Сошедший с рельс

Сошедший с рельс

1.
Потом, в разговорах с самим собой, он вспоминал, как ехал в непомерно длинном, узком и тяжелом поезде, прорывавшемся сквозь снежную бурю. Вдруг его тело развернулось к ближайшему окну, село на кушетку и приковалось взглядом в белую бездну с воткнутыми в неё черными прямоугольниками. В стене разверзлось отверстие: через него влетел снег. Огромная рука взяла тело, пронесла сквозь остальные купе – и выбросила в снег, под костлявое дерево.

Тихон с детства любил поезда. Они привлекали его своей резкостью, уверенностью и непоколебимым упрямством. Когда отец в самый буран отправлял его к соседу за дровами, Тихон, жмуря глаза, болевшие от ветра, и поднимая плечи, представлял себя поездом, нёсшимся сквозь непогоду.

Друзей у него было мало. Тихоновская картина мира была создана двадцаткой домов, выброшенных на землю посреди постоянного ничего. В этом ничего располагалось только большое кладбище, на котором похоронена его мать. Здесь, дома, на улице – везде слышал пролетавшие далеко поезда. Он представлял их только по описаниям из книг и коротким фразам взрослых.

Он жил в полнейшей тишине, в которой нельзя угадать нынешний год. Только слабый шум из-за леса напоминал Тихону, что на этой Земле есть кто-то ещё. Тихон знал, что есть планеты, например, Нептун и Плутон, и что нужны световые годы, чтобы на них попасть; и это дольше, чем идти до города, но даже туда никто не стремился.

В деревне было два учителя. Мальчик приходил к ним в дома, садился за толстые столы, слушал и записывал. Вот он пришёл: пока учитель, пошаркивая ногами по доскам и коврам, доготавливал еду, Тихон мотал ножками, упершись руками в стул. Потом ему стало скучно следить за взрослым: мальчик помотал головой в привычной неменяющейся комнате. Поглядел в белое окно, взял в руки карандаш. На маленьком листочке, белым как окно, он стал рисовать мягкие, нечеткие линии. Тихон рисовал бивший в стёкло ветер.

Борис Павлович, учитель литературы, всегда интересовал мальчика. Борис Павлович всегда сидел перед ним, подавшись вперёд к столу так, что его жёсткий пиджак создавал своей задней частью неровный горб за головой. Тот двигался за ним во все стороны. Борис Павлович всегда смотрел прищурившись. Он почти не менял своего положения во время урока, а если двигался, то резко и как-то неловко. У него был неприятный голос, он делал паузы не там, где это было бы оправданно. Всё это приковывало и интересовало мальчика.

– Вы не стесняетесь так говорить? – вдруг спросил Тихон, считая, как и все дети, что его внезапный вопрос, над которым он долго размышлял в голове, понятен собеседнику и полностью подвержен логике.

– Как? – наверное, впервые раскрыв до конца глаза, спросил у него Борис Павлович медленным и низким голосом.

Только потом Тихон стал догадываться, что прищур, отсутствие зрительного контакта, странные паузы и его пиджак, надетый на военную футболку, выводятся из чего-то более высокого и связаны с чем-то великим.

У него одного была машина. Он раз в несколько месяцев пропадал на неделю и возвращался нервный, переносил уроки на пару дней. На его столе всегда стоял невиданный инструмент: ноутбук. Из него светилось, Борис Павлович всегда смотрел в него, когда читал свои лекции, и Тихон решил, что его знание обусловлено этим священным предметом.

Однажды Борису Павловичу постучали в окно. Он в этот момент рассказывал Тихону историю Данко. Постучали сильнее, не в раму, а в стекло. Борис Павлович запнулся, заморгал и стал оглядываться, будто впервые тут оказавшись. Опознав стучавшего, он, потрепав по голове Тихона, вышел, запнувшись о ковёр. Тихон развернулся на стуле, смотря, как тот выходит.

Когда Борис Павлович, укутав шарфом свои какие-то волосы и надев жёсткое полупальто, закрыл дверь и в комнату влетел холодный воздух, Тихон понял, что ноутбук остался с ним один на один. Поглядывая в окно и прислушиваясь к двери, Тихон подошёл и дрожащей рукой развернул его экраном к себе. Но в нём не было ничего о Данко. Посередине была картина, на которой мужчина держал что-то, похожее на яблоко, а сзади него были люди и могучее дерево. Но никакого текста, никаких знаний, говоримых учителем, не было!

И тогда Тихон захотел себе не всеумный ноутбук, а стать Борисом Павловичем.



2.
Потом Тихон стал старше, начал больше работать с отцом. Разговаривать с ним о делах рабочих выходило отлично, но к другому разговору он был не способен. Мальчик пытался расспросить его о прошлом, будущем и о машине.

