21-я глава М. Булгаков

                В. И. Лосев пишет, что о замысле пьесы «Мольер» Булгаков рассказал << на совещании литературно – репертуарного комитета МХАТа, состоявшегося 19 января 1930 года. Как отмечено в протоколе совещания, автор «хотел написать пьесу о светлом, ярком гении  Мольера, задавленного чёрной кабалой святош при полном попустительстве абсолютной,  удушающей силы короля» >>.
                << Здесь историзм, -- пишет О. Михайлов, --  сочетается  со злободневностью, весёлый бурлеск соседствует с трагедией одиночки – творца и явно прорисовывается тема: художник и тиран.
                Мольер всецело зависит от всесильного короля, отождествляющего себя с Францией. Когда Людовик  предлагает драматургу
(неслыханная честь!) отужинать с ним, тот в волнении восклицает: «Ваше величество, во Франции  не было случая, чтобы кто-нибудь ужинал  с вами! Я беспокоюсь». «Людовик: Франция, господин де Мольер, перед  вами в кресле. Она ест цыплёнка и не беспокоится».   
                Молодой Людовик был благосклонен к великому комедиографу. Не только «кабала святош» -- тайная организация «Общество святых даров», куда входили священники высшего сана и ненавидящие Мольера аристократы, но и бездарный  «королевский театр», за которым стояли те же силы, обвиняли его в оскорблении высокопоставленных сил и самой церкви. В ход пошла версия о кровосмешении – женитьбе Мольера на собственной дочери, прижитой им якобы со своей бывшей любовницей Мадленой Бежар. >>. Дальше О. Михайлов цитирует Г. Н. Бояджиева (известного советского критика и театроведа, исследователя  творчества Мольера). Бояджиев замечает: «Но король не обратил внимания на этот гнусный донос и вскоре после этого крестил первого ребёнка, родившегося у Мольера и Арманды Бежар, младшей сестры Мадлены.» << Булгаков в своей пьесе, -- продолжает О. Михайлов, -- говорит о кровосмешении как о реальном факте.
                Ради  спасения своего любимого детища – разящей комедии «Тартюф», в которой обличается гидра религиозного ханжества, Мольер готов на любые унижения перед монархом.
 За занавесом слышен очень глухой раскат смеха тысячи людей. Занавес раскрывается – сцена представляет театр Пале –Рояль. Тяжёлые занавесы. Зелёная  афиша, с гербами и орнаментом. На ней крупно: «Комедианты Господина…»  и мелкие слова. Зеркало. Кресло. Костюмы. На стыке двух уборных, у занавеса,  которым они разделены, громадных размеров клавесин. Во второй уборной довольно больших размеров распятие, перед которым горит лампада. В первой уборной налево дверь, множество сальных свечей (свету, по-видимому, не пожалели). А во второй уборной на столе только фонарь с цветными стиёклами.
На всём решительно, и на вещах, и на людях (кроме Лагранжа)  -- печать необыкновенного события, тревоги и волнения.
Лагранж, не занятый в спектакле, сидит в уборной, погружённый в думу. Он в тёмном плаще. Он молод, красив и важен. Фонарь на его лицо бросает таинственный свет. В первой уборной Бутон, спиной к нам, припал к щели в занавесе. И даже по спине его видно, что зрелище вызывает в нём чувство жадного любопытства. Рожа Шарлатана торчит в дверях. Шарлатан  приложил руку к уху – слушает.  Слышны взрывы смеха, затем финальный раскат хохота. Бутон схватывается за какие-то верёвки, и звуки исчезают. Через мгновенье из разреза занавеса показывается Мольер и по ступенькам сбегает вниз в уборную. Шарлатан скромно исчезает. На Мольере преувеличенный парик и карикатурный шлем. В руках палаш. Мольер загримирован Сганарелем  -- нос лиловый с бородавкой. Смешон. Левой рукой Мольер держится за грудь, как человек, у которого неладно с сердцем. Грим плывёт с его лица.
                Мольер (сбрасывает шлем, переводя дух). Воды!
