Конечно. Смотри, Ромашка, не проколись как я.
Ковалев открыл рот, но ничего не сказал. Затушил сигарету — и не взял новую. Руки дрожали.
Соловьев выдохнул:
- Ладно, пойду вещи соберу.
В отделе кроме Вадима никого не было.
Соловьев молча подошел к своему столу и начал собирать вещи. Открыл новенький, две недели как купленный портфель, закинул туда набор карандашей, готовальню, кружку с отбитой ручкой. Ковалев и Петрус сели на свои места. Не мешали.
Вадим ни о чем не спросил – даже не поднял голову от тетради, словно его это не касалось.
Собравшись, Соловьев оделся.
- Прощайте, - сухо буркнул он и вышел, не дожидаясь ответов.
В коридоре, почти у лестницы он встретил Женю. Остановился. Две секунды они смотрели друг на друга, а потом Женя спросил:
- Ты куда? До конца работы еще…
- Закончилась моя работа, - перебил его Соловьев. – Меня в Саратов переводят с понижением.
Брови Жени недоуменно приподнялись.
- Стукач, - тихо сказал Соловьев.
Женя отступил на шаг и сглотнул слюну.
- Ты меня хорошо услышал? – переспросил Соловьев. – Ты – сексот, стукач.
Женя промолчал.
- А я все думал, откуда у него это все: квартира, машина, поездки за границу. Родители крестьяне, связей нет. А ты вот значит каким образом карьеру решил построить. Ну молодец. Поздравляю. Теперь тебе, наверное, премию выпишут. Сколько? Сто? Двести рублей? Столько сейчас предателям платят?
Женя стоял не двигаясь. Лицо его стало бледным как бумага.
- Я… - раскрыл он было рот, но Соловьев сплюнул на пол с выражением полнейшего презрения на лице, и Женя замолчал.
Соловьев пошел к лестнице.
В отдел Женя вошел словно не на своих ногах. Подошел к своему столу. Сел. Открыл тетрадь и уставился в нее ничего не видящим взглядом.
Он продержался так минут десять. Потом встал, молча взял дубленку и вышел.
Никто не спросил, куда он.

+++

Вечером того же дня Женя сидел на кухне и таращился в стену, не обращая внимания на кипящий чайник. В тишине было слышно, как грюкала крышка, подбрасываемая паром.
- Козлина, - процедил наконец он, сжав кулаки. – Папашин сынок. Алкаш! И вот этот? Мне?
Он не договорил, яростно втянув воздух в легкие.
Закусил губу.
Глаза уставились на плиту. Он встал, выключил газ. Обвел глазами кухню. Чехословакский кухонный гарнитур. Белый. Диванный уголок. Чайник хромированный.
- Это я все сам. Сам заработал. Сам достал. Ты бы так смог? Один. Без папаши своего всемогущего? Тварь! Он меня еще… - слова застряли в глотке.
Женя распахнул дверцу навесного шкафчика и рванул на себя. Достал жестянку с кофе. Отсыпал в турку, налил воды и зажег огонь.
- Я кофе сейчас буду пить, из Германии, - сам себе объявил он. – А ты в Саратов поедешь. Нравится такой расклад? Ничего, поживешь без папаши – поймешь, что значит все самому.
Но когда кофе закипел, Женя понял, что пить его нет никакого желания. В ушах по-прежнему бились слова, вырванные из презрительно искривленного рта Николая: «Стукач! Сексот!»
Женя зарычал.
Зазвонил телефон в прихожке. Он взял трубку.
- Жень, какие планы на вечер?
- Я занят, извини, - сердито бросил он в трубку Ларисе и ничего не поясняя дал отбой.
Женя посмотрел в зеркало.
- Мне вот девушки звонят, - продолжил он разговор. – А у тебя жена и трое детей. Я вот посмотрю, как ты их тащить будешь, когда твой папаша дуба даст. Сможешь? В Саратове?
Вспомнился вдруг плевок и в глазах потемнело. Почему он промолчал и ничего не ответил? Надо было в морду! Нет, в морду нельзя. Нехорошо. Драка и всё такое. Можно было просто словами. Просто правду ему сказать: алкаш, захребетник, мажор блатной.
Вернулся на кухню, сел на табуретку и закурил.
- Конечно надо было врезать, - хрипло проговорил он. – Но я правильно не стал руки пачкать. У меня карьера. Машина, квартира. Гараж вот куплю скоро. Лариса. Надоест Лариса, будет Нина или Света.
Он не спал всю ночь.
К утру решил: ничего, переживу.
Он принял душ, чисто выбрился, одел свежую рубашку. Придирчиво оглядел себя в зеркале – лицо чуть бледнее обычного, но пойдет.
Женя приехал в институт ровно к девяти. Вошел в отдел бодро, громко поздоровался:
- Всем доброе утро.
