20-я глава М. Булгаков

                Одновременно с работой над пьесой  «Мёртвые души» Булгаков  пишет инсценировку «Война и мир» по роману Льва Толстого. Это,  в отличие от «Мёртвых душ» -- именно инсценировка, инсценировка мастерская, умелая – в 4-х действиях 30 картинах.
                От творческих свершений Булгакова перейдём  вновь к его личной жизни.
                Из книги  В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Бесконечные суды над «врагами народа», резко меняющиеся взгляды вождя на известных в стране людей, обстановка доносительства и террора, подозрительность к Булгакову самого руководителя  НКВД Ягоды
(без промежутка)
 


несколько отвлекают писателя от семейной жизни. >>.                В то же время Михаил Афанасьевич любит, и чем дальше, тем сильнее, Елену Сергеевну Шиловскую, и любовь эта взаимна. Михаилу Афанасьевичу и Любовь Евгеньевне всё меньше времени остаётся быть вместе… Как вспоминал племянник  Любовь Евгеньевны  И. В. Белозерский,  «Елена Сергеевна Шиловская часто и запросто бывала в доме Булгаковых и даже предложила ему свою помощь, так как хорошо печатала на машинке. Приятельницы советовали Любови Евгеньевне обратить на это внимание, но она говорила, что предотвратить всё невозможно, и продолжала к этому относиться как к очередному увлечению мужа…»
                «Но вот, -- пишет О. Михайлов, -- оборванный отрывок из письма Михаила Афанасьевича Шиловскому (мужу Елены Сергеевны – В. К.) от 6 сентября [1932 года] >>.
                «Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по её вызову и мы объяснились с нею. Мы любим друг друга так же, как и любили раньше, и мы хотим по <…> «
                << Творец. художник и – человек,

-- продолжает О. Михайлов, размышляя о любви в жизни Булгакова. – Какая граница пролегла между ними, как рознятся они, замкнутые в одно физическое пространство! Мы уже говорили, как легко и безболезненно расстался  Булгаков с Татьяной Николаевной, Тасей. Теперь пришёл черёд Любови Евгеньевны. Она предчувствовала это, придумала какую-то несуществующую любовь, говорила, желая обидеть его самолюбивую натуру: «Ты не Достоевский». И вот: отношение к женщине, к чувству, к любви было у Булгакова несколько прямолинейным, если не сказать больше, что, возможно, отразилось на его                »закатном» романе («Мастер и Маргарита» -- В. К.).
                Теперь Булгаков весь во власти любви к Елене Шиловской. «Муза, муза моя, о, лукавая Талия! 5.11.31», -- пишет он на втором томике «Белой гвардии», цитируя «Кабалу святош». И повторяющиеся слова на страницах: «Я Вас!.. 11.31 г. М. Б.». И на обороте последней страницы загадочные слова об уничтожении крепостного права. Впрочем, разгадка этого автографа ясна: Булгаков мечтает разорвать прежние узы, освободить от них свою любимую – как оказалось, навсегда, -- женщину.
                А дальше? Дальше было тягостное объяснение с Шиловским, повторю ещё раз, благородным человеком. Но его любовь к Елене Сергеевне так сильна, что при объяснении с Булгаковым  едва не пошёл в дело пистолет.  Но объяснение кончилось добрым решением: она уходит к Михаилу Афанасьевичу вместе с младшим сыном Серёжей. Старший Евгений вместе с сестрой Елены Сергеевны оставался у отца. Многое можно понять из письма  Евгения Александровича Шиловского по письму родителям Елены Сергеевны от 3 сентября 1932 года:
                «Дорогие Александра Александровна и Сергей Маркович! Когда вы получите это письмо, мы с Еленой Сергеевной уже не будем мужем и женой. Мне хочется, чтобы вы правильно поняли, что произошло. Я ни в чём не обвиняю Елену Сергеевну и считаю, что она поступила правильно и честно. Наш брак, столь счастливый в прошлом, пришёл к своему естественному концу. Мы исчерпали друг друга, каждый давая другому то, на что он был способен, и в дальнейшем (даже если бы не разыгралась вся эта история) была бы монотонная совместная жизнь больше по привычке, чем по действительному     (без промежутка)
взаимному влечению к её продолжению. Раз у Люси родилось серьёзное и глубокое чувство к другому человеку, -- она поступила правильно, что не пожертвовала им.