                Бутон. Сейчас. (Подаёт стакан.)
                Мольер. Фу! Пьёт, прислушивается с испуганными глазами.)
                Дверь распахивается, вбегает загримированный Полишинелем дю Круази, глаза опрокинуты.
                Дю Круази. Король аплодирует! (Исчезает.)
                Суфлёр (в разрезе занавеса). Король аплодирует!
                Мольер (Бутону).Полотенце мне!  (Вытирает лоб, волнуется.)
                Мадлена (в гриме появляется в разрезе занавеса). Скорее. Король аплодирует!
                Мольер (волнуясь). Да, да, слышу. Сейчас. (У занавеса крестится.) Пречистая дева, пречистая дева. (Бутону.) Раскрывай всю сцену!
    Бутон опускает сначала занавес, отделяющий от нас сцену, а затем громадный главный, отделяющий сцену от зрительного зала. И вот она одна видна нам в профиль. Она приподнята над уборными, пуста. Ярко сияют восковые свечи в люстрах. Зала не видно, видна лишь крайняя золочёная ложа, но она пуста. Чувствуется только таинственная,  насторожившаяся  синь чуть затемнённого зала. Шарлатанское лицо моментально появляется в дверях. Мольер поднимается на сцену так, что вы видим его в профиль. Он идёт кошачьей походкой к рампе, как будто подкрадывается, сгибает шею, перьями шляпы метёт пол., При его появлении один невидимый человек в зрительном зале начинает аплодировать, а за этим из зала громовые рукоплескания. Потом тишина.
                Мольер. Ваше… величество… Ваше величество. Светлейший государь… (Первые слова он произносит чуть – чуть заикаясь – в жизни он немного заикается, -- но потом его речь выравнивается, и с первых же слов становится понятно, что он на сцене первоклассен. Богатство его интонаций,гримас и движениий неисчерпаемо. Улыбка его легко заражает.) Актёры труппы Господина, всевернейшие и всеподданейшие слуги ваши, поручили мне благодарить вас за ту неслыханную честь, которую вы оказали нам, посетив наш театр. И вот, сир…  я вам ничего не могу сказать.
                В зале порхнул лёгкий смешок и пропал.
              Муза, муза моя, о лукавая Талия!
              Всякий вечер, услышав твой крик,
               При свечах в Пале-Рояле я…
                Надеваю Сганареля парик.
               Поклонившись по чину – пониже, --
               Надо – платит партер тридцать су, --
              Я, о сир, для забавы Парижа – (пауза)
              Околесину часто несу.
                В зале прошёл смех.
             Но сегодня, о муза комедии,
(обычный промежуток)
            Ты на помощь ко мне спеши.
             Ах,  легко ли, легко ль в интермедии
             Солнце Франции мне смешить.
                В зале грянул аплодисмент.
           Бутон. Ах, голова! Солнце придумал.
           Шарлатан (с завистью). Когда он это сочинил?
          Бутон (высокомерно). Никогда. Экспромт.
         Шарлатан. Мыслимо ли это?
           Бутон. Ты не сделаешь.
            Мольер (резко меняет интонацию).
                Вы несёте для нас королевское бремя.
                Я – комедиант, -- ничтожная роль.
                Но я славен уж тем, чьто играл в твоё время,
             Людовик!..
                Великий!!. (Повышает голос.)
                Французский!!. (Кричит.)
                Король!!.
                (Бросает шляпу в воздух.)
              В зале начинается что-то невообразимое. Рёв: «Да здравствует король!» Пламя свечей ложится. Бутон и Шарлатан машут шляпами, кричат, но слов их не слышно. В рёве прорываются ломаные сигналы гвардейских труб. Лагранж стоит неподвижно у своего огня, сняв шляпу. Овация кончается, и настаёт тишина.
                Голос Людовика (из сини). Благодарю вас, господин де Мольер.
                Мольер. Всепослушнейшие слуги ваши просят вас посмотреть ещё одну смешную интермедию, если только мы вам не надоели.
