Зов

 «Знаешь, наша память, как этот костёр, - седой бард ткнул палкой в чёрные головни,- вот вроде всё отгорело, а тронешь его, вспыхнет по-прежнему, и греет, и жжёт».
 Потревоженные уголья выбросили сноп искр. Костёр ожил, синие всполохи побежали по рыжим трещинам, сделав окружающую нас ночь ещё чернее. Шумела река, пахло водой и снегом с невидимых во тьме гор.
 «Вот, спрашиваешь, когда у меня это началось… ну, с музыкой и прочим… »,- запнулся всегда гладкий в речи поэт. Чуть помолчал, чтобы скрыть смущение подбросил в огонь похожий на паука берёзовый пень.
 «Видать разговор предстоит долгий. Нагорело у мужика!»- подумал я. Прикрыв рукой глаза от надоевшего дыма, я плеснул из походной фляжки себе и Александру. Мы поделились коньяком с духом огня и выпили. Костёр ярко вспыхнул.
Иркут мягко мерцал в лунном свете. Очерченное снизу прихотливым изломом Саян, бездонное небо, полное звёзд, наполняло душу щемящим восторгом. Такое ощутишь только вдали от человеческого жилья.
 
 «Нет, литературу я в школе не любил. Больше любил рыбалку и лес. Помню, задали нам сочинение. Учительница говорит: «Передайте свои мысли». Я и передал. Так она меня перед всем классом выставила. Вкатила бы двойку и вся недолга! Нет, надо было у доски поставить. С тех пор я только с учебника списывал»,- поэт горько усмехнулся детским воспоминаниям.
 «Мы из разных городов, но будто в одной школе учились»,- я раздавил на щеке припоздавшего осеннего комара.
 «Однако что-то было со мной такое…будто  голос какой слышу… где-то далеко… зовёт кто-то неведомый,- поэт с трудом подбирал слова, даже руками двигал, словно пытался выловить их из ночного воздуха,- вот сяду с удочкой, и всё пропадет. Ребята кричат: «Клюёт! Клюёт!»  Или застыну над грядкой, словно провалюсь в мысли. Бабка меня даже «малахольным» обзывала, но больше жалела. А отец, бывало, и подзатыльник для бодрости поддаст. Это у него было запросто. Но ни чо — вырос! Хоть так и остался — малахольный. Так теперь в сердцах меня  милая обзывает!»
«А, ты?»- полюбопытствовал я для разговору.
«Что я? Говорю — люблю, или на рыбалку ухожу. На этом наша Санта-Барбара кончается»,- на миг озорная улыбка превратила немолодого, усталого человека в пацана, каким он был много лет назад.
 В спину дуло. Я натянул капюшон и придвинулся ближе к огню.

- Замёрз?- спросил Александр,- совсем я тебя заболтал.
- Что ты! Мне всегда была интересна тема творчества. Продолжай!- взмолился я.
 - Какое там творчество...,- смутился поэт.
- Не скромничай,- подбодрил я,- связать слова со своей же музыкой редкий дар!

«Катится, катится солнышко по небу,
Лес одевается красной и жёлтой листвой.
Вот и сентябрь дождиком брызжется
Инеем горы накрыло, как сединой»,- попытался я исполнить куплет Сашкиной песни.
Бард чуть сморщился от моего фальшивого пения, однако улыбнулся. Ему было лестно.
 -Запомнил?- удивился он.
 - Ага,- замотал я восторженно головой,- словно про нас написано - и лес, и небо, и снежные горы!
 - Знаешь,- признался поэт, -оно мне здесь и пришло!
- На этом самом месте?- я даже привстал от удивления, так что уронил флягу. Нержавеющая сталь стукнула о камешек.
- На этом,- тряхнул седой головой бард,- тут же со мной началась удивительная история. До сих пор покою не даёт!
- Расскажешь?
- Расскажу. Только вначале налей, как вспомню, вот тут жжёт,- Сашка ткнул себя кулаком в грудь.
«Может за тем он меня сюда и привёз, поговорить по душам?- подумал я,- рыбы здесь давно нет».

- После училища вернулся я домой на Байкал, устроился в Гор. Сети электриком, двое суток дежуришь, четверо отдыхаешь, свободного времени — вагон. Деньжата появились, купил мотоцикл Иж-Юпитер с коляской. Мотор зверь! Это как сейчас крутым внедорожником владеть — рыбалка, грибы, черемша, ягоды. Весь мир твой! Но я больше к рыбалке прикипел. Люблю я это дело… да и рыбы было… не как сейчас,- Александр досадливо сдвинул брови.

 Я ногой, обутой в литой резиновый сапог, поворошил поленья. Снопы искр, похожих на огненных мух, закружились над притомившимся костром. В лицо дохнуло жаром. «Хороша эта чёрная резина,- подумал я,- огня не боится, не то что нынешние, новомодные...»