                Мы хорошо прожили целый ряд лет и были очень счастливы. Я бесконечно благодарен Люсе за то огромное счастье и радость жизни, которые она мне дала в своё время. Я сохраняю самые лучшие и светлые чувства к ней и к нашему общему прошлому. Мы расстаёмся друзьями.
                Вам же я хочу сказать на прощанье, что я искренне и горячо любил вас как родителей Люси, которая перестала быть моей женой, но осталась близким и дорогим мне человеком.
                Любящий вас Женя Большой (Женей Малым в семье называли сына Евгения. – Примеч. сост.).» >>.
                3 октября Михаил Афанасьевич  и Любовь Евгеньевна расторгли брак. А уже 4 октября (т. е. на следующий день) Михаил Афанасьевич Булгаков и Елена Сергеевна   «обвенчались в загсе». Она взяла фамилию Булгакова. Но мы сейчас не расстанемся с Любовью Евгеньевной
 Белозерской, которая уже перестала быть женой великого Писателя.
                Из книги В. Стронгина:
                << Любовь Евгеньевна, как всякая оставленная женщина, была оскорблена и это чувство сохранила надолго: «Не буду рассказывать о тяжёлом для нас обоих времени расставания. В знак этого события ставлю чёрный крест, как написано в пьесе Булгакова «Мольер».
                Однажды И. В. Белозерский спросил Любовь Евгеньевну: «Ведь не всегда Михаил Афанасьевич был к Тебе справедлив, а ты это совершенно обошла в своих воспоминаниях». «Он так много страдал, что я хочу,  чтобы мои воспоминания были ему светлым венком», -- без колебаний ответила она.
                Казалось, она была готова к любым поворотам жизни. После развода Любовь Евгеньевна занималась литературой и художественной деятельностью, работала референтом у академика Тарле (она о нём тоже напишет воспоминания – В. К.), потом устроилась младшим редактором в издательство журнально-   (в одну строку)
газетного объединения, сотрудничала с журналом «Огонёк», несколько лет трудилась в редакции «Исторические романы» в издательстве  Большой советской энциклопедии. По совету друзей написала воспоминания о Булгакове. Рассказывала о Булгакове всем желающим и в аудиториях, и дома, куда приходили любители творчества великого писателя. Никому не жаловалась на жизнь, в общем-то не очень ласковую к ней и довольно бедную.  В 1978 году её пригласил Орловский драматический театр на премьеру спектакля «Дни Турбиных». Спектакль удался. Скромный банкет затянулся за полночь. Все удивлялись, как легко и изящно танцевала Любовь Евгеньевна, как остроумно шутила, хотя ей было тогда уже восемьдесят три года. Один из артистов на прощание ей сказал: «Вы – отличный парень!» Она скромно улыбнулась: »Вы говорите это второй. Первым меня так назвал Булгаков!  В посвящении на сборнике «Дьяволиада»: «Моему другу, светлому парню Любочке…».
                <<… ещё за полгода до той роковой встречи (т. е. до знакомства Михаила  Афанасьевича с Еленой Сергеевной – В. К.), подарил Михаил Афанасьевич своей Любаше, -- пишет Юрий Кривоносов, -- портрет с очень простой надписью и понятной  только им одним подписью: «От Ту – То – К». Пока расшифровать её никому не удалось. Последнюю попытку  сделала Лидия Яновская в последний  год жизни  Любови Евгеньевны:
               
                «Любовь Евгеньевна, что такое Ту-то-ка?