                Голос Людовика. О, с удовольствием, господин де Мольер.
                Мольер (кричит). Занавес.   

                «Но  король уже не способен,  -- продолжает О. Михайлов, -- сменить гнев на милость; кабала святош шла в наступление.  Монарх получал клеймившие Мольера доносы. «Один человек , -- цитирует О. Михайлов Г. Бояджиева, -- или, вернее, демон в телесной оболочке и в человеческом образе, самый отъявленный безбожник и волнодумец, какой когда-либо существовал в минувшие века, имел достаточно бесчестия и бесстыдства, чтобы задумать в своём

 дьявольском мозгу пьесу, которая чуть было не стала достоянием общества, будучи представлена в театре к посрамлению всей церкви, которую он стремился показать в смешном, презренном и гнусном виде.  За это… он заслуживает примерной величайшей  и всенародной пытки и даже  сожжения на костре, который явился бы для него предвестником адского огня».
                В пьесе Мольер унижен, -- снова пишет О. Михайлов, -- брошен женой (дочерью?), потрясён кончиной  Мадлены Бежар, сам тяжело болен. Таким предстаёт он перед Людовиком, который добивает его своим царственным гневом. 
                Людовик. Святой архиепископ оказался прав. Вы не только  грязный хулитель религии в ваших произведениях, но вы преступник, вы безбожник.
                М о л ь е р замер.
                Объявляю вам решение о вашей женитьбе: запрещаю появляться  при дворе, запрещаю  играть «Тартюфа». Только с тем,  чтобы ваша труппа не умерла с голоду, разрешаю играть в Пале-рояле ваши смешные комедии, но ничего
(без промежутка)

более… И с этого дня бойтесь напомнить  мне о себе! Лишаю вас покровительства короля.
                По  горькой иронии судьбы, -- продолжает О. Михайлов, -- пьеса (и в действительности «Мнимый больной» становится эпитафией  великого комедиографа: он не успевает её доиграть. Но перед кончиной  впервые выражает своё подлинное отношение к королю, которому приходилось «лизать шпоры»:
                Мольер. Тиран, тиран…
                Бутон. Про кого вы это говорите, мэтр?
                Мольер. Про короля Франции.
                Бутон. Молчите!
                Мольер.  Про Людовика Великого! Тиран!
                Бутон. Всё кончено. Повешены оба.»
                Заметим, что Булгаков не писал хронику, не ставил перед собой задачу показать жизнь Мольера с точностью до мелочей. Реальный Мольер сумел-таки доиграть спектакль, преодолевая  сильное недомогание, добрался до дома, и там умер. Булгаковский Мольер умирает на
сцене – нет смерти прекрасней для великого актёра!! Кроме того, по словам  самого Булгакова, «охлаждение короля к Мольеру, имевшее место в истории, доведено мною в драме до степени острого конфликта, и т. д.»