Ковалев что-то буркнул, не поднимая головы. Петрус не ответил. Женя, ничего не замечая, сел за свой стол и взялся за работу.
До обеда он делал вид, что занят делом. Пялился в чертежи, сверялся с таблицами, черкал в блокноте.
Ковалев что-то писал за соседним столом. Петрус за загородкой ни разу не сказал ни слова. Вадим… тот вообще головы не поднял.
В половине первого прозвенел звонок.
- Ромашка, - Женя наконец поднял голову. – Идешь в столовку?
- Попозже, - ответил тот, не поднимая головы.
- Какой ты сегодня серьезный, - попытался пошутить Женя. – Премию обещали?
- Графики надо закончить. Иди один.
- Ладно, встретимся там.
Женя спустился на первый этаж, толкнул дверь столовой. Как всегда, было людно. У раздачи небольшая очередь, всего три человека. Женя встал в конец. Мужчина перед ним, вдруг шагнул в сторону, ухватив за руку следующего. Они отошли о чем-то переговариваясь.
- Проходи, я потом, - пропустил Женю вперед еще на один шаг стоявший впереди.
Женя помедлил. Потом шагнул вперед. Попросил комплексный: борщ, пюре с котлетой, компот. Взял поднос и пошел к столикам.
Свободных мест было немного. Женя выбрал пустой столик, чтобы было где сесть Ковалеву.
Он ел и смотрел в окно. За стеклом падал снег. Кто-то прошел мимо его столика - быстро, не глядя. Кто-то сел рядом - и тут же встал, пересел дальше. Женя жевал котлету и не обращал на это внимания.
Потом хлопнула дверь. Женя поднял голову.
В столовую вошел Ковалев. Взял поднос и пошел к столикам. Не дойдя пары шагов, он встретился с Женей взглядом.
На секунду - не больше. Глаза Ромашки скользнули по лицу Жени, как по пустому месту. Ковалев перевел взгляд на столик у стены, где сидели парни из соседнего отдела.
- Свободно?
- Садись, - кивнул один из них.
Ковалев сел спиной к Жене.
Женя моргнул и раздавил вилкой котлету на тарелке. Он встал, сдал поднос и вышел. Закурил прямо в коридоре. Сделал две затяжки, бросил окурок на пол и растер ногой. Постоял минуту, потом поднялся на свой этаж. В отдел сразу не пошел – до конца перерыва еще было время. Решил зайти в курилку.
Внутри стояло трое: двое из соседнего отдела и Петрус. Они разговаривали - тихо, почти шепотом. Когда Женя вошел, Петрус замолчал. Посмотрел на него. Потом на остальных.
- Ладно, - сказал он. - Пойду я.
И вышел.
Двое других переглянулись. Один затушил сигарету и почти сразу пошел за Петрусом. Второй замешкался и, поймав взгляд Жени, тоже вышел.
Женя стоял один, закусив губу.
Минуты через две он вернулся в отдел.
Ковалев что-то говорил Петрусу. Тихо, наклонившись к самому уху. Увидел, что Женя вошел, и замолчал на полуслове. Резко выпрямился. Уткнулся в бумаги.
Женя остановился в дверях.
Они знают.
Все знают.
Женя медленно прошел на свое место. Сел. Взял карандаш.
Все знают.
Всё.
Женя перевернул лист чертежа и уставился в чистую бумагу.
До звонка было еще четыре часа.
Потянулись дни. Одинаковые. Серые.
Женя прилежно ходил на работу к девяти. Здоровался со всеми в тишину. Садился за стол и принимался за расчеты. На обед ходил в столовую. Стараясь не обращать внимания на косые взгляды, брал поднос, ел.
Примерно через неделю с ним заговорили.
Шакуров, проходя мимо стола, за которым сидел Женя, коротко констатировал:
- Опять один?
- Кислородом дышу, - огрызнулся Женя.
Вадим даже не улыбнулся.
Вечерами Женя пил кофе. Каждый день. Жестянка почти опустела, но ему было всё равно.
- Плевать, - шептал он себе, насыпая в турку свежесмолотый порошок. – Стадо. Нашли чем напугать.
Но по ночам он не спал. Смотрел в потолок в полной темноте и перебирал события дня. Как мимо него проходили и старались случайно не задеть. Как отодвигались в очереди. Как замолкали, стоило ему появиться.
- Ну и что, - сжимая кулаки, шептал он. – Можно подумать, я расплачусь. Переживу!
В пятницу не сдержался – позвонил Ларисе. Она долго не поднимала трубку. И когда Женя наконец услышал щелчок, не смог сдержать улыбки. Она приедет и всё станет как раньше.
- Привет, как ты? – спросил он, стараясь чтобы голос прозвучал нежно.
- Нормально, - ответила она и Женя напрягся – голос прозвучал слишком сухо.