                -- Ту-то-ка? – блеснула она глазами. Помолчала. И  вдруг сказала так: -- Спрячьте  карандаш. Спрячьте, спрячьте. Я хочу проверить вашу память. Ту-то-ка…
                И она произнесла три совершенно неожиданных для меня слова. Конечно, они относились к Булгакову. Но не вязались ни с чем, знакомым мне ранее.  Я хорошо расслышала  их. Уловила их густое, низкое звучание. И… с ужасом почувствовала, как, не останавливаясь, они проходят через мой мозг, проходят насквозь и, проплывая  через комнату, уходят в окно…
                -- Голубушка, Любовь Евгеньевна, -- закричала. – Повторите!
                -- Нет, -- твёрдо и даже весело   (без промежутка)

сказала она. – Нужно было запомнить.
                Так и не повторила. Она не была ни жестокой, ни злой. Она была очень добра ко мне, и её душевная теплота не раз согревала меня… Просто она  была женою Булгакова! Она
знала  вкус розыгрыша и тайны. Почти открытой, почти схваченной и всё-таки  ускользающей тайны…» (Л. Яновская. «Ту-То-Ка» ).
                << Расставшись с М[ихаилом ] А[фанасьевичем]  в 1932 году, нового гнезда Л[бовь] Е[вгеньевна] не свила. Так и прожила оставшуюся жизнь одна, в маленькой квартирке, среди булгаковской мебели, которую покупали вместе, среди его фотографий, книг с автографами, его писем и записочек к ней. Одну из них я помню: «Крещу тебя», -- написал  Булгаков, не застав её дома. В начале 80-х годов к Любови Евгеньевне приехали  две симпатичные  молодые сотрудницы  из Ленинградского литературного музея. Всю юность она прожила на Мойке, любила град Петра нежной любовью, поэтому и решила отдать туда драгоценные  свидетельства дружбы и уважения Булгакова к некогда «светлому парню Любочке». В 1987 году Любови Евгеньевны не стало…>>  (Галина Панфилова – Шнейтер. «Крещу тебя…, По страницам записной  тетради). 
                << Добавим к этому, пишет Ю. Кривоносов, -- что после смерти Елены Сергеевны Булгаковой (1970 г.)  Любовь Евгеньевна как бы приняла эстафету памяти писателя – собирала все издания – и его произведений и о нём самом, выходившие за рубежом,  способствовала их появлению – с риском нажить большие неприятности посылала  материалы в американские издания. Там, в издательстве «Ардис», впервые увидела свет её повесть о совместной жизни с Михаилом Булгаковым «О, мёд воспоминаний…», с её лёгкой руки в нью-йоркском «Новом журнале» была опубликована великолепная статья Наталии Шапошниковой  «Москва и москвичи вокруг Булгакова», подписанная с целью конспирации  псевдонимом Н. Б., где за вторым  инициалом была спрятана  девичья фамилия её бабушки – Бравич. Такие были времена… Она (Любовь Евгеньевна – В. К.) давала отповедь недобросовестным «воспоминателям», осмелевшим с уходом Елены Сергеевны, -- некоторые из них занялись прямой фальсификацией с целью выдать себя за доверенных лиц и чуть ли не душеприказчиков Михаила Булгакова… У Любови Евгеньевны , последние годы прикованной к постели из-за перелома шейки бедра, часто можно было встретить молодых людей, объединённых общей любовью к творчеству великого писателя,  за что они получили название «булгаковцы»; они помогали ей чем могли, а она давала им читать книги, которых они в ту пору нигде не могли бы найти… Верным её другом до конца дней стала  Галина Георгиевна Панфилова, сотрудница музея МХАТа, -- пятнадцать лет она заботилась о ней, сообщала последние новости культурного бытия столицы, приносила продукты, готовила еду… Здесь, в доме № 35а по Большой Пироговской, в квартире 27, я впервые увидел её – она принесла судки с горячей пищей, и я, быстро закончив беседу с Любовью Евгеньевной, тут же ретировался, дабы не мешать их домашним делам >>.               