- В смене со мной шофёром был Афанасий Афанасьевич родом из Удмуртии. Но мы его меж собой Афоней звали. Тоже рыбак страстный. На семь лет меня старше. Начитался в армии (а тогда по три года служили, так что время было) книг про Байкал и после службы рванул к нашим красотам,- Александр обвёл круг себя рукой с зажатой в ней кружкой.
- Ростиком Афоня не вышел, но шустрый и такая язва. Не дай Бог, на язык попадёшь, но меня уважал. Я у него был что-то на вроде учителя по рыбалке, - продолжил повествование бард.- Сдали мы смену, домашние дела справили, отоспались и с утра рванули на Иркут. Ямка тут у меня заветная. Я здесь в восемьдесят третьем сига на 407 грамм взял!

Это точное число 407, не 400 и не 410 придавало особую достоверность словам друга.

«Рыбак может забыть день свадьбы, дни рождения детей, но про свой улов всегда помнит»,- усмехнулся я в бороду.

- Не веришь?- заметив мою ухмылку, обиделся поэт.
- Верю, сам однажды почти такого поймал,- легко соврал я,- продолжай, пожалуйста.

- Приехали мы на Иркут. Над рекою туман. От росы трава седая. Спустились к воде. Стали кидать, вытащил трёх харюзков, и как отрезало. Плюнул я на это дело, решил перекусить, а Афоня кидает. Азартный был,- Александр понимающе усмехнулся, мол «в жизни и не такое бывает».
- Поднялся я на бережок, достал бутерброд, разулся, свесил ножки с обрыва, жую. А солнце уже высоко стало, роса высохла, река блестит, за спиной сосны до неба. Хорошо! Вот думаю, что такое счастье,- поэт немного помолчал. Перехватив мой не заданный вопрос: «Давай историю, не томи!», продолжил:
- Смотрю, кто-то плывёт. Башка серая, будто собака. Но откуда здесь собака? Думаю: «Волк!» А течение тут быстрое, он изо всех сил с ним борется, но его сносит, и как раз аккурат на бережок подо мной.

 Александр махнул рукой в сторону заросшей ивняком галечной косы. Я представил картину: сидишь на высоком берегу, бутерброд ешь, никого не трогаешь. А, тут волк! Хорошо не медведь…

- Думаю, выберется на сушу, убежит в лес. Чего ему с человеком связываться!- продолжил поэт. - Вышел зверь на берег, упал. Ноги не держат! Присмотрелся. Мать чесная — кабарожка! - шлёпнул себя по ляжкам Александр.
- Спустился я к воде. Она лежит, сил достало только голову поднять, и взгляд — будто в душу смотрит. Жалко мне её стало, поднял на руки, как невесту. Она дрожит вся, но не вырывается. Думаю: «Замёрзла, бедная. Сейчас я тебя согрею».
 Поднялся в угор, положил на траву, пусть на солнышке отойдёт. Да какое осенью солнце? Видимость одна. С гор так холодом и веет, как из подвала. Решил по быстрому костерок сгоношить. Далёко отходить не решаюсь. С трудом набрал разной горючей мелочи, запалил. А, кабарга ногами как дрыгнет — весь мой костёр разметала. Только на это ей силёнок и хватило.
 «Ладно,- думаю,- боишься огня, мы пойдём другим путём!» - поэт лукаво улыбнулся.
 - Штормовка на мне была рыбацкая, почти непромокаемая. В такой и в дождь, и на мотоцикле - жить можно. Укрыл я бедолагу, только права из внутреннего кармана в брюки переложил — упаси бог, потерять. Замучаешься по конторам ноги бить!
 
 Холодный ветер, иззябший за день на заснеженных склонах Восточного Саяна, подхватив дым нашего костра, потянул ровно и мощно вдоль реки к Байкалу, не успевшему утратить тепло лета. Мы пересели. «Давно бы так… а то мается как...»,- Александр махнул рукой на ветер.
 Я не забывал подливать в наши кружки, уж больно меня захватило повествование всегда немногословного старого барда.

- Тут и Афоня вернулся. Тоже, видать, проголодался. «Чего,- спрашивает,- поймал?» «Оленя!»- говорю, и на кабаргу показываю. А она угрелась под курткой, спит. «Да мы сегодня с мясом!»- смеётся Афоня. «Не вздумай,- говорю ему,- она за помощью пришла». Ничего не сказал мне Афоня, только пальцем у виска покрутил.
 Покидали мы ещё, немного поймали. Солнце за гору свалилось — пора домой возвращаться.
 Забираю штормовку, и кабарга встала. До мотоцикла метров сто идти. Мы идём, она поодаль шествует — девочка. Копытца такие аккуратненькие, шёрстка высохла - шерстинка к шерстинке, так и горит на солнце. Идёт, как по струнке, а сама всё на меня оглядывается… и так мне на душе стало … - поэт замолчал, подбирая слова,- будто всё то неясное, с детства томившее меня, обернулось радостью. Было ли с тобой такое: утром проснёшься - улыбаешься, идёшь на работу — улыбаешься. Ничего мне не страшно. И слова пришли, и музыка, что прежде только чудилась, во мне зазвучала. Жена даже заревновала — влюбился, что ли?