                Я уже, по-моему, говорил, что  писал Булгаков «Кабалу святош» в октябре – декабре 1929 года, а 19 января 1930 года он читал её во МХАТе, и она была принята к постановке, но 18 марта постановка спектакля была запрещена Главреперткомом. Это событие стало одной из причин булгаковского письма правительству СССР от 28 марта 1930 г. с просьбой определить его судьбу и либо выслать за границу, либо дать средства существования на родине (это письмо я уже вам читал – раньше).  Только спустя полтора года, после того как состоялся телефонный разговор Сталина с автором пьесы , и после дополнительного вмешательства А. М.Горького «и другних видных деятелей, -- пишет В. Петелин, -- приступили к репетициям, длившимся до февраля 1936 года и погубившим спектакль». Почему так говорит Петелин – станет ясно позднее. Сейчас о том, что создало трудности буквально уже в начале репетиций. Станиславский  думал о том, чтобы поставить пьесу о гениальном французском драматурге XVII века, тогда как Булгаков писал о том, как пагубно на судьбе великого художника сказывается тирания государственной власти. От Булгакова  потребовали в соответствии с замыслом Станиславского (в нём было что-то школьное – помните судьбу пьесы «Мёртвые души»? – вот и здесь было что-то общее с судьбой той пьесы!), -- от Булгакова потребовали (возвращаюсь к прерванному) многочисленных переделок и дополнений текста. Булгаков писал своему первому биографу и другу П. С. Попову (письмо от14 марта 1935 г.): «Коротко говоря, надо вписывать что-то о значении  Мольера для театра, показать как-то, что он гениальный Мольер, и прочее. Всё это примитивно, беспомощно, не нужно! И теперь сижу над экземпляром, и рука не поднимается. Не вписывать – нельзя, -- идти на войну – значит сорвать всю работу, вызвать кутерьму форменную, самой же пьесе повредить, а вписывать зелёные заплаты в чёрные фрачные штаны!.. Чёрт знает, что делать!»  Слава богу – сейчас, через много лет после смерти великого писателя – созданное им, в том числе и драма о Мольере, печатается в первозданном виде, так, как это было задумано и
осуществлено Гением, и мы, читая, входим в подлинно булгаковский Мир. Мне хотелось бы более подробно рассказать о конфликте руководителя МХАТа Константина Сергеевича Станиславского и Булгакова. Станиславский заявлял: «Не вижу в Мольере человека огромной воли и таланта. Я от него большего жду. Если бы Мольер был просто человеком… но ведь он – гений. Важно, чтобы я почувствовал этого гения, не понятого людьми, затоптанного и умирающего… Человеческая жизнь Мольера есть, а вот артистической  жизни – нет».
                << К этому времени ряд  исправлений уже был сделан по требованию Главреперткома, -- пишет крупный отечественный театровед Анатолий Смелянский.  В частности, изменено название ( об этом я говорю и в другом месте моей работы – пожалуйста, не воспринимайте это с досадой, как не нужные повторения! – В. К.) ; переделан конец пьесы, там, где говорится: «Причиной этого (т, е. болезни и смерти Мольера – В. К.) явилась судьба» (из записи Лагранжа в дневник); после замены  получилось, якобы причиной смерти Мольера стала «немилость короля и чёрная Кабала». Были внесены и другие, более мелкие исправления, свидетельствующие о вкусе чиновников     (без промежутка)
Главреперткома и их бдительности. Театр, в свою очередь, потребовал гораздо больших изменений в тексте, которые, по словам Е. С. Булгаковой, злили писателя ещё более, чем вычерки Главреперткома (это уже звучало в моём булгаковсом цикле; но – протягиваю ниточку дальше:               
                В уже цитированном… письме к П. С. Попову Булгаков писал: «В присутствии актёров (на пятом году!) он (Станиславский – примеч. Ольги Рыковой) стал мне рассказывать о том, что Мольер – гений и как этого гения надо описывать в пьесе. Актёры хищно обрадовались и стали просить увеличивать им роли. Мною овладела ярость. Опьянило желание бросить тетрадь, сказать всем: пишите вы сами про гениев и про негениев, а меня не учите, я всё равно не сумею. Я буду лучше играть за вас. Но нельзя, нельзя это сделать! Задавил в себе это, стал защищаться». В результате возникли многочисленные вставки в текст пьесы «Мольер» -- так появилась вторая редакция пьесы, значительно отличавшаяся от первой авторской редакции. >> Так она и была сыграна на сцене МХАТа. Но о постановке --– позже.