               
                Сейчас вернёмся к Михаилу Афанасьевичу и Елене Сергеевне.  Как я уже сказал, они зарегистрировали свой брак в загсе 4 октября 1932 г. << А их «свадебным путешествием», -- пишет О. Михайлов, -- стала поездка в Ленинград – по театральным делам. К этому времени  Булгаков, словно в мир любимой музыки, погружается в творчество великого французского комедиографа Жана-Батиста Мольера. Мольер, его бурная жизнь, его гениальное творчество  в условиях «просвещённой монархии «короля – солнце» Людовика  XIV захватывают его. Вспомним, -- обращается к читателям О. Михайлов, -- как воспринимался Мольер в нашей классической литературе:
                В. Г. Белинский: << Человек, который мог страшно поразить  перед лицом лицемерного общества, ядовитую гидру ханжества – великий человек! Творец «Тартюфа» не может быть забыт! >>
                А. С. Пушкин: << Бессмертный «Тартюф» -- плод самого сильного напряжения комического гения».
                Н. В Гоголь: «О Мольер, великий Мольер! Ты, который так обширно и в такой полноте развивал свои характеры, так глубоко следил все тени их».
                Л. Н. Толстой: «Мольер едва ли не самый всенародный и потому прекрасный  художник нового искусства».
                Булгакову задали вопрос, почему он написал пьесу о Мольере. И вот что он  сказал: «Трудно ответить на этот вопрос. Я читаю, перечитываю и люблю Мольера с детских лет.  Он имел большое влияние на моё формирование как писателя. Меня привлекала личность учителя многих поколений драматургов – комедианта на сцене, неудачника, меланхолика и трагического человека в личной жизни» (из интервью Михаила Булгакова, опубликованном в газете МХАТа «Горьковец»; опубликовано накануне премьеры «Кабалы святош», в 1936 году; об этой премьере мы ещё поговорим).
                Современники в своих воспоминаниях и исследователи в своих статьях и примечаниях к публикациям драмы  утверждают, что М. Булгаков пользовался обширной литературой для того, чтобы исторический фон, на котором сталкиваются Людовик XIV и Мольер, был правдив и достоверен. << 1929 год, -- вспоминает Любовь Евгеньевна Белозерская , -- Пишется пьеса «Мольер». Действует всё тот же убитый или ещё недобитый творческий инстинкт. Перевожу с французского биографии Мольера. Помню  длинное  торжественное стихотворение, где творчество его отождествляется с силами  и красотой природы…
                М[ихаил] А[фанасьевич] ходит по кабинету, диктует текст, играя попутно то или иное действующее лицо. Это очень увлекательное действо. <…>
                Как сейчас вижу некрасивое талантливое лицо Михаила Афанасьевича, когда он немного в нос декламирует: «Муза, муза моя, о лукавая Талия…» >>.
                Осенью 1929 г. Михаил Булгаков начал писать пьесу «Кабала святош», в декабре того же года закончил. Первые же отзывы о замечательной пьесе вселили надежды на её постановку: к этому времени пьесы Булгакова «Дни Турбиных», «Зойкина квартира», «Багровый остров и «Бег» были запрещены и не шли в театрах.
                «Первое чтение состоялось у Ляминых, -- вспоминала Л. Е. Белозерская. На втором, у нас на Пироговском, присутствовали О. .Л. Книппер – Чехова, И. М. Москвин,  В. Я. Станицын,  М. М. Яншин, П. А. Марков и Лямины. На столе М[ихаила] А[фанасьевича]  в канделябрах горели свечи. Читал он, как всегда, блистательно».
               
                << Булгаковская «мольериана», продолжавшаяся более семи лет, -- продолжает О. Михайлов, -- включала пьесы «Кабала святош» («Мольер») (1929 – 1930), «Полоумный Журден» (1932), роман    
(без промежутка)
 «Жизнь господина де Мольера» (1933) и перевод  пьесы (Мольера – В. К.) «Скряга» >>.  О пьесе «Кабала святош» и о романе «Жизнь господина де Мольера» я буду рассказывать подробно (о великой пьесе Булгакова – вскоре), а сейчас хочу рассказать о третьей избраннице сердца замечательного Писателя – Елене Сергеевне, в девичестве Нюренберг.