 От воспоминаний Александр посветлел лицом, или может это был отсвет разгоревшегося костра?
 
- А кабарга?- спросил я.
- Ушла в чащу, как я мотоцикл завёл,- поэт махнул рукой в сторону леса.
 - Завёл,- продолжил Александр,- сажусь, по привычке - хлоп по карману - пусто. Говорю Афоне: «Права потерял!» Афоня: «Ищи, где с оленухой миловался!» Вроде, как обиделся на меня. Мне на его обиженки - тьфу! Песня во мне поёт, тем более вспомнил, что права в брюки сам переложил, как с кабаргой возился…
- Здорово, когда радость поёт...- позавидовал я.
- Убил я… собственными руками убил эту радость,- помрачнел ликом поэт.

«Как радость можно убить?»- я почувствовал, что надо налить.

- На работе Афоня растрепался и про рыбалку, и про кабаргу… такого наговорил… мол у Сашки оленуха костёр затоптала, он в неё влюбился, на руках носил, курткой укрывал. Она едва права вместе с курткой у него не утащила. Мужики меня затравили. Чуть что: «Сашка, расскажи про кабаргу!» Но я на них не обижался — смеялся вместе с ними, так радостно было. И стихи пошли:
 Гладь на Байкале зеркальная стелется
Лодка идёт, будто режет стекло под собой.
Синь берегов отражением светится
Ты словно птица паришь над волной.

- Год, или чуть более, пролетел незаметно. Ты восьмидесятые хорошо помнишь? В магазинах — шаром покати. Чтоб штаны поддержать, мужики в охотничью команду сбились — человек нас двенадцать было. Как выходные — мы в лес, коз гонять. Начальник давал ГАЗ 53 с будкой.
 Так и в тот раз. Прогнали три гона. Сам знаешь — вверх-вниз, с убура на убур. Ноги во мху вязнут. Нет зверя! Ни разу не стреляли — пусто. Мужики матерятся, особо как Трёхэтажный прогнали. А я ничего — шагаю. Молодой был.
 Решили ещё один гон сделать, пока светло. Моя очередь в номере стоять. Катын Шанполович бурят из Шулут (он у нас заместо бригадира был) стрелков расставил. Стою я: тишина, прелым листом пахнет. На убур, по верху осинникам заросший, вечернее солнце светит. Метров 20 до него было. А я внизу, в долинке, в теньке. Сверху да против света меня нипочём не видать.
 Двустволка у меня 12 калибр, курковая, ложе ореховое, ТОЗ 66. Хорошее ружьишко. С Курил привёз, сверхсрочку там служил. По тем деньгам 120 рубликов за него отдал. Никогда не подводило, и бой точный.
 Зарядил картечью, таюсь, уши навострил, нервы аж звенят. Слышу загонщики шумят, но ещё далеко. Слыхать как лист с осин падает, такая вокруг тишина. Жду. От неподвижности холодок промеж лопатками. Вдруг, по подстилке — ш-ш, ш-ш. Ступает кто легко.

 Я ружьишко вскинул. Среди осин силуэт - на фоне светлого неба как из чёрной бумаги. Я — бах! Она упала. Подбегаю — кабарга! Картечью брюхо пробило, но ещё живая… так на меня посмотрела… я отвернулся. Сам думаю: «Что же ты, Сашка, наделал — там спас, тут убил?»
 Досадно и пусто мне стало… вроде, как дверь предо мною закрылась... точнее я сам её захлопнул.
 Мужики подошли, освежевали тушку, хвалили меня... а я стою сам не свой, ищу оправдания: «Другой это зверь!»
 И радость ушла… правда я это не сразу почувствовал…

- А, стихи? Стихи ушли?- перебил я поэта.
- … другие стали,- пожал плечами Александр.

 Хотелось обнять этого седого мальчишку, принявшего на себя боль умирающего зверя.  Вместо этого я принялся путано объяснять про пищевую цепочку, приплёл цитату из библии, мол сам Бог велел людям владычествовать над рыбами морскими и птицами небесными, над всеми животными, пресмыкающимися по земле.  «И вообще,- заявил  я категорично,- в любимой нами природе все едят всех!»

«Но мы же люди...»,- немного помолчав, тихо отозвался поэт.

Стихи А. Болдырева