               
 И всё-таки Мольер показан не только как человек.  Снова обратимся к размышлениям отечественного  театроведа Анатолия Смелянского. Вот что он пишет о пьесе «Кабала святош»: 
                << Подлинное и единственное жизненное пространство Мольера – его театр, его искусство. Театральную тему автор «Кабалы святош» ведёт средствами романтической драмы, отвечающими его идеалу свободного театра. Сценическое пространство противостоит королевскому дворцу, мраку подвала, в котором заседает Кабала, собору, полному ладана, тумана и тьмы, наконец, убогому жилищу самих актёров, жалкому реквизиту бродячей жизни, только что оторвавшейся от балагана и повозки. Сцена  «приподнята над  уборными», мы видим сцену и зал одновременно, на их таинственном стыке по линии рампы. Сцена парит над залом как некое одухотворённое живое существо. Театральное пространство открывается в своём преображающем могуществе. Комедиант выходит на подмостки, как на бой: «Мольер поднимается на сцену так, что мы видим его в профиль. Он идёт кошачьей походкой к рампе, как будто подкрадывается, сгибает шею, перьями шляпы метёт пол». «Комедианты Господина»
оказываются не только слугами и лакеями короля, но и выразителями неведомой им самим  высшей творческой воли, которая скрыта в отважной игре в освещённом пространстве. <…>
                Мольер в жизни будто проигрывает сюжет из собственной пьесы, и эта тонкая и странная игра заполняет драму вплоть до финала. Когда заканчивается роковой спектакль, «последняя свеча гаснет, и сцена погружается во тьму. Всё исчезает. Выступает свет у распятия. Сцена открыта, темна и пуста». Тёмная и пустая сцена – знак смерти, небытия, уничтожения. Именно так в конце концов оборачивается в «Кабале святош» тема театра, смысл его праздничных огней, оглушительный раскат смеха тысячи людей, наполняющих тёмный простор зала.
                Театральная тема в пьесе неотделима от темы писательской. Насколько актёр, движимый высшей силой, играет и подчиняет игре свою человеческую судьбу, настолько драматург становится  в каком-то смысле рабом им сотворённого.  Жизнь Мольера – в булгаковской версии – имеет смысл и оправдание только в связи с «Тартюфом»: нет той цены, которую писатель не заплатил бы, чтобы написанное не было уничтожено.  Обязательства перед не рождённой  на сцене пьесой оказываются превыше всех иных обязательств автора «Тартюфа». «Пьеса из музыки  и света» есть пьеса о неодолимости творческого начала жизни в его бесконечном и неразрешимом споре с «Кабалой святош», будь  это религиозные фанатики XVII  века или «комсомольцы 20-х годов (П. Марков в своё время передавал гулявшую по Москве фразу Сталина в связи с запретом «Бега»: «В «Беге» я должен был сделать уступку комсомолу» >>  (это Смелянский цитирует В. Гудкову). Перед этой цитатой – из Смелянского – я говорил о претензиях к пьесе К. С. Станиславского. Вернёмся в 1931 г. Пока Булгаков сделал изменения в пьесе, рекомендованные Главреперткомом.
                После того как требуемые изменения в пьесе были сделаны и название, в угоду Главреперткому было изменено, Булгаков 12 октября 1931 г. заключил договор с Ленинградским Большим Драматическим Театром (ныне – БДТ им. Товстоногова) на постановку «Кабалы святош», а 15 октября писатель заключает такой же договор с МХАТом. 14 марта 1932 г. БДТ  известил Булгакова о том, что он отказывается от постановки. Почему

отказался БДТ? Да просто в ленинградской прессе стал выступать известный в то время драматург Всеволод Вишневский, который писал 11 ноября 1931 г. в «Красной газете»: « …Зачем тратить силы, время на драму о Мольере, когда к вашим услугам подлинный Мольер. Или Булгаков перерос Мольера и дал новые качества, по-марксистки вскрыл «сплетения давних  времён»? >>.  В письме П. С. Попову, своему другу и, в будущем – первому биографу, -- Булгаков так охарактеризовал автора этого литературного доноса (т.е. Вишневского): << Внешне: открытое лицо, работа «под братишку», в настоящее время крейсирует в Москве». Много позже в  романе «Мастер и Маргарита» Вс. Вишневский был спародирован в образе критика – конъюктурщика  Мстислава Лавровича, сыгравшего зловещую роль в травле гениального Мастера. Для Вишневского Булгаков был не только идейный противник, но и опасный конкурент (в коммерческом смысле), чьи пьесы «Кабала святош» и другие грозили вытеснить из репертуара произведения (пьесы «Первая Конная», 1929 г. и «Оптимистическая трагедия», 1933 г.) «братишки моряка».