                Елена Сергеевна Булгакова (по первому мужу – Неёлова, по второму – Шиловская) родилась 21 октября (2 ноября) 1893 г. в Риге. Её отец, Сергей Маркович Нюренберг, был сначала учителем, а позднее податным инспектором, одновременно сотрудничая в рижских газетах. Род Нюренбергов в России ведёт своё происхождение от немца – ювелира Нюренберга, приехавшего в Житомир в 1768 г. в числе немецких переселенцев, приглашённых Екатериной II. В XIX в. многие представители этого рода переселились в Прибалтику и в значительной мере обрусели. Отец Елены из лютеранства перешёл в православие. Его жена, мать Елены, Александра Александровна Нюренберг (урожд. Горская) была дочерью православного священника. В 1911 г. Елена окончила гимназию в Риге и в 1915 г. вместе с родителями переехала в Москву (после 1917 г.   (без промежутка)

родители вернулись в Ригу). Елена Сергеевна отмечала в своей автобиографии:
«Я научилась печатать на машинке и стала помогать отцу в его домашней канцелярии, стала печатать его труды по налоговым вопросам». В декабре 1918 г. она обвенчалась  в Москве с Юрием  Мамонтовичем  Неёловым, сыном знаменитого артиста Мамонта Дальского и адъютантом командующего 16-й армией красных бывшего кадрового офицера Евгения Александровича Шиловского. В конце 1920 г. командующий отбил жену у адъютанта и   Елена  и  Е. А. Шиловский поженились, второй муж Елены впоследствии дослужился в Красной Армии  до чина генерал – лейтенанта (в царской армии он был капитаном).  В 1921 г. у них родился сын Евгений, а в 1926 г. – Сергей. В 20-е годы Шиловский был помощником начальника  Академии  Генштаба.  В 1928 – 1931 г. г.  начальником  штаба Московского  военного округа, а с 1931 г.  – начальником кафедры в Академии Генштаба. В октябре 1923 г. Елена Сергеевна  писала своей сестре Ольге Сергеевне Бокшанской, работавшей  секретарём дирекции МХАТа:<< Ты знаешь,  как я люблю Женей моих (мужа Евгения и сына Женю – В. К.),  что для меня значит  мой малыш, но всё-таки я   
(без промежутка)
чувствую, что такая тихая, семейная жизнь не совсем по мне. Или вернее так, иногда на меня находит такое настроение, что я не знаю, что со мной делается. Ничего меня дома не интересует, мне хочется жизни, я не знаю, куда мне бежать, но хочется очень. При этом ты не думай, что это является следствием каких-нибудь неладов дома. Нет, у нас их не было за всё время нашей жизни. Просто, я думаю, во мне просыпается моё прежнее «я» c любовью к жизни, к шуму, к людям к встречам и т. д. и т. д. Больше всего на свете я хотела бы, чтобы моя личная жизнь – малыш, Женя большой – всё осталось так же при мне, а у меня кроме того было бы ещё что-нибудь в жизни, вот так, как у тебя театр. >> Те же настроения – в письме сестре, написанном месяц спустя, в ноябре 1923 г.: «Ты знаешь, я страшно люблю Женю большого, он удивительный человек, таких нет, малыш самое дорогое существо на свете, -- мне хорошо, спокойно, уютно. Но Женя занят почти целый день, малыш с няней всё время на воздухе, и я остаюсь одна со своими мыслями, выдумками, фантазиями, неистраченными силами. И я или (в плохом настроении) сажусь на диван и думаю, думаю без конца, или – когда солнце светит на улице и в моей душе – брожу одна по улицам». Знакомство с Булгаковым наполнило жизнь Елены Сергеевны атмосферой игры, веселья, радости. В 1967 г. она вспоминала об этом знакомстве, состоявшемся 28 февраля 1929 г. на квартире  художников Моисеенко: «Я была просто женой генерал – лейтенанта Шиловского, прекрасного, благороднейшего человека. Это была, что называется, счастливая семья: муж, занимающий высокое положение, двое прекрасных сыновей. Вообще всё было хорошо. Но когда я встретила Булгакова случайно в одном доме, я поняла, что это моя судьба, несмотря на всё, несмотря на безумно трудную трагедию разрыва. Я пошла на всё это, потому что без Булгакова для меня не было ни смысла жизни, ни оправдания её… Это было в 29-м году в феврале, на масляную. Какие-то знакомые  устроили блины. Ни я не хотела идти туда, ни Булгаков, который почему-то решил,  что в этот дом он не будет ходить. Но получилось так, что эти люди сумели заинтересовать составом приглашённых и его, и меня. Ну, меня, конечно, его фамилия. В общем, мы встретились и были рядом.  Это была быстрая, необычайно быстрая, во всяком случае, с моей стороны, любовь на всю жизнь.