– Жили тут с Енкой, потом ты родился, – отвечал он.

Всё больше Тихону не был ясен уклад жизни. Все вокруг погоняли общий скот, сажали еду в парниках.
Был день теплее других. Впервые за много месяцев на улице не шёл снег: Отец Тихона и мальчик сделали навес, который защищал от непогоды. Тонкая холщовая ткань, державшаяся с одной стороны на двух неровных палках, была своим концом прибита на стене дома.

Все уселись у соединённых столов, наскоро принесённых на площадку. Снег под ними хрустел, столы накренялись: жители собрались отпраздновать день рождения Бориса Павловича. Все сидели уже долго и молчали.

– Вот жар-р-а-а!.. – громко поставив опустошенную рюмку, сказал кто-то из мужчин.
– А ты чего раньше тостов пьёшь? – ответил ему сосед.
– А где тосты? – зло посмотрел на него первый.

Тихон посмотрел на них, боясь, как бы те не подрались: но ссора уже растворилась во всеобщем тюканьи вилок и скрипе ножей. Посидели ещё. Мальчик всё уже съел и смотрел на остальных. Прошёл сосед, тянувший за собой картонку с дровами.

– Иди сюда! – пьяно позвал его отец Тихона.
– Не пойду.
– Дрова дороги? Иди дотащи, – обратился он уже к Тихону.

Вот и всё, что слышал Тихон от взрослых. Их краткие слова или выплевывались с силой, чтобы перебороть летевший в открытый рот снег, или вообще не говорились. Когда с Тихоном оставались наедине, то уделяли внимания больше, чем остальным; женщины вздыхали или смотрели молча, а мужчины слабо кивали головой, думая о чём-то далёком, но связанным с мальчиком.

Тихон просился поехать с Борисом Павловичем в город. Он знал, что есть большие поселения, где дети, машины и высотки! Там есть море, в Буэнос-Айресе, есть соборы в Москве. Но отец Тихона не отпускал его, придумывая именно в этот период особенно важные задания. Приходилось чинить крышу, чистить до земли снег, бегать на водокачку. Но Борис Павлович иногда, по мольбам Тихона, проводил занятия в машине, которые, со всё большим количеством вопросов мальчика, превращались в пособие по вождению.

Тут к ним самим приехала машина: большая, высокая. Это была какая-то экспедиция, записывавшая имена всех живущих. Такого никогда не случалось! Тихон не моргал и не двигался, пока смотрел на машину из окна. Вокруг неё рядком стояла очередь, и следующий каждые пару минут заходил туда по откинутым ступенькам, уже невидимым из-за налетевшего снежка. Отец Тихона тоже стоял там и пообещал записать Тихона сам.

– Записал? – держась за запотевшее окно, спросил Тихон.
– Нет.
Тихон сполз на пол.
– Почему?
– Сказали, только взрослых.
– Но я же уже почти? – тихо и зло ответил он.
– Сказали – не нужен.
– А ты спрашивал?

Тихон понемногу становился сильнее отца. В нём росла молодость. Её необузданность и неприменимость вылилась в то, что он решил бежать за машиной. Чтобы о нём знали там. Чтобы он не потерялся.

Надев сапоги, он, влетая с деревянных ступенек в сугроб, проскальзывая на месте, надевал шапку, заматывался шарфом и бежал за грузовичком. Тот уже выехал с пустыря и собирался повернуть к одинокой дороге.

В последнюю неделю снег не переставал идти вообще. Он стал и ночными звёздами, и листьями деревьев. Тихону приходилось бежать с закрытыми глазами: жёсткие белые точки влетали в него, больно ударяя кожу. Несколько раз он падал, пропускал повороты, останавливался. Ветер то ускорял его, то заставлял качаться в стороны. Ушам было холодно, хотелось придерживать шапку, но снег тут же залетал в рукава и между пальцев. Красный, загнанный, боявшийся дышать холодным воздухом, Тихон открыл глаза.

Он, конечно, приоткрывал их и раньше, щурясь почти как Борис Павлович. Иначе он бы не знал, куда поехала машина и в какую сторону ему бежать. Но Тихон открыл глаза полностью. От грузовика не осталось даже колеи. «Я видел грузовик, – думал Тихон, – но, может… он уехал? Я… про… Уехал? Я просто бежал?» Он покрутился, подрываемый ветром: только его фигурка среди мира оставалась тёмного цвета.

– Поезд сошёл с рельс… – начиная стучать зубами, произнёс он.

Мальчик постарался развернуться обратно, но где оно было? Облака были зеркалом земли. Темнело. С одной стороны, в огромном отдалении, равном миллиону его слабых шагов, чёрным отдавал, наверное, лес. Он пошёл обратно, но ветер не давал ходу. С него слетела шапка. Шарф итак сразу стал продуваться, щёки горели, до губ он уже не дотрагивался. Теперь и волосы погрязли в стихии. Тихон не справился.