– Извини за тот звонок. У меня были неприятности на работе. Может встретимся сегодня? Хочу лично попросить прощения.
- Сегодня не получится, - ровно ответила она. – У меня дела. Извини.
В горле у Жени пересохло.
- А завтра?
- Завтра тоже.
- Послезавтра?
- Я очень занята в ближайшее время. Прости. Как освобожусь, позвоню. Ладно?
Она знает.
Кто-то рассказал. Тетка, соседка, подруга – неважно.
Она знает.
- Ладно, - кивнул он и положил трубку.
Посидел в прихожей, глядя на телефон. Потом прошел на кухню. Налил коньяк. Выпил. Налил ещё.
- И ты туда же, - сказал он вслух. - Ну и катись. Все катитесь!
И он вдруг осознал, что это не на неделю, не на месяц. Навсегда.
- Так нельзя. Ты с ума сошел? Надо сделать что-то, - пробормотал он и налил себе еще.
Через день он решил заговорить с Ковалевым. Выбрал момент, когда рядом никого.
Уперся спиной в дверь, перекрыв выход и спросил со злой усмешкой:
- Что происходит? Вы бойкот решили мне объявить?
Ковалев не ответил, опуская глаза в пол. Но Женьку уже было не остановить.
- Роман! Я задал вопрос!
Ковалев вздрогнул и впервые за долгое время взглянул на Женю.
- Ты о чем? – разлепив губы, проговорил он.
- О том, что вы из меня врага народа делаете. А я просто…
- Ты на меня доносы писал? – перебил его Роман и Женя поперхнулся оправданиями.
Ковалев минуту смотрел на бледнеющее лицо бывшего друга, а потом повторил вопрос:
- Писал?
- Писал.
В комнате повисло молчание. Женя закусил губу, отчаянно пытаясь найти слова.
- Ну послушай. Я не хотел… нет, я хотел, но... Ты знаешь какие там премии? А черт!
Женя скривил лицо, собираясь с мыслями. Ковалев молча ждал.
- Хорошо. Я стукач. Сексот. Тварь и предатель. Но… меня заставляли. Ты понимаешь, что я на крючке и, если не буду стучать – мне тут же организуют поездку в лагеря лет на пять минимум?
- Что ты сделал?
Женя замер. У него появился микроскопический шанс все объяснить. Главное только рассказать так, чтобы Ромашка понял всю безвыходность его ситуации.
- Поездка в Болгарию. Меня взяли за провоз порнографии.
Он увидел изумленно раскрывшиеся глаза Ковалева и спешно добавил:
- Я не вез порнографию. Мне просто подарили колоду карт. А там такой слой был сверху, если его потереть… Я не знал. Я даже не слышал о таком. Нет, я знал, что бывают такие колоды. Но что надо тереть… В общем меня приперли к стенке. Или я подпишу, или из аэропорта еду прямиком в СИЗО. Ну? – Женя шагнул вперед, став почти вплотную. – Ты бы не подписал? У меня жизнь только начиналась. Первая заграница. Работа хорошая. В очередь на кооператив встал. Ты бы не подписал?!
Он замер, глядя в глаза Ковалева.
- Ты хочешь услышать, что я бы тоже подписал? – спокойно спросил Ромашка.
- Я… - Женя сглотнул, осознав, что ответа не будет.
А Ромашка обошел его и вышел, не оглянувшись. В пустой комнате негромко щелкнул замок.
Женя остался стоять, прижавшись спиной к косяку. В коридоре было тихо. Где-то далеко хлопнула дверь.

+++

Женя подрулил к бордюру. Минуту сидел, раздумывая – выходить или нет. Потом решил – какая разница?
Вышел из машины. Поднялся по лестнице. Вошел в зал.
- Добрый вечер, Евгений Петрович, - с дежурной приветливостью встретил его Семакович. – Как обычно?
Внутри стало тепло от приветствия. Женя уже забыл, как это, когда тебе улыбаются. Пусть и ради чаевых.
- Бутылку коньяка. Получше. И закусить чего-нибудь.
- Слушаюсь.
Коньяк принесли быстро. Женя налил полную стопку, выпил залпом. Налил вторую. Третью.
Закуска – мясная нарезка – осталась нетронутой. Просто коньяк, стопка, снова коньяк.
Официанты молча переглядывались, но не подходили.
К полуночи Женю вырубило. Он сидел, уронив голову на стол, пальцы сжимали пустую стопку. Семакович подошел, попытался его растолкать. Понял, что бесполезно и махнул коллегам: «Тащите в кладовку».
Волокли вдвоём. Женя мычал что-то невнятное, пытался отбиться, но руки не слушались.
- Вот черт, - проворчал один из официантов, с трудом уворачиваясь от растопыренной пятерни. – Худосочный, а тяжелый какой. Еще и корячится. Я сюда алкашей таскать не нанимался.