                Потом наступили гораздо более трудные времена, когда мне было очень трудно уйти из дома именно из-за того, что муж был очень хорошим человеком, из-за того, что у нас была такая дружная семья. В первый раз я смалодушествовала и осталась, и я не видела Булгакова двадцать месяцев, давши слово, что не приму ни одного письма, не подойду ни разу к телефону, не выйду одна на улицу. Но, очевидно, всё-таки это была судьба. Потому что когда я первый раз вышла на улицу, то встретила его, и первой фразой, которую он сказал, было: «Я не могу без тебя жить». И я ответила: «И я тоже». И мы решили соединиться, не смотря  ни на что. Но тогда же он мне сказал то, что я не знаю почему, приняла со смехом. Он мне сказал: «Дай мне слово, что умирать я буду у тебя на руках»… И я, смеясь, сказала: «Конечно, конечно, ты будешь умирать у меня на…». Он сказал: «Я говорю очень серьёзно, поклянись». И в результате я поклялась».
                Не исключено, что первая встреча Мастера и Маргариты … воспроизводит первую встречу Михаила Афанасьевича с Еленой Сергеевной после почти двадцатимесячной разлуки. Этот эпизод  романа «Мастер и Маргарита» я уже цитировал – раньше, говорил и о том, что было с Михаилом и Еленой после такой длительной разлуки – довёл мой рассказ до их регистрации в ЗАГСе. « C первых же дней их супружества, -- пишет Юрий Кривоносов, -- Елена Сергеевна становится творческим спутником Михаила Булгакова, пишет под его диктовку, участвует во всех его встречах со многими людьми, ведёт его архив, записывает в свой дневник всё, имеюшее хотя бы малейшее отношение к его творчеству, и, кроме того, берёт на себя его деловую переписку и вообще деловую сторону его жизни…»
               
                14 марта 1933 г. Михаил Булгаков делает на имя Елены Сергеевны доверенность: «Настоящим доверяю жене моей Елене Сергеевне Булгаковой производить заключение и подписание договоров с театрами и издательствами на постановки или печатание моих произведений как в СССР, так и за границей, а также получение причитающихся по этим договорам сумм и авторского гонорара за идущие уже мои произведения или напечатанные.» Осенью того же (т. е. 1933-го) г. Михаил Афанасьевич пишет своему    (без промежутка)
 брату Николаю в Париж: « Я счастлив тем, что Елена взяла на себя всю деловую сторону по поводу моих пьес и этим разгрузила меня. Я выдал ей нотариальную доверенность на ведение дел по поводу моих произведений. В случае, если бы  она написала тебе вместо меня, прошу её сообщения договорные или гонорарные принимать как  мои».
                «С той поры, -- пишет Ю. Кривоносов, --и до последнего своего дня Елена Сергеевна неукоснительно и любовно следовала тексту этой доверенности, расширив свои обязанности настолько, насколько это вообще в человеческих силах».
                18 февраля 1934   года Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна переехали в новую квартиру. Вскоре Булгаков писал Вересаеву:
                «Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, и сбоку… Правда, у нас прохладно, в уборной что-то не ладится и течёт на пол из бака,  и, наверное, будут ещё какие-нибудь неполадки, но всё же я счастлив. Лишь бы только стоял дом».