Он представлял, как в грузовичке тепло, как тот едет в город. В кабине пьют чай и играет музыка. Он представлял это, пока зарывал себя в снег.

Ему казалось это взрослым решением. Подвигом, про который, может, никто не узнает, но если бы узнали, то обязательно рассказывали бы. Ему было страшно встать ногами в сугроб сбоку дороги, сразу туда провалившись по колено, но как было иначе поступить? Среди ничего – это единственное дело.

Тихон чувствовал примесь взрослости в происходящем. В его ногах уже была холодная вода, колени сжимались и не хотели двигаться. Если бы тут был, например, его отец, он бы тоже сделал это. Отсюда нет иного выхода.

В его мыслях не было ни капли смерти, его мозг оставался спокоен. Когда Тихон руками, развернувшись одним туловищем, сгрёб верхний слой мягкого снега, он снова подумал, что ему ничего не остаётся. Тихон лёг. Его ноги были согнуты в коленях. Шапка чуть слезла со лба, но теперь Тихону стало без разницы. Скоро он слился с белым фоном. Его не было.



3.
Даже видения его были бело-чёрными. Тогда он впервые узнал тот вагон, из которого его выбросило.

Теперь его качало, как в поезде. Из тонкой щёлки поддувал ветер. «Кто-то дал мне второй шанс» – не чувствуя слабости, раскрыв глаза, подумал Тихон. Он сразу понял, что он едет в машине. «Машина только у кого? У Бориса Павловича, значит, меня везёт он, – проверял свои мыслительные способности Тихон, и, достав голову из одеяла, увидев спереди чёрные очки и щетину, убедился в своих размышлениях».

– Хорошо, что ты не убежал далеко. Пришлось бы дольше искать, – привычной интонацией рассуждения, своим зажатым голосом сказал Борис Павлович. – Мог и не успеть.

– А кто вас попросил? – усаживаясь, спросил Тихон.

– Сосед достучался.

Больше Борис Павлович ничего не говорил. Но мальчик думал: «Я убежал недалеко… Значит, Борис Павлович сможет дойти…» Он не мог бросить всё теперь. Какой смысл не попробовать до конца? Доживать ему жизнь, в конце концов, или домирать?

Он запрокинул руку назад, нащупал дверь багажника. Она открылась, подхваченная вьюгой. Борис Павлович резко остановился, свернув к снежной обочине. Он вышел…

Когда дверь за ним захлопнулась, Тихон стал перелезать на водительское сиденье. Он немного читал, а Борис Павлович ему рассказывал: мальчик выжал педали и поехал.

– Не обижайтесь, – крикнул он с перебивавшимся дыханием в окно, – я вернусь!

Мальчик запомнил, как тот, пройдя пару шагов, сел на дороге и растворился в зеркале заднего вида.

Но куда ехать? Мальчик обдумал это, ещё сидя под одеялом. Он не знал, где город, но догадывался, где была железная дорога. Скоро ему нужно было повернуть к лесу в миллионах шагов от него. За ним были поезда.

Машина врезалась в сугроб, приподнялась и бросилась в бесконечные поля снега, разбрасывая по сторонам своим белые крылья дугой. Тихон выжимал педаль, старался крутить руль, чтобы не застрять. Эйфория захватила его. Если бы он знал, что в машине есть радио, он бы включил его на полную громкость. Музыка играла у него в голове картинами огромных домов, больших зелёных парков и фонтанов, космических кораблей…

Машина съехала, как с бордюра, вниз; снега стало меньше, всего несколько сантиметров, и то он был больше льдом. Мальчик отнял ногу от педали в оцепенении: вокруг машины были толстые серые стебли с синими, замершими колосьями. Тихон медленно поехал вперёд, бампером ломая растения с громким хрустом. Оглядываясь по сторонам, Тихон увидел, что лёд где-то подтаивал, и была видна нетронутая грязь. Он от любопытства ускорился, выверяя маршрут к деревьям. Но ветер не бил в окна. Снег не шёл. В этой серости было даже что-то жёлтое от уходящих под машину колосьев.

Тихон, сам того не зная, продирался сквозь заросли уже давно дикой кукурузы. Иногда она была таких размеров, что закрывала небо. Обледенелые колосья с хрустом сминались под колёсами. Тут он увидел высокое здание.

– Город… – прошептал он. – Город! Город, город, город! – кричал Тихон.

Он смеялся, бил по рулю, сигналил – и ускорялся. Его цель была тут, его жизнь, прожитая для этого начиналась на новом поприще. Он смог вырваться, он – герой! Он памятник усилий.