- Ну и чего? – спокойно ответил второй. – Платят же.
- Две недели назад помнишь? Тоже институтского тащили. Фингал мне чуть не засадил, сволочь. Нажрался в дымину. Портфель потом бегал, искал. Крику было. – Официант скривил рожу, пытаясь спародировать голос: - Я его вчера только купил! Кожаный! Стольник отвалил!
Женя замычал.
- Черт! Не дергайся, а то, как дам щас!
Официанты затащили его в какую-то темную кладовку, где воняло прелым тряпьем, кинули на продавленный диван, бросили сверху пальто и ушли.
Спустя пять минут он с трудом открыл глаза.
Потолок. Грязная лампочка.
Затошнило от вони 
Он с трудом сел.
«Соловьев. Портфель. Две недели».
Это его шанс.
Пошарил руками в карманах.
Ключи от машины.
Встал и, держась за стенку, пошел к двери. Из ресторана выбрался кое-как и в лицо, моментально отрезвляя, ударил мокрый снег.
Два дня он думал, что делать. Идти к директору, или Лисицыну – не вариант. Они замнут дело. Соловьев старший скажет слово и замнут.
Серегин? Это самый крайний вариант.
В понедельник он решился на разговор с Вадимом. Дождался пока тот вышел покурит ь и выскользнул следом.
Вадим курил, стоя у приоткрытого окна, смотрел вниз.
Женя встал рядом. Достал сигарету. Вадим скосил глаза, но не двинулся с места.
Некоторое время они молчали. Потом Женя сказал, глядя в окно:
- Я знаю, кто слил данные. Соловьев.
Вадим не ответил. Даже не повернулся, словно ничего не слышал. Просто продолжил курить, выпуская дым в замерзшее стекло.
Женя сглотнул. Продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
- Две недели назад он напился в «Праге». Его оттащили в кладовку. Кто-то подрезал портфель. А потом подкинул обратно.
Вадим опять никак не отреагировал. Молча докурил.
Женя стоял у окна, кроша пальцами сигарету, уже не надеясь на ответ.
- Вы, Петров, большой сказочник, - сказал вдруг Вадим и Женя вздрогнул. - Хотите свалить всё на человека, на которого донос писали?
Женя сжал челюсть.
- Это он. Я точно знаю. Только не могу доказать.
Вадим посмотрел на Женю абсолютно спокойным, безучастным взглядом.
- А вам ничего и не нужно доказывать. Вы не следователь, - сказал он и пошел к двери.
На пороге остановился. Не оборачиваясь, добавил тихо:
- Советую больше таких разговоров ни с кем не вести. Иначе окажетесь в Саратове раньше, чем Соловьев. В вагоне сопровождения.
Вадим вышел. Женя остался один.
Стоял, сжимая остатки сигареты. Потом бросил все на пол, растер ногой.
Остаток дня он думал. У него был последний шанс – Серегин. Если это не сработает… После работы Женя рванул к гастроному. Вошел в кладовку без стука.
Серегин, разбиравший накладные, поднял глаза и нахмурился,
- Я не вызывал.
- Надо поговорить.
Серегин помолчал. Отложил бумаги и откинулся на спинку стула.
- Слушаю.
Женя сел на табурет не спросившись. Посмотрел на куратора – лицо усталое, мешки под глазами, бледный.
- Соловьев сливал данные. Намеренно или нет – надо разбираться.
Серегин молчал.
Женя продолжил:
- У меня нет доказательств. Но есть свидетели. Две недели назад он напился в «Праге». Его оттащили в кладовку. Проспавшись, Соловьев разорался, что украли портфель. Портфель сразу нашелся и бумаги в порядке были. Но…
Женя выпалил всё разом и замолчал.
Серегин вздохнул. Придвинул к себе стопку с накладными.
- За Соловьевым присмотрят. А вот ты…
Он посмотрел на Женю в упор и у того похолодела спина.
- В институте все в курсе?
Женя сжал челюсть.
- В курсе чего?
- Дурака не включай! – грубо отрезал Серегин. – При тебе больше ни о чём не говорят?
- Не говорят.
- Ну… тогда ты пока свободен.
В комнате стало тихо. Женя смотрел на Серегина. Молча. Тот смотрел в ответ.
- Пока свободен?
- Пока свободен. Можешь идти. – Серегин взял со стола накладную и занялся ею.
Женя замер на секунду. Потом встал. Вышел не попрощавшись.
Сел в машину. Снег валил стеной. Он долго сидел и смотрел на стекло, не думая ни о чем. Потом завел мотор.
У светофора, на перекрёстке, глянул в зеркало заднего вида – бежевая «тройка». Загорелся зеленый. Он ехал медленно, не пытаясь оторваться – а зачем? Завтра на работу. Послезавтра – тоже.