                Из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Первая запись в дневнике Елены Сергеевны была сделана в день годовщины её встречи с Булгаковым после разлуки. Очередная путаница с датой. Видимо, оба пребывали в эйфории счастья. Миша настаивал, чтобы дневник вела именно Елена Сергеевна:
                «Сам он, после того как у него в 1926 году взяли при обыске его дневники, -- дал себе слово никогда не вести дневника. Для него ужасна и непостижима мысль, что писательский дневник  может быть отобран».
                Взаимопонимание между супругами удивительное, что придавало им силы, уверенность в действиях. >>. Я уже говорил о том, что Михаил Афанасьевич написал доверенность на имя его Любимой жены, текст доверенности тоже приводил. А теперь снова обратимся к книге В. Стронгина:
                «Елена Сергеевна отважно взялась вести непростые дела мужа.  Не сразу всё получалось. Михаил Афанасьевич тактично  поправлял её, иногда с улыбкой, иногда иронично, но всегда доброжелательно. Непременно читал ей только что написанное, а она дивилась, насколько
слепы люди, или задавлены бытом, или вообще привыкли к примитивному единомыслию, что не замечают, что рядом с ними живёт и творит человек – чудо.»
               
               
                Но он ещё и когда они не были мужем и женой, верил в неё, был высокого мнения о том, что она поймёт его и оценит!  – речь идёт о будущей – тогда ещё не написанной – пьесе «Кабала святош» (или «Мольер»).
                Елена Сергеевна ( Шиловская в то время) вспоминает:
                << Как-то осенью 1929 года Михаил Афанасьевич очень уж настойчиво звал по телефону – прийти  к нему на Пироговскую. Пришла. Он запер тщательно все двери – входную, из передней в столовую, из столовой в кабинет. Загнал меня в угол около круглой чёрной печки и, всё время оглядываясь, шёпотом  сказал, что есть важнейшее известие, сейчас  скажет. Я  привыкла к его розыгрышам, выдумкам, фокусам, но тут и я не смогла догадаться – шутит или всерьёз говорит.
                Потребовав тысячу клятв в молчании, наконец, сообщил,  что надумал писать пьесу.
                -- Ну! Современную!
                -- Если я тебе скажу два первых слова, понимаешь,  скажу первую реплику, ты  сразу догадаешься и о времени, и о ком…
                -- Ну, ну…
                -- Подожди… -- Опять стал проверять двери, шептать  заклинания, оглядываться.
                -- Ну, говори.
                После всяких отнекиваний, а главное – уверений, что первая реплика объясняет всё, -- шёпотом сказал:
                -- «Рагно, воды!» -- И торжествующе  посмотрел на меня. – Ну, поняла?
                Срам ужасный – ничего не поняла – ни какое время, ни о ком пьеса.
                Ээ, притворяешься. Всё поняла.
                Пришлось признаться в полном
(без промежутка)
  своём невежестве.
                -- Ну, как же… Ведь всё ясно. Рагно – слуга Мольера, пьеса о Мольере! Он выбегает со сцены в свою уборную и кричит: «Рагно, воды!», утирает лоб полотенцем. Но, смотри, ни – ко – му ни слова!
                Рагно потом превратился  в Бутона, а реплика укоротилась:
Мольер  (сбрасывая плащ, переводя дух): Воды!
                Пьесу больше всего писал по утрам, вставал рано, часов в шесть,  зажигал свечи – канделябр, поставив его на печку,  стоявшую рядом с круглою печью. Сам в халате, надев наушники и слушая утреннюю музыку, садился  к этой печке и писал. Первый вариант, первый черновик сравнительно мало отличался от последней редакции.
                Потом попросил, чтобы я перевезла на Пироговскую  свой «ундервуд». Начал диктовать. Таких машинных перепечатываний  было…
                Репертком – запрещение,
потом (с сокращениями, изменённым  названием) разрешением.
                Потом, уже работая с МХАТом, диктовал дополнения, диктовал с ненавистью к этим дурацким требованиям, -- злился хуже, чем на вычерки Реперткома. >>.