Мысленно он уже писал биографию. Где-то даже виднелось уже солнце – оно закрывалось этим чёрным шпилем, но оно было. Было и солнце, и шпиль!

– Нужно было просто переехать лес… Вот он, с другой стороны… Да, да! Добро пожаловать!

Он выжал педаль и на секунду закрыл глаза. Иногда он ходил так в деревне, отсчитывая сколько-то шагов, чтобы проверить, собьётся он с пути или нет. Но это было далёкое, ненужное для новой жизни воспоминание. Теперь он делал так в городе!



4.
Передние колеса прокрутились в воздухе и коснулись воды. Впервые Тихон услышал настолько громкий звук – не крик отца и не рубку дров. Его ударил шум вспенившийся воды, который тут же и поглотил всё. Ледяная вода сжала тело. Тихон не понимал, что происходит: ему стало страшно. Он, открыв глаза, которые тут же заболели, не увидел ничего… Наощупь он попал рукой в дверь. Машина уходила вниз.

По чёрной воде холодного озера уже перестали ходить круги. Мальчик еле вылез. Весь дрожа, Тихон тяжёлыми шагами вылез на холодный берег и повалился на спину.

Ветер обсушил ему лицо, покрыв пористой коркой, и он открыл глаза. Спереди всё же был шпиль, был город… Хватаясь за мёртвую кукурузу, бывшую раза в два выше его, он выбежал к пустому пространству.

Несколько ржавых, огромных зданий стояло посреди снежного поля. Здесь не было ни одного человека. Даже если они тут когда-то были, ведь кто-то строил это, то теперь они погребены и прах их – снег.

Со слезами Тихон маленькими шагами подбежал к тонкой металлической стене бывшего завода. Он протиснулся внутрь и уже не мог сдержаться: через давно пробитую крышу в центр, кружась, медленно падал снег. Всё, начиная от стен, до уцелевших контуров станков, было белым. Ветер выл ещё сильнее, отдаваясь эхом, набирая силу по далёким углам и выпроваживая мальчика на улицу.

Тёмная фигурка бегала между заброшенными цехами, пока возвращалась метель. Несколько огромных зданий стояли перед ним. Он никогда не видел ничего настолько огромного, но это теперь не восхищало его. Тихон в пятый раз зашёл в первый завод. Ничего не поменялось. Он ударил кулаками по железной коробке и закрыл лицо.

Сбоку пронесся поезд. Тихон побежал на звук.

Он правда набрёл на железную дорогу! Прерывисто смеясь, он упал на колени и коснулся дрожащими, белыми руками металла рельс. Руки, уже давно не чувствовавшие ничего, с ещё большей силой замёрзли. Мальчику становилось холодно. Помощь можно и подождать… Невдалеке стоял какой-то чёрный гриб.

Он ярко выделялся среди этого белого пространства. Позади уже были только белые горы, вверху, вероятно, пряталось солнце. В серой синеве мальчик стоял под железным зонтом, укрываясь от так ненавидимых им хлопьев медленно падающего снега. Вокруг не было ничего. Поле снега, мальчик, опять провалившийся вглубь сугроба, его почти заметённые следы и железный зонтик.

Снег справа становился светлее, светлее… Откуда-то появлялся шум.

«Поезд!» – ужаснулся мальчик. Он резко повернул голову: справа медленно выезжал состав. Тихон разглядел его форму, даже немного увидел цвет. Фары были похожи на глаза… Нет сомнений, что, выбеги Тихон поближе, даже оставайся он на месте, машинист бы мог заметить его и посадить к себе.

Но Тихон упираясь руками, выудил свои ноги из сугроба и упал на землю, спрятавшись головой в снег. В последний момент он испугался этой жизни. Жизни, которая вынудила его бросить Бориса Павловича, потерять единственную в посёлке машину. Эта жизнь такая же холодная. Он потерял шапку, давно не чувствует своих рук. Он не готов терять ещё.

Поезд прошёл мимо. Тихон не видел, какого он размера и даже не узнал, как он выглядит.

Он влез на пути и медленно, наступая осторожно на балки, пошёл вперёд. Давно началась ночь. Ничего, кроме тьмы, не осталось.



5.
Тихон Иванович продал дом после смерти отца, купив новый поближе к краю деревни. Долг Борису Павловичу он отдать не успел – тот умер раньше возвращения всей суммы. Даже если бы он её вернул, новую машину взять было неоткуда. Тихон Иванович возвращал долг духовно: теперь он рассказывал двум детям, внучке Бориса Павловича и своему сыну, о героях, победивших или проигравших на страницах книг. Когда дрова слишком накаляли комнату, Тихон приоткрывал окно. Но сын начинал жаловаться на гул поездов.

Тихон Иванович ничего не понимал. Он ничего, кроме завывающего ветра, теперь не слышал.